Приют для списанных пилотов

Все возлагали свои последние надежды на армию, по старой привычке считая ее своей. Но откуда было знать, что в ней, как и во всем обществе, шли те же процессы; в армейской среде тон задавали распухшие и разжиревшие после Афганистана и распродаж армейского имущества в Германии барыги в форме. На любое обращение к армии они выдвигали свое безотказное в любых случаях условие — кто не кормит свою армию, тот будет кормить чужую.

Я вспомнил, как на первом и последнем офицерском собрании был умело спущен пар: офицеры потребовали от руководства России сохранения Советского Союза. Ставший министром обороны СНГ за угрозу разбомбить Кремль, где сидели гэкачеписты, Евгений Шапошников пригрозил отставкой, убежал со сцены, но недалеко — до ближайшей портьеры. Главком ВВС Дейнекин сказал собравшимся, что летчики покинут собрание, если офицеры не послушаются Шапошникова и Ельцина. Привыкшие к подчинению офицеры прекратили «базар». Доверили страну и свои судьбы бомберу. И Советская Армия с этого момента перестала существовать.

«Лучше быть стадом баранов, во главе которых стоит Лев, чем стадом львов, во главе которых стоит баран», — прокомментировала увиденное Сажи Умалатова.

— Борис Николаевич, скажите, армия вам предана? — картавя, вопрошал с экрана Олег Попцов.

— Я поднял зарплату в один и девять десятых раза, — ничуть не смущаясь, отвечал хозяин. — Они выполнят любой приказ.

Военные не возмутились. Нет, спокойно проглотили: начальству виднее. Как и повсюду, в армии восторжествовал принцип: «Утром деньги — в обед танки. Вечером деньги — ночью танки».

К тому времени в штабах сидели чиновники с наградными колодками не за взятие городов, а за выслугу годов.

Но как безнадежный больной верит в свое выздоровление, так и люди до последнего цеплялись за армию. Я не был исключением. Встречая в полутемных коридорах Сашу Коровникова, я непременно спрашивал его:

— Ну, как там армия?

— За армию я ручаюсь, — устало отвечал он. — Хотя чем черт не шутит.

— Придут, обязательно придут, — ответил я мальчишке и удивился своему голосу, в котором не было обычной уверенности.

Но паренек повеселел глазами, поблагодарил и, крутанувшись на месте, исчез в темном коридоре.

С особым чувством мы смотрели на оставшихся в блокированном доме женщин. Они безропотно переносили все тяготы, холод, антисанитарные условия. Спали на столах и стульях. И переносили все молча, без единой жалобы, как во время войны. И мужчины, глядя на них, подтягивались и, как мне кажется, становились лучше, проще и собраннее. Не все и не сразу они встали по одну сторону баррикад. Были сомнения, иллюзии, ошибки. Но они прозрели и сделали свой выбор. Как бы вновь для себя я открыл Валю Озерову, Лиду Шиповалову, Машу Сорокину, Зою Корнилову, Людмилу Бахтиярову, Нину Солодякову, Тамару Лета, Зою Ойкину, Наталью Прокофьеву, Розу Назметдинову, Любу Розбитову, Веру Бойко, Ольгу Чистых, Нину Медведеву, Тамару Пономареву, Светлану Горячеву, Майю Эттырынтыну, Ирину Виноградову. И еще многих и многих женщин из аппарата Верховного Совета, из обслуживающего персонала и тех, кто пришел на помощь защитникам Дома Советов.

Глава четвертая

Сжатая пружина должна была когда-то разжаться. Она сорвалась и ударила туда, куда ее направили — на прорыв блокады вокруг Белого дома. Собственно, здесь не надо было особых расчетов. Знали, пойдут туда, где сидят их товарищи.

Все произошло, как с быком на корриде: побитый, исколотый, обезумевший, он все равно бросится куда надо — на красную тряпку. Программа митингов известна, люди — накалены, а дальше, как говорится, дело техники.

