НА СУШЕ И НА МОРЕ 1968

— Возвращаться?

— Геолог дважды по одному месту не ходит. — Нечепорюк подтянул голенища сапог и двинулся напрямик, через ручей, в тундру.

— Мне сказали, что по берегу есть дорожка, — заметил Владислав и в ответ услышал новую сентенцию:

— Это люди по дорожкам, а геолог — стороной.

Перебравшись через ручей, Нечепорюк снял сапоги и перекинул их Владиславу.

— Переобуйся и переходи вброд!

Лагерь отряда — две палатки — был пуст. Прибывших встретила ржанием приземистая толстая кобыла.

— Здравствуй, Маша, здравствуй! — потрепал ее по гриве Нечепорюк.

Отряд возвратился из маршрута поздно ночью. Серенко и Нечепорюк уже спали. На следующее утро Владислав проснулся первым. Выскочил из палатки и остановился пораженный: солнце, роса, снежная белизна зубчатых гор, зеркальная лазурь бухты… И тут из-за пушистого куста карликового кедрача выбежало грациозное животное. Оно растерянно остановилось на дрожащих ножках-спичечках и, выгнув шею, лупоглазо уставилось на Владислава.

— Олененок! Смотрите, олененок прибежал! — обрадованно закричал Владислав.

Палатки закачались. Из них выскакивали полуодетые геологи.

— Да нет, это жеребенок, — спокойно сказал старший геолог Краев. — Сегодня ночью Машка ожеребилась. — И позвал: — Маша, Маша!

Из кустов послышалось ржание. Но его тут же заглушил громкий смех геологов. Не смеялась лишь темноволосая девушка с цыганским лицом — Вера Дигай, начальник отряда.

Нечепорюк тут же согнал с лица улыбку, помял бурые от загара щеки и, взглянув исподлобья на техника, отправился к морю умываться.

Так началось их знакомство. Неважно началось…

Серенко покосился на Нечепорюка. Тот сидел, ссутулив костистые плечи, уткнув горбатый нос в воротник куртки, похожий на нахохлившегося северного орлана, и вдруг обернулся:

— Романтика, толкуешь? Вот он — океан. Посмотри какой! А его, Великого или Тихого, два десятилетия подряд лупцуют атомной и прочей доисторической дрянью.

— Почему доисторической? — не понял Серенко.

— А потому! Изобретение атомной бомбы — свидетельство того, что пещерность на нашей планете прекрасно уживается с цивилизацией. Чем не пещерность видеть во всяком изобретении прежде всего оружие. Помнишь школьную картинку, как дикари охотились на мамонта? Так вот и этот океан двадцать лет был мамонтом в яме, отданным на убой, на атомную отраву.

Из двери рубки высунулся Пестерев. Увидел геологов, широко улыбнулся, направился к ним.

— Греетесь в холодку? Ну и я с вами. Духотища в кубрике.

Серенко, не поднимая головы от газеты, потеснился, уступая матросу место.

— Слушайте дальше. «Есть тут нефть, золото, ртуть, сера, уголь. От нас, геологов, ждут уже конкретного — точных карт месторождений, подсчета запасов. Это крайне важно еще и потому, что горная промышленность создаст на Камчатке постоянный контингент жителей. Здесь построят города, а на гейзерах — тепличные комбинаты. Не понадобится завозить даже виноград и бананы».

— Пожалуйста, Владислав, не декламируй, — оборвал Нечепорюк. — Дальше Краев скажет, что купальные бассейны надо строить не в Краснодаре, а на Камчатке. Что Север пора благоустраивать…

— А мне, по-честному, даже нравится, что не все еще на земле благоустроено, — вмешался Пестеров. — Чувствуешь нужду в характере, в мускулах. — Матрос с хрустом потянулся и, вероятно, не зная, куда деть силушку, приподнял техника вместе с ящиком. — И плевать мне на бананы и винограды! — Пестерев грохнул широкой ладонью по капу. — Масштабы у нас! В рейс двинуться — от моря до моря, уток бить — полными лодками, рыбу ловить — тысячами центнеров. Вот она, селедочка! Видите, вроде светлячки по воде? Наш кэп здоров на фосфор ловить.

— Как это «на фосфор»?

— На такие вот огоньки. Кошельком охватит — и есть косяк. Сами зальем трюм и других еще позовем.

К сидевшим подошел Амелькот, съежившийся, с запавшими рябыми щеками.

— Холодно! Плохо. Спиртику бы…

— Ишь чего захотел. Да ты разве любишь его? — спросил Пестерев.

— А кто его не любит? — усмехнулся Нечепорюк.

— Да я, — отозвался Пестерев, сплевывая за борт. — По мне пусть хоть завтра закроют все водочные, а заодно и табачные заводы.

