Помоги проекту - поделись книгой:
«Хас — находка Ельцина, он нардепов, как баранов, ведет!» — захлебывалась в восторге демократическая пресса. И, ободренный вниманием к своей персоне, Руслан Имранович превращал сессию во всесоюзный театр одного актера.
— Ну, депутат Севастьянов, ну успокойтесь, пожалуйста. Вы ведь знаете, я ошибаюсь не всегда умышленно, — подражая Хазанову, улыбаясь в пол-лица, говорил он. — Видите, сама электронная система вас невзлюбила, и ваше выступление отменяется. Виталий Иванович, прошу вас, не стойте у микрофона. Мне жалко ваших ног. Они представляют национальную ценность.
— Юродствующий хам! — кричали спикеру из зала.
Хасбулатов невозмутимо улыбался. Ну, где еще найдешь такую сцену, столько известных людей и многочисленную, во всю страну, публику, которая не спит, следит за каждой репликой, каждым словом.
Очень долго я был убежден: в парламент попали лучшие люди, каких на девяностый год имела Россия. Впрочем, через некоторое время увидел и другое: попали сюда и такие, кто резал бы ремни из правых и левых — в зависимости от воли хозяина. Но в основном здесь собрались честные люди. Они сидели над законами и двигали к трону Ельцина, искренне считая: это тот человек, который спасет Россию. Другие, кому всегда и во все стороны были открыты двери, гастролировали по городам, весям и странам и появлялись на сессии, чтобы поднять очередной скандал. Их было немного, и вели они себя по законам стаи, нагло, крикливо и напористо. Пока провинциальные депутаты привыкали к столичным нравам, находили единомышленников — эти правили балом. Но, как говорится, недолго музыка играла, провинция хоть и вела себя скромно, но разобралась и освоилась.
Обозначились лидеры. Зал стал следить за словесными поединками Шахрая и Бабурина. Хитрость и напористость одного наталкивались на иронию и настойчивость другого. А страна катилась к августу девяносто первого. К тому времени «куй железо, пока Горбачев» сменилось на «Борис, ты всегда прав!».
В Москве собирались огромные демократические митинги. Манежная площадь, выкидывая вверх руки, исходила криком, накачивала воздух единым, как заклинание, словом: «Ельцин, Ельцин, Ельцин!!!» Дамочки, кривя накрашенные рты, визжали: «Раздавить коммуняк!» На тех, кто не выкидывал вверх руки, говорили: «Вы с Лубянки». На российских депутатов смотрели с обожанием: «Гвардия Ельцина». «Ура, ура Хасбулатову!» Власть судорожно металась, стыдливо пряталась по подворотням. «Фронт трудящихся» выводил к гостинице «Россия» своих немногочисленных сторонников. Плакаты были немногословны: «Без воды, земли и хаты нас оставят Хасбулаты!»
На них смотрели, как на полоумных, улюлюкали, свистели: «Долой Союз, долой империю!» Заседание Верховного Совета было продолжением митингов. Сомневающихся захлопывали, сопротивляющихся сметали с трибуны. Два человека личной охраны Ельцина через месяц превратились в сотню. Спекулировать и воровать становилось почетно. Неловкого шофера, который врезался в машину Ельцина, чуть не разорвали на месте. «Покушение, еще одно покушение! — кричали газеты. — Нити заговора ведут в центр. Долой центр!»
После Первого съезда на газоне прямо возле гостиницы «Россия» появился завшивленный палаточно-картонный городок. Власти Москвы не препятствовали, хотели показать: вот, мол, до чего довели народ коммунисты. Но скоро удивить подобным будет трудно. Верно говорят: «Не выставляй напоказ, чего нет, обязательно прицепится». Тот палаточный городок стал прообразом того, что ждало Россию: крысы, грязь, просящие милостыню люди. Тогда еще никто не верил: так будет по всей стране. Но Париж стоил мессы, в ход шло все… «Борис, ты всегда прав!»
