Приют для списанных пилотов

В это время трясущимися руками Руцкой в свое оправдание будет показывать журналистам автомат с заводской смазкой: дескать, смотрите, я из него не сделал ни одного выстрела, и просить их, чтобы его укрыли в каком-нибудь посольстве. В зал к депутатам пришел Хасбулатов, сказал свое последнее слово, спокойно и сдержанно попросил прощения.

— Многие не понимают, что в эти дни он был более русским, чем многие русские. Таким в России тяжелее всего. Жаль, что он не остановил Руцкого, — тихо обронил западный журналист.

«Союзный парламент сдали, я депутатов сдавать не стану», — сказал в марте Хасбулатов, когда ему, видимо, была предложена почетная отставка. Что ж, он был до конца с теми депутатами, кто голосовал за него и кто против. Сергей Бабурин, в темноте освещая текст фонариком, зачитал последний, самый трагический документ. «Обращение к гражданам России десятого чрезвычайного съезда народных депутатов. Мы, народные депутаты России, подчиняясь грубой силе, уходим с гордо поднятой головой», — говорилось в нем.

Депутаты потянулись к выходу. Думали, на этом поставлена точка.

Глава пятая

Автомат был еще горяч, дульный ствол жег шею, в тупой его твердости угадывалась раскаленная до озноба вечность. Торопливые руки омоновца шарили по телу, рвали, выворачивали карманы.

«Ищут оружие», — мелькнула вялая и никому не нужная мысль.

Еще несколько секунд назад мне казалось, что самое страшное позади. Перебежав открытую, простреливаемую насквозь улицу и очутившись в полутемном московском дворе, я хотел было облегченно вздохнуть, но короткий, из-за дерева, удар прикладом уложил меня на асфальт.

«В рожке кончились патроны, — догадался я, — топтать будет». И, словно в подтверждение, я получил тяжелым ботинком в бок. Вместе с выкриком изо рта вылетели обломки зуба, в голове мелькнуло: «Сейчас добьет». Но тут близко, откуда-то с крыши дома, раздался выстрел, и едко пахнувшие гуталином ботинки омоновца вдруг забухали в сторону.

Я вскочил на ноги, рванул за угол дома и чуть не напоролся на группу похожих на «марсиан» людей в серой пятнистой форме. Они укрылись за стенкой выложенного из кирпича детского городка и стреляли куда-то вдоль дома.

Я понял: еще секунда, — меня заметят, и на этот раз патроны на меня найдутся. Слева у стены я на бегу поймал глазом наполовину закрытую решеткой подвальную яму с темным запыленным окном. Упав на четвереньки, протиснулся под решетку, подошвой выбил стекло. Сверху застучали пули, с фасада в яму посыпалась штукатурка.

«Заметили! — мелькнуло в голове. — Услышали звон разбитого стекла».

Я торопливо свесил ноги в холодную темноту окна. Ноги не доставали пола, в пальцы врезалось стекло. Ища опору, я торопливо шарил по стене туфлями. Но, услышав наверху топот, разжал пальцы и полетел вниз.

Темнота ударила чем-то сбоку и отбросила в сторону. Опрокидывая хлам, я упал на пол. Окно озарилось сверкающими вспышками, кто-то из омоновцев провел профилактику подвала. Огоньки выстрелов осветили бочку, письменный стол, пару стульев, старые картонные коробки и прочий отслуживший свой век бытовой мусор.

Стрельба и шум наверху стихли, но уже через минуту мелким ознобом заходил бетонный пол, донесся лязг танковых гусениц, и топот солдатских ботинок отдалился куда-то в сторону.

«Вроде бы цел. Пронесло», — подумал я, пошевелив ногами, и отполз в темноту подальше от окна. Наткнувшись на стену, стал осторожно ощупывать. Но уже через минуту понял: выхода нет. Ведущая в подвальное помещение дверь была заперта.

«Влип! — пронеслось в голове. — В окно нельзя, начнешь выбивать дверь — прибегут и пристрелят. В этой конуре можно пролежать долго. Надо сидеть здесь, чему быть, того не миновать».

