НА СУШЕ И НА МОРЕ 1968

Сейнер не выгребал против ветра. Его сносило к берегу. До бухты Сомнения оставалось около семи миль.

— Заходить будем с рассветом, а сейчас отдать якорь! — распорядился капитан, становясь к штурвалу. — Стравишь две смычки кормового. Ляжем в дрейф.

Затарахтела лебедка. Дробно застучали о клюз звенья якорной цепи. Выбросив пятьдесят метров, якорь закрепили: если глубина уменьшится, якорь ляжет на дно и удержит судно.

Глава 4

С рассветом сейнер продолжил плавание. Шторм не утихал. Капитан. напряженно вглядываясь в береговую полосу, пытался сквозь редкие просветы в тумане и снеговых зарядах отыскать вход в бухту Сомнения.

— Дмитрий Иванович, — окликнул Сазанова стоявший у штурвала помощник, — в воротах бухты риф.

Сазанов закурил и вместе с дымом выдохнул.

— Держись фарватера!

В горле бухты море кипело. Берега, скалистые с правого борта и пологие с левого, были ограждены каменной грядой, против которой выступал одинокий риф. Волны, обгоняя друг друга, били об этот естественный мол, раскраивали на его острие свои тугие хребты и текли дальше вспененной сумятицей. Черные, гладко обточенные валуны с покрытыми морской капустой лбами то скрывались под водой, то обнажались. Сейнер входил в бухту, оставляя риф с левого борта. Сколь ни искусно вел Сазанов судно, все же дважды огромные волны накрывали сейнер. Раскололо стекло в иллюминаторе, и вода проникла в машинное отделение. окатила с головы до ног механика. Едва Кузнецов успел включить помпу, как звякнул телеграф и указатель остановился на «полный». Механик прибавил оборотов. Сейнер развернулся вправо. Стрелка перескочила на «малый». Качать стало меньше.

— Стоп!

На какое-то мгновение шторм разогнал туман и показались очертания горы со странной расщепленной вершиной, напоминающей куцые рога молодого оленя.

— Отдать якорь! Вытравить до жвака-галса! Двигатель не глушить! — скомандовал капитан. Увидев подымающегося из кубрика Нечепорюка, спросил: — Как, товарищ геолог, будем выгружаться? — но тут же сам себе ответил: — Ни черта не выгрузишься, пока не стихнет и не развиднеется. Пошли вниз!

Спустившись в кубрик, Сазанов послал Пестерева за тушенкой к ящику с расхожими продуктами.

— Как в космосе! Мельтешит — ничего не разберешь, — сообщил, возвратившись с консервами, Пестерев.

На вахте Рублев. Он стоял за штурвалом, расставив ноги в кожаных сапогах и распахнув плащ. Тут же находился и Амелькот. Его мучила тошнота. Судно окружала серая, мятущаяся мгла. Рублев время от времени включал прожектор. Сноп света не в состоянии был пробить снежную массу и уже в нескольких метрах расплющивался в белую лепешку. Не удалась попытка ориентироваться по ревуну. Эхо не отвечало: вой сирены сразу же завязал в сырой хляби. Прошло еще с полчаса. Юго-западный ветер переместился к югу. Теперь он врывался в ворота бухты и, как в чаше, крушил среди хребтов.

Сазанов все же долго не усидел в кубрике, поднялся в рубку, стал вглядываться в туман.

— Придется отдать второй якорь, — вслух подумал он. — Если будет сносить и дальше, то…

Все понимали, чего не досказал капитан: судно может оказаться на камнях. Из переговорной трубки раздался свисток. Вызывал механик, просил капитана спуститься в машинное отделение. Через несколько минут капитан возвратился. С ним был и Кузнецов.

— Позвать всех сюда! — распорядился он.

— Вот что, товарищи, — серьезно проговорил он, когда все собрались в рубке. — Сложность обстановки вам объяснять не нужно. Понимаете сами. Я проверил сейчас горючее. Его хватит только на сутки. Останавливать дизель нельзя: якоря не удержат, нас погонит на скалы. Единственный выход, пока есть горючее, попытаться пройти в бухту Лаврова. Там надежное укрытие…

Плыть тридцать миль против ветра в бушующем море! Тридцать миль! Когда тридцать метров грозили гибелью. Это понимали все.

— Либо, — капитан повысил голос, — где-то здесь выбрасываться с судном на берег. Я хочу знать ваше мнение.

Рублев, в задумчивости потирая заросшие седой щетиной обветренные щеки, смотрел в мечущуюся за толстым стеклом непогодь. Опустив большое медно-желтое лицо, следил за всеми исподлобья Дабанов. Бесстрастно-каменным казалось лицо Амелькота. Серенко растерянно глядел на Нечепорюка, который стоял, недоуменно приподняв плечи, как бы говоря: «Вы моряки, поступайте, как находите лучше».

— Бросьте, капитан! — Пестерев рубанул воздух рукой. — Тоже скажете слово: «выбрасываться!» Это, сами знаете, последнее дело. Погубим судно. Сядем на камни, как на борону, и конец. Пошли в Лаврово! Там и солярка есть на рыбозаводе.