Чтобы быстрее связать всех одной веревочкой, в праздники для некоторых членов президиума хозяин заказывал банкеты. В Верховном Совете все решения проходили при минимальном сопротивлении. Ходила шутка: «Приведи Ельцин в парламент козла и скажи: „Вот вам новый министр сельского хозяйства“, — проголосовали бы». Тогда депутаты еще не предполагали, что за все им будет выставлен счет.
Бросили на произвол судьбы миллионы русских в Прибалтике и Средней Азии, проголосовали за верховенство российских законов над союзными, дали чрезвычайные полномочия президенту, одобрили беловежский сговор. За три дня, поверив на слово Явлинскому, утвердили программу 500 дней. И наконец, при попустительстве депутатов была протащена программа либерализации цен — фактического ограбления всего народа. Победители связывали всех одной веревочкой. Быстрее, быстрее, главное, не дать опомниться. Но сопротивление нарастало, постепенно сложилась оппозиция. Тогда правительство пошло на жульничество — программу приватизации объявили принятой, когда парламент был на каникулах. Депутаты поняли: их начали использовать как заложников, стали в открытую говорить, куда их ведут и по чьей указке это делается. Но их, прозревших, стали ненавидеть еще больше.
«Вот они, виновники всех бед! Ату их, ату! Голосуют против реформ!» — исходили злобой российские «Вести».
И следом тысячи и тысячи людей повторяли: «Гнать их надо! Гнать!»
«Вот страна, — удивлялись западные наблюдатели. — Ищут дураков и каждый раз находят».
Что ж, в России сделать это было несложно, привыкли: раз напечатано, раз говорят по телевизору — значит, правда.
Некоторое время коммунисты тешили себя иллюзиями, что Иван Силаев будет неким противовесом Ельцину. Но, едва возникнув, надежды эти улетучились. Влипнув в финансовую аферу, запутавшись, он стал верой и правдой служить хозяину. Но и это не спасло его. Вдруг по Москве начали распространяться слухи: Иваном Силаевым командует молодая секретарша.
— Неспроста говорят, — ехидно улыбались в коридорах Белого дома прожженные московские журналисты. — Грядут большие перемены.
Как всегда, они знали о чем говорят — на политическом горизонте замаячила фигура внука героя Гражданской войны — Гайдара.
— Если проголосуете за Гайдара, мы вас обслужим бесплатно, — говорили нам официантки в гостинице «Россия».
— А чем он вам приглянулся? — спрашивали мы, вспомнив, что подобные слова уже слышали от них, когда выбирали Ельцина.
— Он умный. Экономист. Внук Аркадия Гайдара, — затараторили официантки. — Ну, помните его Тимура?
— А кто его команда?
— Мы, все мы! — выставив вперед могучие груди, выпалили они и, прикрыв накрашенные глазки, добавили: — Умных сейчас почти не осталось. Выберете Гайдара — к весне все будет.
— К сожалению, мы уже не выбираем. Мы, как бы вам помягче сказать, антураж.
Бесплатного обеда не получилось. Официантки потеряли к нам всякий интерес: чего зря терять время, называется, выбрали людей, которые ни чужое украсть, ни свое сохранить.
Вскоре после назначения Гайдара все буфетчицы и официантки вышли на работу в новых фартуках с огромным, во всю ширину, бездонным карманом, — сгребать свое и чужое.
На заседаниях Верховного Совета сессия, как засидевшаяся девица, развесив уши, слушала очередного соблазнителя. Тот, причмокивая, сыпал цифрами, как шаман, произносил магические для провинциального слуха слова: макроэкономика, монетаризм, макропроцессы.
Ознакомившись с программой Гайдара, Николай Павлов наклонился ко мне и громко сказал:
— Если мы молча проглотим этот бред, нам надо собирать вещи и ехать домой. Иначе нас отсюда наши избиратели выпрут. Это же открытый грабеж.