— Не по-государственному рассуждаешь, матрос, — возразил Нечепорюк. — От водки и табака большой доход.

— А может, ты не по-государственному рассуждаешь? На черта социализму пьянство и табачная вонь? И вообще, для чего существует водочно-табачная промышленность? Нужна она народу? Вот наш капитан Сазанов. Золотой человек! А бывало, раньше на берег с деньгами вырвется — и нет хорошего человека: остается горький пьяница. После запоя ни на кого глядеть не может, да и на него глядеть больно. Правление собралось уж отправлять его лечиться. Мы командой решили: не давать ему денег до конца путины, разве что на самое нужное. И вот держится уж год целый. А сколько здесь таких, которые сами по себе, без товарищеского глаза. Пьянствуют, пьянствуют, а потом за сердце хватаются, на камчатский климат сваливают. А при чем тут климат, спрашивается?

— Возможно, и с горя пьют, — заметил Нечепорюк.

— Грош цена горю, которое водкой успокоишь, — отрезал матрос. — Этих горемык сколько вон развелось! Как в романах Ремарка, по всякому поводу за рюмку держатся…

Громыхнула дверь рубки. На палубу вышел капитан Сазанов. Поднял голову, вглядываясь в клубящиеся вдали облака.

— Сегодня какое число? — спросил он, ни к кому не обращаясь.

— Двадцать девятое августа, — ответил Серенко.

— Ладно, — согласился капитан, рассматривая море, по которому рябила легкая зыбь. Чувствовалось, что эта тишина и ленивая зыбь не нравятся ему. — Пахнет штормом.

— Подуй, родной, дай выходной! — потянул носом Пестерев.

— Все дурачишься, Виталий? Ну-ну! — бросил капитан и возвратился в рубку. Остальные посидели еще с полчаса, толкуя о том о сем, но погода сразу изменилась. Посвежело. Надвинулись тучи. Посыпал мелкий снег. Все зашли в рубку.

У штурвала стоял Рублев. Впереди выступала громада мыса Грозного. Рублев, вглядываясь вперед, вдруг прищурился:

— Слева по борту корабль!

— Вижу, — отозвался капитан.

Встречным курсом шло пассажирское судно. Его вытянутый силуэт, белая надстройка, отведенные назад труба и мачты словно висели в тумане.

— Красавец! — Рублев потянул за «ревун», приветствуя корабль.

Раздался ответный гудок.

Еще несколько минут — и корабль, бесшумно скользя по волнам, растаял в тумане.

— Хорошо идет! — повернулся Рублев к капитану и осекся.

Сазанов стоял молча, тоскливо вглядываясь в клубящийся туман, туда, где только что растаял силуэт корабля.

Сазанов жил в Олюторке вот уж пятый год. Из команды сейнера только Рублев помнил его приезд. Сошел с катера мужчина в морском офицерском кителе без погон. В одной руке чемодан, на другой малыш, завернутый в одеяло, а позади, своим ходом, еще двое мальчиков.

«К кому бы?» — недоумевали рыбаки, работавшие поблизости.

— Где тут можно бы остановиться?

Рублеву показалось, что незнакомец обратился к нему.

— Ежели переночевать, то хоть и ко мне, — ответил он, глядя на посиневших от холода ребятишек, и повел приезжих в дом.

По пути офицер рассказал, что недавно демобилизовался и назначен к ним в комбинат капитаном на сейнер.

— Половина-то где? — поинтересовался Рублев.

— Задержалась. Отдыхает на Кавказе, — неохотно ответил приезжий.

Рублеву как-то расхотелось продолжать расспрашивать. И дома, когда его Мария Алексеевна, разматывая ребят, начала: «И как ваша супруга не побоялась отпустить таких малышей с отцом…» — Рублев метнул на нее такой взгляд, что она сразу же изменила разговор. Никто из олюторцев так и не видел жены Сазанова. Известно было, что капитан регулярно переводит ей деньги во Владивосток, но писем от нее не получает. Ребята воспитывались в интернате, и при любом удобном случае он вырывался к ним…

Мыс Грозный, мыс Крещенный огнем, бухта Ложных вестей, бухта Сомнения… — уж очень надо не доверять им, этим облитым льдами, вскинутым к небу берегам, чтобы надавать такие названия. Мореплаватель будто предупреждал того, кто придет сюда следом: «Зри в оба!»

— Бери мористей! — приказал капитан.

Рублев переложил штурвал. Сейнер стал отворачивать от берега. Глыба Грозного потонула во мгле.

— Полный!

Ударил порыв ветра. По воде пробежали вихревые трепетные елочки. Море лениво качнулось. Еще и еще раз. И тут же раскрыли свои зевы толстогубые океанские волны. Зашипели, засвистали, загрохотали…

— Всем вниз! — распорядился Сазанов.