Стараясь не шуметь, я протиснулся в угол между стенкой и столом, прикрыл себя попавшей под руку коробкой и затих. Напряжение последних дней дало о себе знать, через пару минут я задремал.

Разбудил меня шорох. Я пошарил в карманах и вдруг обнаружил: пропали диктофон и деньги, но коробок спичек оказался цел. Омоновец не успел выгрести его. Целы оказались и письма, которые перед выходом я положил в нагрудный карман.

«Слава Богу, хоть это осталось», — подумал я. Нет, я не огорчился и не удивился тому, что вытащили деньги. Поразила быстрота, с какой все было проделано, — сразу видно, профессионал. «Это надо же, так насобачился», — без особой злости заключил я и зажег сразу две спички. В углу промелькнула серая тень. «Крысы, — догадался я, — соседями оказались». Я поднялся и стал пробираться к окну. В оконном проеме и на металлической решетке плясали отблески большого пожара: это догорал Белый дом. До самой последней минуты, пока не вышли из здания, люди и не подозревали, что верхние этажи горят, разрывы танковых снарядов сотрясали дом, и многие опасались одного: выдержат ли перекрытия.

Раньше, приезжая в Москву, я всегда любовался этим зданием. Оно казалось мне белоснежным кораблем, который приплыл по Москве-реке и на секунду пристал к бетонной набережной. И вот этот корабль на виду у всего мира расстреляли, и он горит. Почему-то вспомнились слова Руцкого, сказанные на одной из пресс-конференций, о том, что Борис Николаевич закончил факультет не по строительству, а по разрушению зданий. Что ж, верно сказал: ломать — не строить.

Я пододвинул к окну бочку с намерением выбраться наружу, но тут за окном вновь раздались выстрелы.

— Не стреляйте, это ОМОН, — раздался охрипший голос. — Давайте на соседнюю улицу. Там из люка вылезла группа. Четвертый, четвертый, перехвати.

Мимо подвальной ямы гуськом пробежали серые, похожие на больших крыс фигурки людей. Ночью охота за людьми была в полном разгаре.

Я вернулся в свое убежище. Посидев немного, решил, что загибаться на холодном бетонном полу нет смысла. Пошарив рукой, отыскал у письменного стола ящички, выдвинул один. В нем оказались бумаги. Я постелил их на пол, затем выгреб бумаги из другого ящика и, положив под голову, вытянул ноги. Но задремать не удалось, болела щека, осколки зуба кололи язык. Я попытался устроиться поудобнее, но тут же дала о себе знать тупая боль в боку. Я не мог вспомнить, то ли от солдатского ботинка или уже когда падал в подвал. Но пуще всего болела душа, точно по ней прошлись сапогами. И я знал — это на всю оставшуюся жизнь.

Вновь неподалеку послышался шорох. Я выждал немного, достал спички, зажег. Крыса шмыгнула за коробки.

В ворохе лежащих на полу бумаг я вдруг увидел газету с портретом Ельцина. Борис Николаевич стоял в храме со свечкой у живота и смотрел куда-то вперед, точно спрашивая, все ли он делает правильно.

«Все правильно, — хмуро подумал я. — Один с „Искрой“, другой со свечкой».

Наверху послышались шаги — неуверенные и осторожные.

— Я туда уже ходил, там БТР, — донесся тихий голос. — Все перекрыто. Возле набережной светло — сцапают.

— Тихо, они сюда идут. Давай сюда, — звякнула металлическая решетка.

Я понял, что там, за окном, свои. Окно закрыла тень, и я скорее почувствовал, чем увидел: тем же путем, что и я, в подвал спускается человек.

— Ребята, не пугайтесь. Здесь свои, — негромко сказал я.

Ноги сразу же исчезли.

— Там кто-то есть, — раздался испуганный женский голос.

— Свои, свои.

Оконная дыра обозначилась слепящим лучом от фонаря. Он пошарил по стене, осветил меня.

— А, земляк! — удивленно и даже обрадованно донесся голос из темноты. — У тебя там спокойно?

— Как в склепе, — усмехнулся я. — Спускайтесь, пересидим. А то в темноте можно на пулю нарваться. Давайте я помогу.