— Давай отправим его туда, откуда он взялся, — пошутил я. — Пусть разрабатывает свои теории.
— А что, так и надо сделать, — завелся Павлов. — Пусть все знают, мы — против.
Заявление с требованием отставки правительства было составлено тут же. Его подписали четыре человека: Бабурин, Павлов, Исаков, Хайрюзов.
После оптимистического доклада Егора Тимуровича в палате национальностей Владимир Исаков огласил заявление. Оно не произвело эффекта разорвавшейся бомбы. «Реформаторы» постарались просто его не заметить. Впереди был Новый год, и они уже стремились к своим великим потрясениям.
Требование депутатов неожиданно поддержал Хасбулатов. Он заявил: «Правительство, обрекающее собственный народ на нищету, должно уйти в отставку».
Но Ельцин просто не мыслил себя без Гайдара. «И вообще Гайдар — просто умный человек», — повторил он аргументы официанток в своем выступлении на Седьмом съезде, чем вызвал смех в зале. К тому времени это было ясно всем, вплоть до последнего нищего в подземном переходе.
«Глупый вряд ли смог бы облапошить всю страну, — говорили депутаты. — Такое мог сделать только умный. Один умник развалил, другой обворовал».
— Они были бы умными, если бы мы все были дураками, — заявил Хасбулатов. И назвал министров «растерявшимися ребятами».
С этого момента радикальные демократы, как они сами выразились, вышли против спикера на тропу войны.
Народ, от имени которого начинались и заканчивались речи и проводились реформы, реагировал на происходящее своеобразно. После съезда приезжаю домой в Иркутск, захожу в аэропорт к летчикам, мне говорят:
— Когда вы скинете этого Гайдара? Мочи нет.
— А зачем снимать? Вы же сами говорили — умный.
— Видали мы таких. Посмотри, сколько заплатили, — и суют под нос квиток. Там пятнадцать тысяч. — Скажи, можно на них прожить пятерым? Колбаса две тысячи, за садик пять тысяч, квартира, гараж, телефон. Начальство, вон, себе по триста тысяч отвалило. Нет, мужики, вы его убирайте. Они там всю страну по миру пустят.
— Ну а сами почему молчите-то? Чего на дядю надеетесь?
— А че, мы люди маленькие. Мы ничего не можем. Это вы там его выбрали, вы и должны разобраться.
Перед отъездом в Москву встретились вновь. Спрашиваю:
— Значит, ваш наказ — снимать Гайдара?
Смотрю, глаза в сторону, вроде бы как и не слышат вопроса.
— А нам хоть Гайдар, хоть Буш. Лишь бы нас не трогали. Вы там меж собой деретесь, а народ страдает.
— Стоп! — воскликнул я. — У меня к вам одна просьба. Покажите квиток за последний месяц.
Неохотно, но показали. Зарплата за последний месяц оказалась двести тысяч. Ну, что на это скажешь? Перед тем как попрощаться, все же поинтересовался:
— Откуда деньги нашли? Небось, опять цены на билеты поднимете?
Выяснилось, да, цены на билеты поднимут, а вот социальные программы урежут и, что насторожило особенно, сократили амортизационные отчисления. Все бросили на зарплату. Что, летчики хуже троллейбусников или паровозников?
— Так дело пойдет, самолеты в воздухе разваливаться начнут, — пошутил я. — Технику обновлять надо.
Лучше бы я не шутил. Через год в авиакатастрофе под Иркутском погибнет более сотни моих земляков и друзей. Учителя, милиционеры, бизнесмены — те, кто молился на Ельцина и кто отвергал его с порога. Судьба всех взявших билеты на этот рейс оказалась одинаково трагической. Еще не придуманы самолеты отдельно для сторонников и противников реформ. Страна наша иногда напоминает поизносившийся самолет, в кабину которого лезут порулить все кому не лень.