Была еще одна заготовка — Останкино. Вот уже который день там ждут Анпилова. И патронов полные подсумки, и засады расставлены, а он не идет, то тут, то там возводит баррикады, заставляя омоновцев гоняться за ним по всей Москве.

Третьего октября митингующих повели куда надо. Ослабленные кордоны милиции толпа пробивала, как яичную скорлупу, и, набирая ход, шла к Дому. «Черемухой» и выстрелами в воздух ее уже было не остановить. Цель была обозначена на милицейских планах и внедрена в мозг тех, кто шел. Целых две недели понадобилось на это. Возле мэрии не посвященные в планы милиционеры начали вести огонь на поражение. Все это происходило на глазах Александра Руцкого, который кричал по радиопередатчику:

— Подлецы, что вы делаете?! Вы же убиваете людей!

Кому кричал и кто слышал — неизвестно.

Когда площадь перед Домом заполнилась людьми и всем стало ясно, что вот она, долгожданная победа, к Руцкому пришли в трофейных плащ-палатках и касках герои прорыва — Уражцев и Братищев, подсказали: «Пока люди не остыли — не медли, хватай Бога за бороду». Вот уж правду говорят: у глупого правителя все советники — мудрецы.

И он выскочил на балкон, стал кричать, чтобы люди строились в полки и направлялись в Останкино.

Эх, Александр Владимирович! Неужели ты не понимал: те люди, которые вели игру, учитывали твой вспыльчивый характер, любимым занятием журналистов было дразнить, сбивать тебя на пресс-конференциях. Они получали кайф, когда ты срывался и выходил из себя. Сделать это было легко. И здесь тебе показали красную тряпку. И ты клюнул…

После тебе в вину выставят все: свою трусость и подлость, собственное, теперь уже легальное, желание обманывать и брать чужое. Но самым большим грехом вороги посчитают: ты нарушил слово офицера. Народу внушили: тебя взял на службу хозяин. А рычать на хозяина — упаси Господь!

Все, что произошло позже, напоминало сон. Мы высыпали из своих комнат на балкон и смотрели, как на площадь со всех сторон стекается народ.

— У-хо-ди-те, у-хо-ди-те! — это тысячи людей после выступления Руцкого начали кричать омоновцам. И недавние хозяева улиц, бросая щиты, бронежилеты, побежали. Но еще оставался штаб в самой гостинице «Мир», по коридорам и комнатам носились перепуганные майоры и полковники. Почти весь американский персонал повис на стенах посольства. Смотрели, как на деле русские воплощают их планы.

Людская волна наотмашь ударила по гостинице «Мир» — туда, откуда шла стрельба. И понесли оттуда безоружных мальчишек, которые первыми добежали до главного входа. Их застрелили омоновцы и разбежались по дворам в сторону Садового кольца. Сидевшие в бэтээре солдаты пытались напугать толпу стрельбой из пулемета. Но парни запрыгнули на броню и закрыли смотровые щели. Пулемет затих. А вот желтый бэтээр, тот, с которого велась пропаганда, сбежал — запустил двигатель и скрылся в московских переулках. В считаные секунды гостиница была взята. Настал черед мэрии. Некоторое время толпу удерживал выстрелами бронетранспортер, но его смотровые щели ослепили куртками. Тогда началась стрельба по людям из окон. Машина вышибла двери мэрии, стрельба прекратилась, и, ломая стекла, милицейские чины стали выпрыгивать через окна.

Над главным входом взвился красный флаг. Тысячи и тысячи москвичей шли к Белому дому, рубили на куски спираль Бруно — на память, рвали на сувениры флаг с мэрии.

— Все! — радостно выкрикнул Макашов. — Теперь нет ни мэров, ни пэров, ни херов!

В воздухе витала победа. Люди говорили, что сегодня к ним спустилась сама Владимирская Божья Матерь.