— Как там на палубе? — спросил с койки Амелькот, еще раньше спустившийся в кубрик.

— Известно как. «Северные надбавки» повалили. Штормить начинает, — ответил Пестерев.

Амелькот и Пестерев стали гадать, утихнет или разыграется погода. Серенко, пристроившись на углу койки, что-то разглядывал в своей записной книжке.

— Амелькот! — послышался голос капитана. — Смени Рублева!

— Есть сменить! — Коряк свесил с койки босые ноги, стал быстро застегивать ворот фланелевой рубахи.

Рублев, спустившись в кубрик, принялся шуровать в железной печке.

— Чтобы долго не возиться, давайте, ребята, сварим на ужин манной каши с консервами, а?

— Пища для младенцев, — рассмеялся Пестерев.

— Как сказать. Мне в детстве манную кашу нечасто подавали, — возразил Рублев. — Нажимали больше на «шрапнель», перловку.

— Как же в такого дядю вымахал? С перловки?

— За счет сибирского воздуха. В мое время молодежь была не вам, нынешним, чета.

— Понятно, — перебил Пестерев. — В старину даже вода была мокрее. Что же касается сибирского воздуха — согласен. Крепкий. В этом году собираюсь с Людмилой в отпуск на Алтай. Покажу ее нашим.

Рублев засмеялся:

— Ну, Виталий! Любой разговор на свою зазнобу сводит. Вот прозовут тебя Милкой… Давно, когда я на действительной служил, был у нас командир Семенов, капитан второго ранга. О чем бы кавторанг ни начинал, непременно вставит: «А моя Маруся…» и так далее. Его все и звали Марусей. Как-то стою я на вахте. Рядом с нашим еще один корабль. На нем служил мой кореш. Увидел его, семафорю флажками: «Хотел пойти в увольнение, да Маруся дал пять суток без берега». Через пару минут ко мне на пост телефонный звонок. Я за трубку: «Вахтенный краснофлотец Рублев слушает!» А мне в ответ: «Еще десять суток без увольнения». Я спрашиваю: «Кто говорит?» — «Маруся…» Оказывается, командир заметил мои переговоры…

Сейнер сильно мотнуло, он пошел как по ухабам. И тут раздался авральный звонок, команда Дабанова:

— Всем наверх!

Ветер. Потоки воды. Непроглядная темень. В снопе яркого света прожектора, как в туннеле, возникали силуэты людей, мельтешили снежинки, появлялся и исчезал среди пенных гребней нос сейнера. Сквозь грохот шторма доносились обрывки команд капитана и его помощника. Беднягу Амелькота мутило от качки, но он мужественно боролся с недугом.

— Сбавить ход до малого! — буркнул в переговорную трубку капитан и велел Дабанову, стоявшему у штурвала, держать судно носом на волну.

Помощник чуть промедлил, и в тот же миг тяжелый вал ударил в борт, накрыл надстройку, людей, находившихся на баке. К счастью, они крепко держались друг за друга.

— Право, право на борт! — Капитан схватился за штурвал, помогал Дабанову. Нос сейнера покатился в сторону. Судно легло на новый курс, навстречу ветру, дувшему с моря.

— Так держать! Будем штормовать до утра, — распорядился капитан и велел всем спуститься вниз.

Промокшие, усталые люди набились в кубрик, жались к печке.

— Что это? — вскрикнул вдруг Пестерев, нагнулся и поднял с палубы фотографию. — Чья брюнетка, сознавайтесь? Видать, счастливая: ишь брови как срослись…

— Отдай! — подскочил Серенко, вырывая фотографию. Но все находившиеся в кубрике успели увидеть красивое, серьезное лицо девушки со сросшимися на переносице черными бровями. Нечепорюк вскинул на техника тяжелый взгляд. Густой румянец залил лицо Серенко. Он торопливо спрятал фотографию в записную книжку.

— Пестерев! — раздался из рубки голос капитана. — Время переговоров. Выходи на связь. Предупреди, чтобы завтра нас не ждали. Не успеем. Вернемся послезавтра к вечеру.

— Поспеем ли, Дмитрий Иванович?

— Должны. Позовешь, сам переговорю.

Пестерев нырнул в закуток, где стояла радиостанция, настроился, взял массивную телефонную трубку.

— Я — Олюторка. Слышу вас хорошо. Прием! — откликнулась база.

— Я — «Боевой», — обрадовался Пестерев. — Мы на траверзе мыса Грозного. Сейчас позову кэпа…

Но пока Сазанов сошел вниз, связь потерялась. И сколько ни возился матрос с настройкой, Олюторка не отвечала. Так и кончилось время переговоров.

— Ладно, завтра утром свяжемся, — и Сазанов поднялся в рубку.