«Технику не только обновлять, но и следить за ней надо, хотя бы ради собственного самосохранения», — начали после этого случая говорить авиационные начальники.
«Господи, когда мы прекратим жить задним умом? Неужели нужны катастрофы, чтобы понять это».
— Если будешь голосовать не так, мы тебя к стенке первого, — провожая в Москву, все же наказали мне поклонники реформ. — Не то как выдвинули, так и задвинем. Ты против народа идешь, а народ за Ельцина.
— Хорошо, давайте вернемся к этому разговору через годик, — отвечал я. — Время рассудит. Дураков-то все меньше становится.
Я долго не мог объяснить себе, что же происходит, почему даже те, с кем когда-то мерз, делил кусок хлеба, вдруг начинали вести себя так, будто я для них главный враг.
Часто я вспоминал Фильшина. Он собрал нас перед съездом поучить уму-разуму. Это он в пылу спора бросил фразу: «Порядочный человек нынче не нужен, более того — опасен». Тогда мне показалось — оговорился человек. А потом понял: реформаторам хотелось, чтобы все смирились с этим. Порядочные люди путают им карты.
Я знал, что все равно должно наступить прозрение, вопрос — когда? И вот когда, казалось, все начали понимать и прозревать, президент нанес упреждающий удар.
За последующие дни вокруг Белого дома побывало, казалось, полстраны. Шли, ехали, везли продукты и деньги. На несколько дней Белый дом стал как бы главным храмом страны, путь к которому знал каждый: от метро «Баррикадная», по Дружниковскому переулку, прямо на площадь под балкон.
Журналисты пересчитывали депутатов, гадали, наберется кворум или съезд умрет естественной смертью. Умереть — помогали, во все регионы ушли секретные циркуляры: депутатам не продавать билетов, снимать с самолетов и поездов. Не помогло — собрались, и съезд начался.
И тогда Ельцин показал депутатам пряник — издал указ, пообещав социальные льготы и гарантии тем, кто добровольно сложит свои полномочия. Такие нашлись. Ушли со съезда, взяв подачку. Но большинство осталось, и съезд продолжил работу. Тогда в ход был пущен кнут: здание оцепила милиция, отключили свет и воду. И тут обнаружилось, что в самом Доме работала «пятая колонна», была вывезена солярка для движка автономной подачи электроэнергии, выведены из строя почти все радиостанции. Но чем безнадежнее ситуация, тем изворотливее русский человек. Умельцы-радиолюбители приспособили под радиопередатчик телевизор. Но вскоре Геннадий Саенко пронес в Белый дом коротковолновую армейскую радиостанцию и жить стало повеселее, появилась хоть и ненадежная, но все же связь с миром. Несмотря на стрельбу по колесам, машины с соляркой прорывались к Белому дому, а затем, когда все подъезды перекрыли рядами поливочных машин, топливо приносили ночью ведрами. От ближайших домов была протянута переноска, и у единственного работающего телевизора по вечерам собирался народ послушать новости Александра Невзорова. Все остальное время с экрана выплескивалась ложь, говорили, что в Доме засели отпетые бандиты, и люди смеялись. Интересная штука — телевизор: можешь дразнить, лгать, обзывать и чувствовать себя безнаказанным.
Наверное, реакция на происходящее была бы иной, если бы люди узнали, что днем к Белому дому по просьбе Александра Соколова приехал из Подмосковья фермер, привез для «бандитов» полторы тысячи кур. Светлана Горячева сообщила об этом митингу и, улыбаясь, добавила: «Иду щипать кур». Люди ответили ей бурными аплодисментами. Но щипать не пришлось. ОМОН перекрыл единственный путь, соединяющий Дом с городом, и женщины-депутаты бросились на прорыв, чтобы провести народ к Белому дому. Их толкали, оттесняли щитами, били, рвали одежду. Но они шли и разрывали цепи. «Это наш отряд женского ОМОНа», — шутливо назвал их Хасбулатов. Солдаты дивизии Дзержинского после общения с депутатами начинали понимать: их подставляют, заставляют участвовать в грязном деле. Бить своих матерей они не хотели. На лицах ребят не было злобы, были усталость, недоумение. Почему, зачем они здесь стоят?