Тут же на дороге формировалась колонна в Останкино во главе с Макашовым. Садились в автобус парни со щитами и дубинками. Светлого времени почти не оставалось. Наколовшись на шпиль гостиницы «Украина», осеннее солнце набухшей кровавой каплей катилось за дома. Разношерстная толпа двинулась по Москве, и было такое ощущение, что поехали не на смерть, а в соседнюю деревню на разборы со своими давними обидчиками. Через полчаса в воздухе появились вертолеты. Сделав круг, они ушли в сторону Кремля.

— Ельцина полетели вывозить! — раздалось в толпе. — Говорят, в Кубинке стоят наготове три самолета. Удерут за границу!

Возле восьмого подъезда меня окликнул знакомый голос. Я оглянулся и увидел иркутского авиатехника, который, до того как я стал депутатом, обслуживал мой самолет. Как он попал сюда — неизвестно.

— Что здесь происходит? — спросил он, оглядывая возбужденных людей.

— Как что, восстание против Ельцина!

— Ой, тогда надо отсюда драпать! — испуганно сказал он.

Я молча посмотрел на него и вспомнил, что минуту назад обнимался с другими земляками-иркутянами, которые несколько дней назад приехали специально защищать Белый дом. И они стали мне как братья, вернее, как сыновья.

Подумалось: все мы выросли в одной стране, читали одни и те же книги, смотрели одни кинофильмы — и такие разные. Но всю жизнь я буду помнить, как в вечерней тьме в коридорах и на лестничных ступеньках мы радостно обнимались с Николаем Бурляевым, Василием Беловым, Андреем Кривошапкиным, Ренатом Мухамадиевым, Михаилом Челноковым. В тот момент, говоря языком киплинговских героев, мы могли сказать: мы одной крови. А под балконом стихийно начался митинг. Я не знал, что в это время в Останкине началась бойня безоружных людей. Засевшие на крыше спецназовцы внезапно открыли по митингующим ураганный огонь.

Позже я узнаю, что жена была там. Ее спасет ветеран-фронтовик, сбив с ног на землю и укрыв своим телом.

— Чего стоишь, дочка, это же война! Убьют! — крикнул он.

Били прицельно, в первую очередь по тем, кто с кинокамерами и фотоаппаратами. Потом по мальчишкам. Убивали те самые «Витязи», которые дежурили в первый день возле мэрии. На этот раз они учинили ловушку для митингующих возле телецентра.

Из Останкина в Белый дом пришла машина с убитыми и ранеными.

— Нужна рация! Дайте нам рацию! — кричал парень. — В больницах отказываются принимать раненых! Сволочи, набили людей!

А люди не верили, что все кончено. Как свою единственную спасительницу ждали армию, верили, она не допустит расправы. Когда уже стемнело, один из руководителей Верховного Совета Валентин Агафонов, узнав, что в город движется Таманская дивизия, с балкона сообщил об этом и добавил: «Будем приветствовать наших славных воинов!» Но вскоре стало ясно: в Москву вошли верные Ельцину части. Первым об этом передал «Голос Америки». Что ж, они знали, что говорят. Через американское посольство и Генеральный штаб руководством Верховного Совета была сделана последняя попытка не допустить большого кровопролития. Но зверь уже почувствовал запах крови. Когда рассвело, люди увидели возле жилого дома одиннадцать трупов. Убивали ночью из бесшумных винтовок неизвестные снайперы тех, кто пытался уйти в город.

— Женщины, вы сделали все, что зависело от вас, уходите. Утром будет штурм, — сказал Александр Руцкой.

Но женщины не ушли. Обращаясь по радио, они пытались образумить силовиков. В ответ — сплошной мат. Женщины поняли: теперь у них была одна судьба со всеми. Вскоре, переползая через баррикады, пошли бронетранспортеры. В них сидели готовые убивать за хорошую плату пьяные наемники-котеневцы. Один из дежуривших на площади студентов пошел к ним и начал спрашивать:

— Ребята, вы за кого? За Верховный Совет или за Ельцина?