Их оказалось трое. Двое мужчин и девушка. В одном из них я узнал знакомого депутата.

— Что наверху? — тихо спросил я.

— Лютуют. В здании еще кое-где отбиваются, но их кончают. Мы пытались по коллектору выйти. Там наших двоих люди из безопасности взяли. Они в здании были, сейчас на вокзалах пасут. Всех наших они в лицо знают. Мы едва успели в люк и в другую сторону. Здесь вылезли и напоролись на патруль. Пришлось ноги в руки и бежать. Не будь этого подвала, пожалуй, попались бы. Скажи, выход отсюда есть?

— Только через окно. Дверь заперта.

— Ничего, рассветет, что-нибудь придумаем.

— Серегу убили, — заплакала вдруг девушка. — Когда «Альфа» пришла и начала выводить депутатов, он зашел, его послали узнать, чем закончились переговоры. Я ему: «Брось автомат, пойдем вместе». Он мне: «Вас, может быть, и отпустят, а нам деваться некуда. Это наш последний бастион», — и пошел к выходу. В дверях остановился, глянул через плечо и, будто стесняясь, сказал: «А мне сегодня исполнился двадцать один год». И ушел. Я его потом видела. Лежит в коридоре у окна, ноги поджал. Мать его не переживет. Она у него одна.

— Сволочи! — выругался молчавший до сих пор парень. — Сколько русских людей загубили!

Нас взяли утром, когда мы выбирались из подвала и перебегали улицу. Остановили, поставили лицом к стене, обыскали, затем впихнули в автобус и привезли в отделение. Сменивший пьяную и озверевшую ночную смену дежурный офицер с рязанским лицом начал заполнять протоколы на задержанных. Что-то у него не клеилось. Он начинал писать, но, передумав, мял бумагу, бросал в корзину.

— Скажите, а как пишется: депутат или дипутат? — неожиданно спросил он у девушки.

— Депутат.

— С большой или маленькой буквы? — хмуря брови, еще раз поинтересовался земляк Есенина.

— Те, кто остались в Белом доме, — с большой, а кто ушел к президенту, те — с маленькой, — устало ответила девушка и отвернулась к окну.

— А-а-а… понимаю! Граждане, для революции надо было выбирать другое место. Сейчас Москва — воровской, коммерческий город. Здесь это безнадежное дело, — оглянувшись через плечо, назидательно проговорил милиционер, и вслед за шевелящимися губами его рука двинулась по чистому листу бумаги.

На стене, за спиной милиционера, висел плакатик: «Социалистические обязательства отделения милиции города Москвы». Пахло потом, табаком, винным перегаром, затхлостью казенного помещения. На душе была пустота. Казалось, жизнь закончилась в этой комнате, а все, что будет с нами после, не имеет уже никакого смысла.

Глава шестая

Ночной звонок оборвал тишину и, словно выжидая, завис где-то в темноте; сразу нельзя было понять, откуда он пришел — из глубины неспокойного сна или от входной двери. Отметая последние сомнения, звонок ударил вновь нетерпеливо и настойчиво.

В той жизни, что была до этого, нам так требовательно и нахально не звонили. Соображая, кто бы это мог быть, я соскочил с кровати, торопливо натянул брюки. Нет, друзья и знакомые так не звонят. Час назад, отсидевшись пару дней после расстрела Белого дома у своих московских друзей, я вернулся в свою служебную квартиру, помылся, выпил кружку чая и, махнув на все рукой, решил остаться дома.

— Не открывай, — шепотом попросила меня жена. — В городе такое творится…

Звонок прозвенел в третий раз, я подошел к двери, повернул защелку. На площадке стояли трое. Впереди один в черном плаще и синей рубашке с галстуком, за ним двое — в зеленых куртках. Наметанным взглядом я сразу понял — оперативники. Удостоверившись, что перед ним тот, к кому они пришли, «плащ» молча протянул бумажку.

Нет, это не был ордер на арест. В машинописной писульке, ссылаясь на распоряжение мэра и указ президента, нам предлагалось в трехдневный срок освободить занимаемое помещение. Подписи и печати в извещении не было.