Зная, что в дивизии Дзержинского служит сын Зои Ойкиной, которая находилась в Доме, депутат Ахметзянов написал такие слова:
Против «Трудовой Москвы» бросили стянутых со всей страны сытых и откормленных наемников — ОМОН. Эти знали, кто и за что им платит. В шлемах, с затянутыми сеткой лицами, размахивая резиновыми дубинками, доморощенные «марсиане» — так их стал называть народ — как саранча высыпали на улицы Москвы. К тому времени Белый дом оказался за колючей проволокой. Колонны «марсиан» рассекали толпу, втаскивали людей в автобусы, избивали, обливали из машин кипятком, добивали на эскалаторах метро. Но тщетно — сопротивление нарастало.
В Белом доме произносились речи, принимались постановления, словом, делали то, что привыкли делать, и тешили себя мыслью: вот-вот придет избавление и все будет так, как прежде, только без Ельцина. Хватались за любую новость и, не проверив как следует, сообщали с балкона людям: «Сибирский военный округ поддерживает Верховный Совет! Северный флот предупреждает: хоть один волос упадет с головы защитников Белого дома — из-под земли найдем!» И люди хватались за эти сообщения, светлели лица, площадь сотрясало громкое «ура!». А Миша Челноков, прочитав с балкона очередную телеграмму, крикнул: «Друзья, мы побеждаем!» — и от избытка чувств со слезами на глазах запел гамзатовских «Журавлей». Отсюда же, с балкона, от имени крестьян России с последним своим словом выступил мой земляк Владимир Подлужный. Его не станет буквально через несколько недель после расстрела Дома Советов. Он, как и все, верил в нашу армию…
— Ну не все же продались, остались и там люди, верные закону! — сказал он, заканчивая свое выступление.
Не побоявшись ОМОНа и власти, приехали артисты из подмосковного Фрязина. С балкона они дали для собравшихся на площади людей концерт. И на глазах у многих появились слезы. Хотелось верить, что мы вновь единый великий народ.
«У нас главное оружие — Конституция, — говорил Хасбулатов. — Я хотел бы спросить тех людей, кто совершил переворот: ну уберете парламент, но проблемы, стоящие перед страной, не уберете. Они останутся, мало того, многократно возрастут».
Сказано верно, но остается загадкой, почему после этих слов им была предпринята попытка закрыть съезд. Депутаты в ответ решили закрыть самого спикера, посчитав, что благодаря Хасбулатову Ельцин стал президентом, съезд превратился в посмешище, и был проигран последний референдум. Спикера спас Руцкой, выступив яростно в его защиту, хотя сам Руслан Имранович готов был уйти. Я понял: с этой минуты Хасбулатов отдал себя и депутатов во власть исполняющему обязанности. В чьей власти был Руцкой — своих эмоций, помощников ли — не узнает никто.
Проходил еще один день, наступал вечер, темнота заглатывала коридоры, комнаты. Казалось, она навечно становилась хозяйкой в Доме, городе, стране. Но зажигались свечи, по темноте, навстречу друг другу, выписывая по стенам замысловатые траектории, начинали плыть огоньки фонариков. Люди собирались в комнатах. От костров, что горели на площади перед Белым домом, приносили закопченные чайники, разливали в стаканы кипяток. Тихо звучали песни. А потом при зажженных свечах был проведен знаменитый самодеятельный концерт в Овальном зале Дома Советов. Читали свои стихи и пели песни Михаил Челноков, сестры Вера и Надя Бойко и Александр Мирошниченко. Валерий Михайлов исполнил собственную песню «Вера, Надежда, Любовь». Никто не подозревал, что в это время по Белому дому ходят хорошо оплачиваемые лазутчики, притворяясь своими, высматривают, вынюхивают и, спрятавшись за сейфы, передают информацию.
