НА СУШЕ И НА МОРЕ 1968

Все, что произошло дальше, заняло в жизни Пестерева всего несколько секунд.

Перебирая руками ступеньки трапа, Виталий уходил в глубину. На военной службе Пестереву приходилось выполнять учебную задачу — выходить из лежавшей на грунте «аварийной» подводной лодки. Но тогда на нем был гидрокостюм, шерстяное белье, а сейчас лишь тельняшка да свитер. Не это тревожило Виталия. Он твердо усвоил, что для выполнения такой задачи требуется хладнокровие, твердый расчет, решительность и уверенность в успехе.

Вот Виталий уже в рубке. «Выход на палубу слева», — сообразил он. Руки нащупали скобу… нактоуз… штурвал. «Здесь!» И в тот же миг рука коснулась головы капитана. Пестерев напряг силы, рванул за реглан, потянул капитана за собой. Где трап?

Гулко стучит сердце, к горлу подступил распирающий комок. С каждой секундой вода становится все менее податливой, твердеет… Последним усилием воли матрос вырывается вверх, в кубрик.

Рублев подхватил тело капитана, уложил на настил койки. Дабанов и Амелькот, мешая друг другу в темноте, подсунули под капитана одеяло.

— Голову поддерживайте. — Рублев начал делать капитану искусственное дыхание. Это было нелегко в тесном пространстве между койкой и нависавшим сверху полом. Рублева сменил Пестерев. У него получалось удачнее. Виталий энергично разводил руки капитана, сгибал в локтях и с нажимом опускал на грудь. Движения становились энергичнее, взмах сильнее. И вдруг Пестерев почувствовал биение пульса.

— Кажется, ожил! — Рублев шарил ухом по груди капитана, отыскивая сердце.

Послышался хриплый вздох.

— Ну, вот и очнулся, Дмитрий Иванович, — нарочито спокойно сказал Рублев, приподнимая капитана за плечи.

— Что у меня с глазами? — Сазанов поднес руки к глазам. — Ничего не вижу.

— Никто ничего не видит, Дмитрий Иванович, успокойся. — Рублев не решался сразу сказать капитану, что произошло, но Сазанов, протянув руку к краю койки, все понял, все вспомнил.

Когда Пестерев спустился в кубрик, Серенко, приоткрыв дверь рубки на палубу, попытался было проскочить в машинное отделение, но в этот момент сейнер накрыло тяжелой волной. Оглушенного техника отбросило обратно в рубку.

Хрупнуло смотровое стекло. Потоки воды с осколками плеснули в лицо капитану. Он невольно прикрыл глаза, оторвал руку от штурвала. Рядом очутился Серенко.

— Держи крепче! Носом к ветру! — крикнул Сазанов, не открывая засоренных глаз и торопливо стирая с порезанного лица осколки, но Серенко не слышал. Он вцепился в ручки штурвала и, широко раскрыв зрачки, уставился на вздымавшуюся перед сейнером новую волну. Она была очень высока, закрыв собой все: и море и гряду… Вал ворвался в незащищенное окно рубки, разворотил дверь, сбил с ног обоих рулевых, ударил Серенко головой о стенку и, бездыханного, вынес в море.

Произошло все это так молниеносно, что капитан не смог прийти на помощь. Полуослепленный, он повис на штурвале, пытаясь подняться. Сейнер развернуло бортом к волне и резко накренило. Судно не успело выпрямиться — тысячетонная масса обрушилась еще раз и опрокинула его.

Сейчас все эти подробности всплыли в мозгу Сазанова. Он тяжело вздохнул, схватился за сердце: сильная боль пронизала грудь.

— Рублев! — окликнул капитан.

— Есть! — отозвался боцман.

— Пестерев!

— Есть!

— Дабанов!

— Есть!

— Амелькот!

— Есть!

Обыденность переклички как-то всех успокоила. Сазанов еще раньше, по голосам, догадался, кто находится в кубрике, но использовал эту дисциплинарную формальность, чтобы дать понять команде: капитан на судне, его приказ — закон.

— Выходит, здесь нас пятеро, — подвел он итог. — Кузнецов и другой геолог были в машинном отделении. А молодой погиб… — И опять строго: — Штурман, заметь уровень воды и следи, наступает она или нет!

Все молчали. Было слышно только, как плещется вода о стенки кубрика.

— Чего ждать? Давайте выбрасываться! — внезапно заговорил Пестерев. Спасение капитана окрылило его. Виталий считал, что теперь он способен на все. Он даже пододвинулся к трапу, чтобы, получив разрешение, тут же нырнуть.