Бумажку я брать не стал, сказав, что все понял, и попытался закрыть дверь. Тот, что в плаще, выдвинул вперед ногу.

— Возьмите. Не то пригласим понятых, — пригрозил он. — Вам же будет хуже.

— Хуже я уже видел, — буркнул я. — Не пугайте, пуганы.

Из дверей напротив выглянула соседка, я понял — не спит весь подъезд.

— Такие извещения всем раздаете? — ровным голосом, будто речь шла о чем-то постороннем, деловито спросил я.

— Нет, не всем. Тем, кто в списках.

— В-о-он оно как! — догадливо протянул я. — Удостоили.

Сам того не понимая, человек в плаще приоткрыл многое.

Еще несколько дней назад к нам на квартиру звонили люди из правительства, сладкими голосами предлагали жилье и работу, если я добровольно откажусь от депутатского мандата. Зная нерасторопность наших чиновников, я сообразил: за эти суматошные дни быструю сортировку на лояльных и нелояльных сделать было невозможно. Выходило, списки на выселение были заготовлены еще задолго до разгона парламента.

— Спокойной ночи, мужики, — стараясь не раздражать исполнителей чужой воли, тихо проговорил я. — У меня ведь дети. Завтра им в школу.

— Возьми, чего куражишься, — покосившись на соседские двери, все так же громко, но уже без угрозы в голосе проговорил «плащ».

«О такие бумажки — руки марать», — хотел сказать я, но, натолкнувшись на холодные глаза тех, что стояли за его спиной, промолчал.

— Вы позже прийти не могли? Или подождать хотя бы до утра, — сказала жена. — В конце концов есть же закон.

Увидев за моим плечом жену и ребятишек, «плащ» убрал ногу.

— Если боитесь начальства, бросьте бумажку в почтовый ящик, — сказала жена и захлопнула дверь.

На площадке потоптались, послышались шаги прочь, загудел лифт. Мы прилипли к окнам. У подъезда стояла милицейская машина, возле нее с автоматами прохаживались омоновцы.

— Какое они имеют право на зиму выселять людей! — с горечью проговорила жена. — Есть же закон, жилищный кодекс, который в конце концов никто не отменял. Почему нет решения суда?

— О каком законе ты говоришь! — воскликнул я. — Закон расстреляли из танков. Теперь мы вне закона. Впрочем, и они вне закона, — я показал глазами на милицейскую машину. — Поймут, да будет поздно.

Жена, оглянувшись на ребятишек, спросила:

— Что будем делать?

— Что, что. Собирать вещи! — грубо ответил я и пожалел — она не заслуживала такого тона. Из-за меня приехала сюда, насмотрелась, натерпелась за эти дни такого, что и в страшном сне не увидишь.

Мы сидели еще долго, каждый думал в свою сторону. Что делать дальше? Казалось, во всей квартире поселилась безысходность, не было и щелочки, чтобы спрятаться от нее. И страха не было. Он, наверное, бывает, когда теряешь все, но я знал, жизни нас не лишают, даже не арестовали, а всего лишь выгоняют из депутатской общаги, которая было ничем не лучше и не хуже других подобных московских общежитий. Уж добивать, так до конца — так решила победившая власть. Хотя, честно говоря, после Белого дома другого ждать не приходилось.

— Надо собрать самое необходимое и ехать домой, — решительно сказала жена. — Чего здесь высиживать!

— На какие шиши? — подумав немного, ответил я. — На одни билеты больше миллиона надо. Давай спать! Больше сегодня не придут, впереди три дня, что-нибудь придумаем. Ребятишек жаль, срываем среди учебного года.

Но уснуть в ту ночь нам так и не удалось. Где-то через час после отъезда милицейской машины, чуть наискосок от дома, на пустыре, изнутри загорелся недостроенный частный магазин. Некоторое время огонь сдерживали обитые тесом и жестью стены. Набирая силу и урча, пламя пожирало покрытые лаком внутренности, затем, нащупав слабые места, начало рваться наружу, в темное осеннее небо и потом, разом смяв шиферную крышу, взметнулось вверх, обдав нависший над ним тополь. Улица, окна домов были угрюмо темны, хотя в бликах огня за стеклами угадывались лица. Но странное дело, никто не спешил на пожар. Возможно, боялись комендантского часа. Почему-то не было обычных в таких случаях ни пожарных, ни милицейских машин — они появились, когда огню уже делать было нечего.