«Здесь спокойно, — передавали они. — В зале депутаты и сотрудники дают концерт. В коридорах дежурят люди из „Союза офицеров“…»
И совсем не за деньги на баррикадах рабочие отряды, сменяясь, несли вахту, жгли костры, кипятили воду для себя и для тех, кто остался в холодных комнатах. Все вместе — одна семья. Церковь была с теми, кто пришел к Белому дому. Верующие совершали крестные ходы. С балкона Ельцин и его окружение были преданы анафеме, а защитникам высказано пожелание многая лета.
ОМОН с желтого бронетранспортера крутил «Путану», призывал сдаваться. Николай Неласов, ставший на время нашим депутатским радиокомментатором и диктором, в ответ через репродуктор прокрутил пленку с похожим на молитву перед боем маршем Андрея Зелинского «Евразия».
На площадке возле палаток собирал всех вокруг себя пожилой гармонист, играл и пел знакомые и близкие всем советские песни. Кто кого? Тупая сила или сознание собственной правоты?
Ближе к полуночи со стороны американского посольства, вперемежку с гарью выхлопных газов БТР, начинал подступать к площади туман. Белым мраморным плечом Дом резал его на две части, превращая в огромную двуглавую гадюку. Разделившись, серая масса убыстряла ход, заглатывала цепи ОМОНа, баррикады, но, натолкнувшись на красные языки костров, холодное брюхо гнулось дугой и бесшумно уползало в темноту московских дворов и переулков.
Белый дом хмуро смотрел в ночь, молчаливый, темный и строгий. То, что было в девяносто первом, — бутафория, он знал, где-то там, под Москвой, на складах Кантемировской и Таманской дивизий в ящиках уже готовы пули и снаряды, сработанные ижевскими и уральскими рабочими — гостинцы Дому и «Трудовой Москве». Чуткое ухо могло бы уже уловить под далекой броней слабый ход пущенных часов. А пока греются у костров, лежат в обнимку парни, уцелевшие в Афганистане и Приднестровье, смотрят в холодное московское небо: скорее бы настало утро. Дороже России и собственной жизни у них нет ничего. Они прозрели, и их, прозревших и поставивших на кон свою жизнь, честь, порядочность, власти боятся пуще всего. Знают — не купить.
А за баррикадами в касках и бронежилетах стоят такие же русские парни из Владимира и Новосибирска, опоздавшие вырасти для Афгана. Здесь же, в хитрых, ведущих в никуда московских тупиках и переулках, их выставили для ломовой работы.
К утру, почувствовав слабость тумана, начинается нудный осенний дождь. Но многим кажется, это не дождь, а слезы, словно природа заранее решила оплакать тех, кто никогда не уйдет с этой площади.
— Сдавайтесь, выходите из дома! — вновь хрипло и с надрывом орет желтый «матюгальник». — Обещаем беспрепятственный проход. Вас ждут жены, дети, теплая постель, хорошо оплачиваемая работа…
— Не понимаю, откуда они, кто придумал все это? — возмущался председатель Краснопресненского райсовета Александр Краснов. — Отключили в домах у людей телефоны, огородили колючей проволокой. Нельзя вызвать врача, вывезти мусор. И всю ночь призывают сдаваться. И это в центре Москвы. Идиотизм какой-то.
Не оставляли в покое и семьи. Женам звонили и предлагали райские кущи, если депутаты выйдут из Белого дома.