— Не торопись, Виталий, — возразил Рублев. — Чтобы пробить такую толщу воды, надо нырять с разгона, а какой тут разгон? Прижмет к палубе — и конец. — А про себя подумал: «Ну, он, может, осилит: парень бывалый. Может, удастся и Дабанову. Повезет, глядишь, и я выберусь. А остальные? Капитан плох, Амелькот не то что нырять, плавать не умеет». — Нет, надо ждать. Нас найдут!

— Самолет пошлют, отыщут, — подтвердил Дабанов.

— Если на море зыбь, с высоты нас не увидишь, — возразил Пестерев.

«Где искать-то нас? Никто не знает даже наших координат. Последняя связь с берегом была у мыса Грозного», — подумал Сазанов, а вслух бодро сказал: — Выберемся!

Все стали перебрасываться фразами. Каждый ждал опровержения своих сомнений, какого-то убедительного довода.

Пестерев вспомнил о гармонии. Вытянув руки перед собой, пошел искать. Гармонь плавала под койкой: вода, видимо, не успела проникнуть внутрь. Матрос бережно обтер ее рукавом, привязал вверху, к ножке стола.

Рядом плескался Амелькот: никак не мог устроиться.

— Давай пристраивайся повыше, на крышку стола садись, она не оторвется, — посоветовал ему Виталий. — Дышать будет легче: углекислый газ внизу скапливается.

Раздались глухие удары. Стучали из машинного отделения.

— Живы! — вырвался у всех облегченный вздох.

Кузнецов, придя в себя, не сразу сообразил, что происходит вокруг. Шумела, бурлила вода, пробивавшаяся откуда-то снизу. Переносная лампа на длинном шнуре, ранее висевшая над верстаком, сейчас плавала, кружась в потоке. Оглушительно ревел оказавшийся почему-то над головой дизель. Ящик с песком, прикрепленный к полу, тоже оказался наверху. В те несколько секунд, пока светила еще лампа, механик успел заметить Нечепорюка, державшегося за поручни трапа. Кузнецов встал на ноги, превозмогая сильную боль в голове. Он провел рукой по волосам — ладонь ощутила липкое. Он не успел даже осознать, что это кровь, как в углу у переборки вспыхнуло яркое пламя.

«Замкнулись аккумуляторы», — пришла страшная догадка. Механик, бредя по грудь в воде, бросился туда. Газы, пар разрывали легкие. Пожар под водой! Огонь пожирал кислород. Скорей, скорей! Аккумуляторы, все четыре ящика, выскочили из гнезд и повисли на проводах. Кузнецов схватился за них. По телу прошла судорога: ударило током. Тогда он локтем оборвал провода, и аккумуляторы упали в воду.

Нечепорюк оказался рядом и тушил горевшие масляные тряпки, обтирочную ветошь.

Огонь погас. Навалилась кромешная тьма. Вода продолжала клокотать, но уже несколько тише. Остановился и дизель. Кузнецову показалось, что он тонет, не теряя сознания. Чтобы избавиться от этого противного ощущения, шагнул к геологу.

— Это ты? — зачем-то спросил Кузнецов, будто бы кроме них здесь мог находиться еще кто другой. — Ну дела…

Механик и геолог стали рядом, прислонившись к остывающему корпусу дизеля. Кузнецов поймал в воде замасленный мешок и повязал им раненую голову.

Геолог тяжело вздохнул, спросил:

— Сегодня пятница?

— Пятница.

— Да, да, я знаю, — пробормотал геолог. — Сегодня пятница; поэтому смени на чашу кубок свой, а ежели все дни и так из чаши пьешь, удвой ее сегодня: священный этот день особо помяни! — Почему мне вдруг на ум пришли эти стихи?

— Тут не до стихов, — отозвался Кузнецов. — Давай бить по корпусу. Вдруг услышат нас.

— Кто? Рыбы? — мрачно пошутил Нечепорюк. — Сколько человек может выдержать без пищи?

— Смотря какой человек, — ответил Кузнецов. Но геолог не расслышал ответа. Он погрузился в свои мысли и будто бредил:

— Знаешь, я незаслуженно обидел одного человека, из-за чепухи. С тех пор и не дружим с ним.

— Ты брось грехи вспоминать. Исповедоваться вздумал? Я не поп, чтобы прощать твои прегрешения. Надо нам действовать, узнать, остался ли кто еще на судне. Искать станут — дадим знать о себе.

— Кто нас станет искать?

— Ты что, в выручку не веришь? — обозлился Кузнецов.

— Что значит веришь, не веришь? Кому не хочется верить в спасение. Надо только трезво на вещи смотреть, — спокойно ответил геолог.

Кузнецов возражать не стал, вслушиваясь в плеск воды, в легкое покачивание судна.

— Должно быть, к берегу несет. Ветер-то был с моря, — сказал он.

— Выбросит на камни, первая пробоина — и конец нам. Воздух сразу же уйдет.