Через день после вручения извещений о выселении в дом нахлынули журналисты почти всех агентств мира: Си-эн-эн, Би-би-си, Рейтер, Асахи. Приехали и наши российские из НТВ.

У западного обывателя, привыкшего считать свой дом крепостью, начало портиться пищеварение от последних новостей из Москвы. Им могли внушить, что расстрел парламента — необходимая для демократии вещь, поскольку там засели отпетые фашисты и бандиты. Но поверить, что в депутатских домах засели уголовные дети и жены — нет, в это они отказывались верить. Как дали понять журналисты, простой люд целиком и полностью на стороне разогнанных депутатов.

Где-то к вечеру журналисты зашли к нам. Жена собирала детские игрушки. Гости с некоторым удивлением осмотрели казенное жилье — видимо, под впечатлением от русской прессы у них было иное представление о депутатском житье-бытье. Писали — хоромы, а тут — голые стены.

Потеряв интерес к московской квартире, да отчасти и к своей судьбе, мы говорили и отвечали на вопросы журналистов скорее по инерции. Нас мало интересовало, изменят ли что их публикации. В тот момент само присутствие их рядом с нами, участливость означали больше. В накинутой и затянувшейся до упора петле это было как глоток воздуха.

«Эх, если хоть сотую долю такого понимания оказали бы они там, в Белом доме!» — с горечью думал я, слушая своих нежданных гостей.

— Чем вы собираетесь заниматься? — спросил меня, собирая фотопринадлежности, журналист.

— Вернусь домой, — подумав, ответил я. — Здесь все равно житья не будет. Попробую заниматься тем, чем занимался до этого, — летать. — И, вспомнив наш только что закончившийся разговор, кивнул на исписанный блокнот. — Если удастся, попробую издать книгу, кое-что я записал там, в Доме Советов.

— Хорошая мысль, — поддержал меня журналист. — Сейчас большой интерес к тому, что там происходило. Сделаете материал, позвоните. Я готов оказать вам всяческую помощь.

Я промолчал. Записки остались у меня в кабинете. Что с ними сталось — я не знал. Депутаты говорили, можно попросить разрешение, чтобы забрать из уцелевших кабинетов личные вещи.

«Надо бы съездить, — подумал я, — и скорее».

Упаковывать домашние вещи решили в картонные коробки. Нам подсказали — взять их можно на ВДНХ. Коробки выбрасывали на свалку из павильонов; желтые, легкие, плотные; в них везли в Россию разное заморское барахло. На мусорку, точно воронье, бросались с потертыми, изношенными лицами мужики и бабы, рвали коробки из рук, разбирали, укладывали стопкой.

Мы с попавшим под выселение соседом стояли поодаль и пытались понять, зачем так много коробок этим людям. Оказалось, для продажи. Коробки шли по тысяче рублей за штуку возле магазинов и вокзалов.

— И здесь своя мафия, — усмехнулся сосед. — Мы для них нежелательные конкуренты. Могут побить.

Чуть поодаль, с картонками на груди, стояли и, казалось, сонно и отрешенно смотрели на проплывающий мимо, несущий «Сони» и «Панасоники», шаркающий о мокрый асфальт тысячью ног, чем-то похожий на огромную гусеницу нескончаемый поток людей.

— Нет, ты посмотри, люди за них жизнь в Белом доме отдали, а им хоть бы что — жуют, точно не было ни стрельбы, ни трупов. Может, зря мы боролись, а? — схватил меня за руку сосед. — Может, тоже приляпаем себе на грудь плакатики. Мол, подайте членам расстрелянного Верховного Совета. Как думаешь, подадут?

— Скорее всего — поддадут, — мрачно пошутил я. — Конкурентов и здесь не любят.