На стенах оклеенного листовками и плакатами Дома болтается листок. На нем печатными буквами от руки выведено:
Возле палатки вокруг гармониста собрались одетые в поношенные куртки свободные от дежурства люди. В их глазах пляшут огоньки горящего костра. Гармонист, склонив голову, старательно выводит:
Из темноты появляется человек, шепотом передается команда, и мужчины уходят от костра на баррикады. Руководит ополченцами бывший заместитель командира дивизии полковник Алексей Ключников. Узнав об указе Ельцина, приехал сюда из Минска. У него было все: семья, квартира, дача, машина. Казалось бы, сиди дома, наслаждайся жизнью, но он приехал и сразу взялся за дело. Его стараниями было организовано круглосуточное дежурство, укреплены баррикады, налажено взаимодействие между отрядами. Глядя на его ладную фигуру, на то, как он отдает приказания, я думал: нет, пока есть такие люди, Россия не потеряна.
Внутри Дома, кроме депутатов, остались технический персонал, аппарат. В фойе расположились журналисты. Все имели возможность уйти. Казалось, а им какой резон подставлять головы под пули? Но одних удерживало желание видеть все своими глазами, других — совесть. До сих пор вспоминаю, как на площади возле Дома Советов между костров стояла в своем бордовом плаще наш бухгалтер Светлана Симонова. Рядом, поглядывая по сторонам, о чем-то переговаривались Людмила Прохоренко, Алла Аджигитова, Лариса Ткаченко…
Питались бутербродами, запивая минеральной водой. Повара — те и здесь нашли выход, начали варить сосиски на кострах. Мой земляк Леня Крестьянинов наловчился обжаривать на огне сырых кур. Только им известными тропами ходили на волю мальчишки, приносили новости. Ах, люди, люди, укоротить бы вам языки! Похвастались журналистам: вот, мол, какие у нас помощники, — и мальчишки были пойманы. Находились и другие пути. Женщины из аппарата Верховного Совета, хорошо зная повадки столичной милиции, проходили сквозь кордоны, откупаясь бутылкой водки, пачкой сигарет. Ходить стали реже, когда узнали, что забит до смерти работающий в Белом доме слесарь. Он шел из дома подменить товарища. Его остановили, затащили в автобус…
Однажды вечером в столовой я встретил похожего на цыганенка мальчишку лет четырнадцати — посыльного с казачьей заставы. Его послал сотник за хлебом. Но хлеба в столовой не было, шли двенадцатые сутки осады. Поглядывая на расстроенного большеглазого мальчугана, я вдруг вспомнил себя такого же, готового отозваться на любую просьбу — найти, разыскать, вынуть из-под земли, но выполнить приказание.
Я подошел к пареньку и сказал, что у меня есть хлеб. Буквально накануне меня позвал к себе Александр Соколов и выдал гуманитарную помощь: несколько батонов и кулек дешевых конфет на всю нашу комиссию. Десятый съезд народных депутатов назначил Соколова ответственным за пропаганду и агитацию. Через него же осуществлялась связь с прессой. Но этого ему показалось недостаточно. Уже по собственной инициативе Александр попросил своих земляков, подмосковных фермеров, привезти в Дом Советов продукты, которые он и раздавал последним защитникам Советской власти. По темным коридорам, натыкаясь на выставленные у дверей металлические сейфы, мы прошли в кабинет. Я вытащил пару батонов, протянул мальчишке.
— Нет, нам этого много, — солидно проговорил мальчишка. — Давайте пополам, вам тоже надо, — и протянул металлические деньги.
— Оставь себе, — сказал я. — Потом сочтемся. После победы.
— А скажите, наши полки придут? — В голосе паренька мелькнула затаенная надежда.
Я понял: там, в самой отдаленной точке от Белого дома, откуда пришел мальчишка, тот же вопрос. Где армия? Неужели она не понимает, на чьей стороне правда? Мальчишка спрашивал еще и потому, что я был из этого дома и, по их мнению, знал гораздо больше, чем они, сидящие в крытом фанерой и прочим попавшим под руку хламом окопчике с гордой надписью «Казачья застава».
Поделиться книгой: