Помоги проекту - поделись книгой:
— Знаю я твои дела, — грустно посматривала на него мать. — Ну да ничего, вовремя приехал. Картошку поможешь выкопать. С собой возьмешь, что ты там со своего огородика снимаешь? Приехал бы, нагреб да увез, а то улетишь и опять про все забудешь. Мне-то сейчас до тебя тяжело добираться. Устарела.
— А я уже не летаю, мама, — сказал Бакшеев и совсем неожиданно услышал в своем голосе забытый всхлип, как будто и шел сюда, чтоб поплакаться, как в детстве.
— Что так?
— Отлетался. Хватит.
Иван решил не говорить матери, что его списали по здоровью. Зачем огорчать, и так из-за него немало пережила.
— Ну и слава Богу, — сказала мать. — Поживешь хоть по-человечески.
Иван улыбнулся. А как же тогда, выходит, он жил до этого? Что же, он тогда маялся, не находил себе места? Все, оказывается, просто. Живут люди без самолетов и не мучаются. «Ничего, — решил он про себя, — вот побуду здесь — и все забудется. Закончит Таня институт, перееду сюда насовсем». И, успокоенный этой мыслью, шагнул в дом.
Но недолго продержался Иван в деревне. Все дела были сделаны: картошка выкопана, дрова переколоты. Иван снова заскучал. Он вдруг со всей ясностью понял, что тихая размеренная жизнь в деревне не для него. Он пытался бороться с собой, вставал рано, брал оставшееся от отца ружье и уходил в лес. Забирался в самые глухие места, снимал куртку, стелил ее на землю, ложился и подолгу смотрел в осеннее небо.
«Еще год, и, пожалуй, можно вводить Ершова командиром, — думал он. — Говорит, новые машины получили. Это хорошо. Жаль, что я не полетаю на них. Ротову, поди, не хватает меня…» И Бакшеев поймал себя на том, что думает о нем без злости. Злость осталась в городе, в больнице, на лодочной станции; здесь же он думал о нем отстраненно, что-то отошло от него, отлетело, так отлетает от дерева лист осенью.
Однажды в тихий солнечный день он забрел на Камчатку — самую высокую около поселка гору. Вершина была голой. Одним каменистым боком гора нависала над рекой, а другим полого опускалась к перевалу, через который шла дорога к районному центру. Прямо под горой через реку был переброшен висячий мост, чуть ниже виднелся остов старой мельницы, рядом с ней под длинным навесом пилорама, а за ней, на бугре, поселковое кладбище. На нем вот уже больше года лежал отец. Дальше за кладбищем стояла тайга.
Почему так называлась эта гора, Иван не знал. Когда в школе по географии они проходили полуостров Камчатку, он долго не мог взять себе в голову, что Камчатка полуостров, а не гора и находится где-то далеко-далеко на краю земли. Когда-то на эту гору затащил его отец. Возвращались они с рыбалки, и ни с того ни с сего отец потащил его в гору, прямо в лоб, по камням и осыпям. Иван боялся оглянуться назад, ему казалось: вот-вот — и они сорвутся в реку. Но зато какой открывался вид! Уже потом, когда он во сне прилетел в свою деревню, то видел ее почему-то отсюда, с Камчатки.
От пилорамы, высверливая тишину, долетал до него тонкий режущий звук, время от времени он брал непосильную высокую ноту, штопором ввинчивался в сухое осеннее небо и вдруг, будто обессилев, замолкал, и Бакшееву начинало казаться, что и сердце его держится на ниточке и с каждой секундой она становится все тоньше и тоньше: возьми пила на полтона выше — оно оборвется и полетит вниз — к реке, к притихшему осеннему лесу. Посидев немного, он потихоньку начал спускаться вниз к дому.
В конце сентября, когда с тихим шорохом посыпал с деревьев лист, когда по вечерам с маленьких озер для первых пробных полетов стали подниматься дикие утки, Бакшеев уехал в город.
Вот уже несколько дней Ершов ходил сам не свой. В последнем полете случилась у него неприятность. В Хатанге при сдаче груза у него обнаружили недостачу около восьмидесяти килограммов лимонов. Был составлен акт. Ротов, узнав об акте, приказал высчитать у Ершова из зарплаты стоимость недостающих лимонов; мало того, дело передали в товарищеский суд.
— Деньги пустяк, заработаешь, — поймав Ершова в коридоре, шептал Падуков. — А вот если будет суд, то не видать тебе командирского кресла как своих ушей. Беги к Бакшееву. Только он может помочь. Ротов, говорят, его недавно обратно приглашал работать. Так что если Михалыч за тебя попросит, дело могут прекратить.
К Бакшееву Ершов не то что вошел — влетел.
— Таня, Михалыч приехал?! — крикнул он.
— Что случилось? — встревоженно спросила Таня. — Папа вчера приехал. А после обеда ушел к Самокрутову. Ребята планер на луг к Ушаковке унесли, а он пошел за машиной. Хочет сегодня его опробовать.