В ответ дрогнул пулеметный ствол и, как протыкают капусту вилы, так пули пробили студента, затем сидевших у костров его друзей. На площадь под пули из палатки вышел гармонист и заиграл «Варяг»:

Наверх вы, товарищи, все по местам. Последний парад наступает!

Узкая воронка пулемета с бронетранспортера выплюнула огонь, и гармонист упал, укрыв своим телом гармонь. Не убили фашисты, нашел он свой конец на площади посреди Москвы. Из кустов бросились к бронетранспортеру парни с бутылками, но их почти всех уложили на мостовой. Люди не верили, что вот так просто приходит смерть. Звенели разбитые стекла, любопытным, выглядывающим через окна, пробивали голову засевшие в высотных зданиях снайперы. Эти же снайперы стреляли и по солдатам. Убили двоих, и тогда вступили в дело танки. Снаряды прошивали насквозь стены, выбивали стекла, кромсали перегородки, на землю летели куски мрамора. Монстр начал отрабатывать похлебку.

Из-за домов, будто нехотя, выползло сухое октябрьское солнце, чтобы всем было лучше видно, как расстреливают и свежуют Россию. С этого утра в автобусах и метро прекратились разговоры о политике. Люди стыдливо отворачивались друг от друга, на их глазах творилась подлость, и они невольно становились ее участниками. За Москвой-рекой напротив Дома Советов находился Международный Красный Крест. Несколько дней назад мы с депутатом Владимиром Мандрыгиным посетили их штаб-квартиру, пытаясь привлечь внимание этой солидной организации, говорили, что в Белом доме есть раненые и больные, что защитники Конституции нуждаются в медикаментах. И не встретили ни малейшего понимания…

На Окружной дороге, возле Подольска, приняла бой шедшая на помощь Белому дому воинская часть капитана Остапенко. Увидев, что ситуация безвыходна, и не желая подставлять под удар ехавших с ним солдат, Остапенко застрелился. Но это станет известно позже. Последние надежды у защитников Конституции вспыхнули тогда, когда над городом закружили боевые вертолеты. Танки тотчас же прекратили стрельбу, знали — против вертолетов они голы. Вертолеты покружили и улетели.

Достоевский говорил: «Красота спасет мир». Но еще ни разу она себя не защитила. Более того, к ней всегда тянулись липкие, грязные руки, самое красивое всегда уничтожалось в первую очередь.

Товарищ Ельцин, не отступай, Товарищ Ельцин, о’кей, давай!

Откидываясь назад и прижимая к земле стальные гусеничные задницы, вновь заплевали огнем танки. Снаряд, еще снаряд! Есть приказ Черномырдина и Грачева стрелять. Наемные палачи-офицеры начали выполнять свою черную работу. Смята, расстреляна «Казачья застава».

Пули вытанцовывают гулкую свинцовую пляску на металлических сейфах, дырявят, казалось бы, прочные и надежные листы, ища жертву, суматошно мечутся и, обессилев, как в огромную детскую копилку, падают на дно. Бронебойные пули из снайперских винтовок прошивают сейфы насквозь, крошат на мелкие осколки люстры, глухо и смачно впиваются в дверные косяки. Одна из пуль отколола краешек цветочного горшка, вырвала отросток у кактуса. Он растопырил колючие ручонки и, покачиваясь, свесился через край.

— Заступились за народ — вот и расстреливают, — плача говорила старая женщина, укрываясь от пуль в простенке между окон. — Гармониста убили. Господи! Что на свете творится? Почему не доходят до Тебя молитвы наши? — Женщина на секунду замолчала, вытерла уголком платка глаза и, косо глянув на окно, добавила: — Не будет счастья в их домах. Поверьте мне, старому человеку.

Да, армия, на которую они с детства привыкли молиться, которую они призывали прийти и защитить, — пришла. Но это была чужая армия.

Накануне генерал Макашов, когда его остановили неподалеку от входа в Белый дом журналисты, усталым голосом говорил:

— Ситуация контролируется. Армия на нашей стороне. Милиция, — генерал сделал паузу, — ведь там тоже наши ребята, наши люди. Они стрелять в своих не будут.