Взволнованность матроса, казалось, пробудила всех.

— По-моему, капитан, нам лучше все же стоять на двух якорях и подрабатывать на малых оборотах, — высказался Кузнецов.

— А сколько еще придется штормовать, тебе известно? — возразил Рублев. — Кончится горючее, и тогда, считай, первый же риф наш.

— Пожалуй, все же надо идти в бухту Лаврова, — медленно ответил Дабанов. — Не удастся выбраться, не утихнет шторм, пока у нас есть горючее, будем ждать. А кончится — попытаемся выброситься.

— Решено! — заключил капитан. — Все по местам! Рублев, Пестерев, поднять якорь! Свободные от вахты и пассажиры вниз! — И когда это было выполнено, новая команда: — Полный вперед! Выжимай, Сережа, что можешь, — крикнул капитан в трубку.

— И так больше нормы, Дмитрий Иванович, — отозвался механик. — Шестьсот двадцать оборотов…

Сейнер зарылся в высокой волне. Вода прокатилась по палубе, обдала Нечепорюка, стоявшего возле квадратного люка — входа в машинное отделение. Геолог спустился в люк и, придерживаясь за поручни, захлопнул тяжелую металлическую крышку. После эпизода с фотографией ему не хотелось идти в кубрик, встречаться с Серенко.

Около одиннадцати часов утра сейнер, преодолевая с трудом ветер и накаты, начал огибать восточный мыс бухты. Рублев, отстояв вахту, спустился в кубрик. Сбросил сапоги и, как был в свитере и брюках, лег отдыхать. Но сон не шел. Рядом ворочались Дабанов, Амелькот. Чтобы не выпасть, они и во сне не переставали хвататься за борта коек.

Сейнер кренило, подбрасывало.

В кубрик ввалился Пестерев.

— В горло вошли! Ветер в борт. Кэп за штурвалом. Злой как черт. И меня и этого глазастого техника из рубки выгнал. Я сюда, а геолог в машинное, погреться.

Судно бросило вниз.

— Под волну заглядываем, — встрепенулся Пестерев.

— Разобьемся! — вскочил Амелькот.

— Не скулить! — оборвал Рублев и тут же почувствовал, что сейнер начал подниматься. Выше, выше! И вдруг удар в левую скулу. Судно получило сильный крен. Еще удар, и опять в левый борт. Перед глазами Рублева все закрутилось.

Глава 5

На следующий день Вера поднялась раньше всех и стала торопить мужчин скорее идти на берег.

Но Краев, как это делал каждое утро, уселся с безопасной бритвой перед зеркалом и, подперев изнутри языком худую щеку, принялся тщательно водить по ней лезвием бритвы.

Впервые за все время совместной работы Веру огорчила аккуратность Краева. Обычно она восхищалась подтянутостью старшего геолога, которого никогда не видели небритым, в помятой одежде. У Краева даже в рабочей полевой куртке всегда лежал чистый носовой платок. Шил их он сам и размерами вдвое больше обыкновенного. Когда шли в гору, Краев из-за больного сердца делал передышки чаще других. Остановится, вынет из грудного кармана платок, схожий с полотенцем, вытрет лицо, шею. Затем аккуратно сложит и сунет обратно в карман, поправит рюкзак, одернет куртку и, тяжело дыша, продолжает путь.

— Кто вас здесь видит, для кого вы прихорашиваетесь? — как-то в сердцах сказал ему Солодов.

— Для себя, — спокойно ответил Краев. — Если б держался по-иному, меня, вероятно, на этом свете уже не было…

И Солодову и Вере стало понятно, что имел в виду Краев. Он пятнадцать лет провел в лагерях по клеветническому навету…

Кончив бритье, Краев долго умывался, чистился. Когда он выходил из палатки, то Солодов, сравнив на свету свой изжеванный костюм с аккуратной курткой старшего, честно признался:

— Поймал себя на мысли: завидую вам, Константин Николаевич.

— А я вам, Коля. Точнее, вашей молодости.

Мглистый туман со снегом закрыл все — горы, бухту, горизонт. Форму и цвет имело лишь то, что было под ногами, рядом. Геологи спустились с террасы к морю, вышли на ровный, утрамбованный отливом пляж и разошлись в разные стороны.

Вере и Солодову сразу же попался мокрый фанерный ящик, присыпанный песком. Солодов схватил камень и отбил крышку.

— Галеты! — обрадовался он, поковырял раскисшую бумажную упаковку, сунул галету в рот. — Солоновата.

— Как ты можешь сейчас думать о еде? — возмутилась Вера. — А если это с разбитого судна?

— Фантазируй. Просто где-то смыло с палубы. Шторм-то какой был.

В полукилометре они наткнулись еще на два ящика: один с маслом, другой с консервами.

— Смотри как нам везет! Словно по заказу! Больше я не ем никакой капусты, никаких ракушек!

Веру находки встревожили еще больше. Перед ней почему-то вдруг возникло лицо Владислава Серенко. Оно промелькнуло серией кадров. В первый день знакомства — удивленно и растерянно глядящее на жеребенка (с олененком спутал, вот чудак), лицо застенчивого Владислава, которого она, начальник отряда, сразу же взяла под свою опеку. Затем в маршруте. Владислав стоит на скале, довольный, сияющий, что-то кричит и машет руками. Размахнулся — и к ее ногам шлепнулся кусок породы.

— Неужели? — схватилась она за лупу. Сбросила рюкзак и полезла наверх. Скалистая площадка, на которой стоял Владислав, была испещрена жилками ярко-вишневого цвета. — Это же киноварь. Влад! Ты нашел ртуть! — И она в порыве радости обняла и поцеловала его.

В тот вечер случилось еще одно событие. К ней в палатку заглянул Краев. Чувствовалось, что он навеселе. Подошел вплотную, сказал:

— Может, хватит, Вера?

— Вы о чем, Константин Николаевич?

— Давай выходи замуж за Нечепорюка. Ведь знаешь же! он любит тебя.

— Что, что?

— Мы решили свадьбу вам сыграть.

— Это кто же «мы»?

— Ну я…

Вера рассмеялась, хотя ей и не было смешно. Когда-то Нечепорюк ей нравился, и, может быть, до приезда Серенко такое предложение ее заставило бы задуматься, но…

— Не пойдешь за него? — продолжал Краев. — Свою дочь сосватаю. Весною сюда приедет с матерью… Жена-то за мной в ссылку поехала. Декабристка! Другие от мужей отказывались, бывало такое, а моя верила в меня… Ну как, пойдешь за Нечепорюка?

— Отстаньте от меня со своим сватовством! — вскипела она и отвернулась.

Нечепорюк, узнав о сватовстве, обиделся на Краева, но еще больше, пожалуй, на Веру.

Внезапный гул над головой оборвал раздумья Веры. Она вскинула голову, пытаясь увидеть в клубящемся тумане самолет, но звуки больше не повторялись.

Навстречу с необычайной торопливостью шел Краев со спасательным кругом в руках. Вера подбежала, прочла на круге надпись: «Боевой».

— Где вы его взяли?

— Нашел на берегу. Видать, с судном приключилась беда, — тяжело дыша, ответил Краев.

— Жаль, обшивка внизу сорвана, порт приписки неизвестен, — добавил Солодов.

— По-моему, «Боевой» есть в Олюторском рыбокомбинате.

— Верней, был, — поправил Солодов.

До палатки шли молча. Солодов также молча сложил в углу находки. Краев, отдышавшись, уселся возле печки.

«Что могло случиться? — гадал он. — И как нарочно, пропал Нечепорюк с Серенко. Им бы уже пора вернуться…»

Несмотря на тяжелый, несговорчивый характер Нечепорюка, доставлявшего немало огорчений окружающим, Краев все же относился к нему по-особенному тепло. В свое время по ходатайству Нечепорюка Краев был расконвоирован и назначен коллектором, а после реабилитации сразу переведен на должность старшего геолога.

«И почему я думаю о нем как о покойнике, вспоминаю только хорошее? — рассердился на себя Краев. — Всыпать бы ему следует: не завез вовремя продовольствия. Дотянул до штормов…»

— Константин Николаевич, — тронула Вера Краева за плечо, — садитесь, закусите.

— Благо сегодня есть хоть чем, — поддержал Солодов, накладывая на галету кусок сливочного масла и вторым «этажом» говяжью тушенку. — Хорошо! Бодрит! — фыркнул он, запивая бутерброд кипятком.

Глава 6

Опрокинутый волной сейнер еще раз встряхнуло, и он начал погружаться. В кубрик через рубку прорвался поток воды. Плафонная лампочка, описав траекторию, ушла под воду и тут же погасла. Из камелька, оказавшегося вверху, посыпались искры, раскаленные угли. Зловещее клокотание воды, шипение гаснущих углей, стоны, ругань ошеломленных внезапностью людей наполнили кубрик. Цепляясь за что попало, наталкиваясь друг на друга, люди на ощупь отыскивали опору, вставали на ноги.

Вода быстро поднималась, вытесняя воздух. Вот она по колено, по пояс, но грудь. Когда доверху оставалось три четверти метра, подъем воды прекратился. Образовалась воздушная подушка: давление воды и оставшегося в помещении воздуха сравнялось.

Вначале никто не чувствовал ни страха, ни холода, ни ушибов — все притупила внезапность случившегося. Первым осознал весь драматизм положения Рублев, зажег спичку — папиросы и спички он всегда носил в шапке. В неверном свете потрескивающего огонька вода, наполнявшая кубрик, казалась тяжелой и черной, как мазут, из которого поднимались бледные лица помощника, Пестерева, Амелькота.

— Кто последним видел капитана? — спросил Рублев.

— Он меня на руле сменил, — ответил Пестерев.

— Значит, остался в рубке. — Голос Рублева дрогнул.

— А что там гадать? — Пестерев ринулся к трапу, набрал полную грудь воздуха и, не раздумывая, нырнул.