— Смотря как ударимся. Может вынести и на песок. В удачу верить надо.

— Не верю я в фарт, — усмехнулся Нечепорюк. — Надо только на себя надеяться.

«Вот не повезло на компанию, — тоскливо подумал Кузнецов и представил себе лицо геолога — худощавое, с орлиным носом, темными грустными глазами. Был бы здесь Пестерев. С Витькой хоть словом можно перекинуться. Что-то не свистит он больше. Жив ли?»

Механик нащупал ногой какую-то железину. Окунулся, поднял — разводной ключ. Постучал в переборку. Прислушался. Оттуда раздался ответный стук, затем свист.

— Это паши. Слышишь, начальник? А ты говорил, — обрадовался Кузнецов.

Но геолога это словно и не касалось, он продолжал думать о своем.

«Говоришь, только на себя самого надеяться, сэр Нечепорюк? Вот ты многое собирался сделать, а что сделал? Главное-то в жизни сделал?» — с горечью думал геолог и сам себе ответил вслух:

— И ничего у меня не сделано!

— Так-то уж и ничего? — возразил Кузнецов. — Не верю тебе. Вот, помню, в детстве. Лет десять мне было. Плыл я по речке на бату. Знаешь бат? Долбленка, вертлявая, спасу нет. Ну и опрокинулся. Хорошо, за куст успел зацепиться. Только шапку унесло. Видел бы, как я горевал по ней: новая была. Понимаешь, жизнь спас себе — это будто бы так и надо, а шапку, ерунду, жалко. Вот и в тебе сейчас мелочность тоскует.

— Я вижу, рассудительный ты человек…

Снова навалилась плотная темнота.

— Эх черт, правая нога совсем замерзла, — пожаловался геолог. — Я только было собрался перемотать портянки, снял сапог, а тут и случись беда.

— Сапог надо найти. Пошли искать!

Долго бродили они почти по плечи в воде, шарили ногами — лезть с головой в воду не хотелось.

— Постой-ка, — вспомнил Кузнецов, — у меня в инструментах был старый. Берег для прокладок.

Механик заплескался где-то в углу.

— Нашел! Держи!

Нечепорюк пытался натянуть сапог, но он не налезал.

— Какой номер носишь? — спросил Кузнецов.

— Сорок второй. Только у меня высокий подъем.

— Ну ладно. Тогда на, бери мой, сорок третий, а я твой надену. — Механик, кряхтя и отфыркиваясь от воды, стянул под водой сапог, протянул его геологу.

— Спасибо, друг. В самый раз пришелся. Тебя как звать-то?

— Сергеем.

— А тебя?

— Владислав… — Нечепорюк помедлил и добавил: — Матвеевич.

— Понятно. Ну а теперь, Матвеич, давай помолчим, побережем свои силы.

Механик ошибся: в такой обстановке думы про себя тягостнее мыслей вслух. Нечепорюк первый не удержался. Заговорил:

— Мало мы с тобой пожили, Сергей.

— Это почему же «пожили»? Я еще жить не кончил. Рано отчаиваться, Матвеич.

— Пожалуй, ты прав, — как-то безразлично протянул Нечепорюк. И добавил совсем о другом: — А в прошлом году в это время я в Сочи отдыхал. Персики ел. Благодать! Особенно вдвоем, из одного кулька…

Как мечтал он поесть персиков из одного кулька с Верой Дигай! Он и вез ей из Сочи целый ящик персиков. С Кавказа до Петропавловска хорошо — на ТУ-104 за сутки долетел. Пересел на другой самолет и за шесть часов добрался до райцентра. А тут — стоп: раньше чем через неделю транспорта в экспедицию не предвиделось. Ждать, — значит, из персиков получится каша. А он вообще не желал ждать. Он хотел видеть Веру, сказать ей, что сватовство Краева было дурацким и что он виноват, уехав не простившись.

В тот же день Нечепорюк раздобыл в раймаге в кредит резиновую лодку и отправился в плавание. Плыл, не замечая низкого неба, холодной воды, угрюмых голых берегов. Ящик укрыл плащом, а сам сидел на нем, греб, вдыхая слабый аромат южных плодов. Через два дня он добрался до лагеря, вытянул лодочку подальше на берег, взял ящик под мышку и направился к камералке.

— Здравствуйте! — громко сказал он, ставя ящик на стол. — Вот, привет из Сочи! Угощайтесь — персики!

Краев, Солодов, Серенко обрадовались, заулыбались, и лишь Вера, наклонившаяся над лотком с образцами, не повернула головы. Серенко моментально вскрыл ящик. Послышались восторженные возгласы. Нечепорюк взял несколько самых сочных, самых крупных персиков и положил перед Верой.

— Возьми, Вера. Я ведь тебе их вез, — тихо сказал он.