Генерал не учитывал: в армии произошли огромные перемены. Тех, кто не стал бы стрелять, уволили. Комиссия, возглавляемая главным замполитом Советской Армии генералом Волкогоновым, поработала на совесть, постаралась вычистить всех «неблагонадежных», заставила уйти из армии и Макашова. В армии уже давно воцарилась самоедская психология чиновничества — убрали одного, освободилось место для другого.

А собственно, почему не будут стрелять? Что, не было примеров? Прикажут, заплатят как следует — будут.

Двадцать второго июня девяносто второго года, когда я хотел пройти через цепь солдат к Рижскому вокзалу, где шел митинг, меня остановил капитан-спецназовец, глянул мельком на депутатское удостоверение и со злобой процедил:

— Заворачивай, не то я за себя не ручаюсь!

— Что, будете бить депутата? — поинтересовался я.

— Какой ты депутат, тебя в Советском Союзе выбирали, — бросил капитан.

— А вы что, в Эфиопии родились? Кого бьете? Своих же.

Спецназовец закрутился волчком, заскрипел зубами. Не будь рядом людей, он пустил бы в ход дубинку или прыснул в лицо «черемухой».

— Уйди, сука, пока кости тебе не переломал! — заорал он.

— Сынок, отойди ты от него, — попросил меня стоящий неподалеку пенсионер. — Неужели не видишь, он ничего, кроме как ломать кости, не умеет. Вот этим и кормится, и детей своих кормит.

Эти же самые капитаны и лейтенанты Первого мая, уже не таясь, натренированно и зверски избивали фронтовиков и трусливо бежали, когда напоролись на летящие булыжники. Тогда впервые были апробированы те милицейские уловки и ловушки, в которые ловились демонстранты: оставленные ключи в машинах, тактика ложного отступления, битье стекол в автобусах, поджоги машин, заготовленные и привезенные ими же прутья, заточки и другие вещественные доказательства, о которых будет кричать телевидение. Они были готовы стрелять, и подталкивали их с экрана российского телевидения своими комментариями Сорокина, Миткова, Худобина. Через год этих спецназовцев, омоновцев и милиционеров в чеченских городах и селениях будут жечь в танках и расстреливать из гранатометов боевики. Когда на улицах Грозного погибала Майкопская бригада, новоявленные хозяева России, те, кто их туда послал, в новогоднюю ночь будут пить в Кремле шампанское и танцевать «летку-енку», а телевидение, подталкивающее к расстрелу Белого дома, будет злобиться уже в адрес русских офицеров и солдат, понося за неумелость и нерасторопность. А депутаты Виктор Шейнис и Сергей Ковалев будут говорить на весь мир о поражении русской армии в Грозном…

Но в тот момент я вспоминал декабрьский съезд девяносто второго года, стоящие друг против друга на Васильевском спуске «Фронт национального спасения» и «Демроссию», толпу каракулевых людей с портретами хозяина над головой. Приезжая девушка у гостиницы «Россия» тихо прокомментировала увиденное.

— Этим, — она кивнула на «Фронт», — терять кроме своих поношенных башмаков нечего. Они будут стоять. А этим, — она повела глазами в сторону «Демроссии», — терять есть что. Эти будут убивать.

Нет, тогда они еще не решались. Но уже в марте проходящих со съезда депутатов били по головам бутылками, плевали в лицо. Вначале был показан пример: депутат Лучинский, принародно в Верховном Совете при телевидении всех стран, когда начались вильнюсские события, бросался с кулаками на стоящего у микрофона полковника Алксниса. «Демократическая» галерка аплодировала будущему главному цензору страны. Другую часть черновой работы взял на себя ленинградец Травников. Когда стало известно, что в Чечне убили майора Толстенева и на сессии поднялся шум, этот депутат с лицом задумавшейся гири выскочил к микрофону.

— Не надо накалять обстановку! — багровея коротко стриженным мясистым затылком, буркнул он. — У нас каждый день убивают. Ну, что из этого. Лучше давайте поздравим Бориса Николаевича с вчерашним выступлением по телевизору. Спокойное, правильное выступление.

Подумаешь, убили русского офицера. Вскоре будут убивать десятками, и никто, кроме самых близких, не будет их оплакивать.

На сессии я сидел рядом с Владимиром Селезневым. Этот лысоватый полковник обронил как-то: «Нельзя давать власть военным, уж если они до чего дорвутся, — не упустят. Если надо, сформируют эскадроны рейнджеров, чтобы грабить и убивать. Сегодня в армии правят трусость и корысть». И вскоре подтвердил это на собственном примере, в августе девяносто первого перепрыгнув в другую лодку. Через неделю, когда уже все было решено, я встретил полковника возле депутатского дома. Тот с выпученными глазами бежал к машине.

— Товарищ полковник, вы куда?

— Путч продолжается, — выдохнул из себя Селезнев. — Парашютисты хотят освободить гэкачепистов. — И, поймав мой взгляд, прищурился: — А ты чего такой спокойный? Тебе пора определяться, с кем ты. Смотри, будет поздно.

Через месяц полковник уже ездил на примерку генеральского мундира.

— Как же тебе это удалось? — спрашивали депутаты.

— А что, я зря по Белому дому с автоматом бегал? — нисколько не смущаясь, отвечал он.

Вскоре он был назначен представителем президента в Челябинск.

В это теплое утро на улицы Москвы выползло вскормленное собственной же плотью бронированное чудовище. Спасаясь от выстрелов, люди разбегались по дворам и переулкам, прыгали через стену Московского зоопарка прямо на клетки с тиграми. В этот день звери были безопаснее людей в камуфляжной форме.

Не давая ударить по «Белому дому» с тыльной стороны, возле метро «Баррикадная» перегородили улицу, легли на брусчатку под гусеницы БМП рабочие. Рядом с ними были их дети, студенты и школьники, — занятия в институтах и школах в этот день были отменены.

Несмотря на бешеный обстрел, Дом держался не пятнадцать минут, как накануне грозились омоновцы, а почти сутки. Отец Алексей Злобин в своей церквушке, которая была открыта в Белом доме третьего октября, под грохот танковых пушек окрестил Тамару Пономареву и Светлану Горячеву — они считали, что перед смертью.

Основная часть депутатов собралась в самом центре здания, куда не залетали снаряды, — в палате Совета Национальностей. Зажгли свечи, сидели тесно, прижавшись к друг другу. Когда пришел на переговоры Кирсан Илюмжинов, стали передавать записки своим родным и близким. Пробовали петь хором:

Врагу не сдается наш гордый «Варяг», Пощады никто не желает…

Но настроение было не песенное. По коридору то и дело проносили раненых. На первом этаже им уже не хватало места.

Пробираясь по полутемным коридорам, депутат Сорокин натолкнулся на сидевшего в луже крови худенького паренька, которого, как выяснилось, принесли с площади.

— Ты кто? — спросил Сорокин.

Паренек открыл глаза и, едва разжимая запекшиеся губы, с расстановкой проговорил:

— Я делегат комсомола. Меня дяденька милиционер застрелил.

— Сволочи, детей-то за что? — сказала, склонившись над ним, женщина. — Господи, кого вырастили!

После обеда в палате Совета Национальностей появился офицер из «Альфы». В бронежилете, но без каски. Его сопровождали два «марсианина», вооруженные с головы до ног.

— Мы брали дворец Амина! — сказал «парламентер», поднявшись на трибуну. — Мы брали Вильнюсскую башню. И в том и в другом случае нас потом подставили!

— Вас и здесь подставят! — крикнул Николай Павлов.

— Может быть. Но мы не хотим вашей смерти!

Депутаты зашумели. Они были готовы выйти из Белого дома при условии гарантированной безопасности всем без исключения. Такие гарантии были обещаны.