— Ну, тогда все нормально, — Ершов облегченно вздохнул.
— Ты подожди, — быстро проговорила Таня, — я сейчас переоденусь.
Минут через пять они вышли на улицу и пошли к гаражам. Неподвижно, будто к чему-то прислушиваясь, стояли вдоль дороги высокие тополя, уже наполовину голые; освещенные солнцем макушки уперлись в полусонное осеннее небо. Тополя были видны издали, именно по ним Ершов с воздуха отыскивал дом Бакшеева. Отсюда, с земли, все выглядело по-иному: дорога уже, деревья выше и узкий, огороженный крышами домов клин неба вокруг показался далеким и отчужденным.
«Если бы не Бакшеев, если бы не Таня, возможно, я бы давно все бросил и уехал отсюда домой», — подумал он. В последнее время ему часто казалось, что он родился и жил для того, чтобы попасть именно сюда, на эту улицу, чтобы в этот теплый вечер идти с Таней и разыскивать ее отца, непонятно почему вдруг ставшего для него самым близким человеком.
В гаражах Бакшеева не оказалось, зато в дальнем углу под машиной лежал Самокрутов и точно из подворотни следил за подходившим Ершовым. Рядом с ним лежали ключи, гайки — бывший бортмеханик занимался ремонтом.
— На лугу Иван, — сказал он, высунув наружу голову. — Собрал всю шпану, пошел шею себе ломать. — Самокрутов осуждающе посмотрел на Таню, но, видно, этого ему показалось мало, и он едко добавил: — Ты бы хоть на него повлияла. Чего людей смешите?
— Пойдем отсюда. — Таня снизу вверх глянула на Ершова и, не попрощавшись с Самокрутовым, пошла к выходу. — Он ведь действительно может разбиться. Уж я-то его знаю, чего захочет — не остановишь. Я думала: ну, соберет планер, отведет душу да и забудет. Куда там!
Впереди на лугу возле Ушаковки затарахтела машина, и тотчас они увидели, как по желтой, выгоревшей за лето поляне понеслась серая, похожая на огромного уродливого гуся птица. Вот она скакнула вверх, упала, снова скакнула и снова опустилась, и когда уже казалось, что она так и не оторвется от земли, взмыла, кособоко пошла вверх, потянула за собой тонкий тросик. Набрав посильную для него высоту, планер замер, точно раздумывая, что же ему делать дальше, и вдруг клюнул носом и стал валиться на крыло.
— Ой, что он делает! — громко крикнула Таня. — Что он делает?!
И с этим криком она бросилась по проулку вниз к реке, туда, куда падал планер.
Все обошлось. Когда прибежали на луг, то увидели Бакшеева целым и невредимым. А вот планер пострадал изрядно.
— Центровку рассчитал неправильно, — словно оправдываясь, говорил дома Бакшеев Ершову. Был он возбужден, глаза блестели, чувствовалось, что он рад: вопреки всему он все же вновь поднялся в небо. — Понимаешь, Вася, рулей не хватило. Был бы мотор, я бы газа добавил и за счет тяги и обдувки восстановил бы управляемость. И сердце ничего, не подвело! — Бакшеев постучал себя по груди.
— Папа, у Васи неприятность, — строго сказала Таня. — Вася, чего ты молчишь, расскажи.
— Ты как груз принимал, по частям или партией? — выслушав Ершова, спросил Бакшеев.
— Как всегда, загнали машину на весы, затем разгрузили, машину снова взвесили, а разницу высчитали.
— А в Хатанге груз на двухсоткилограммовых весах принимали, да? Тогда мне все понятно. С больших весов на малые — всегда недостача будет. Плюс законы физики. Вы на север три тысячи километров пролетели. Есть и нормы естественной убыли. Вот они, твои восемьдесят килограммов, и набежали. Ты хоть отметки в документах сделал, что упаковка не нарушена?
— Сделал.
— Тогда бояться нечего, — хлопнул по плечу Ершова Бакшеев. — Впредь только варежку не разевай. Ну а Ротов-то, Ротов… Уж кто-кто, а он-то эти вещи знает. Во дает, сразу же под суд.
— Михалыч, говорят, Ротов тебя в отряд работать приглашал? — уже другим, повеселевшим голосом спросил Ершов. — И вроде бы ты отказался. Зря ты так, без тебя дышать нечем стало.
— Скажешь тоже, — махнул рукой Бакшеев. Он вдруг почувствовал: ребячья радость прошла, все стало на свои места. Нельзя вернуть то, что не возвращается: молодость, силу, здоровье. Жизнь не остановишь. И остается одно: делать то, что ты можешь. На любом месте и в любых обстоятельствах.
Плачь, милая, плачь!
Кто вызывает ветер, тому не сеять.
Кто смотрит за облаками, тому не жать.
Глава первая
То, о чем поговаривало полстраны, к чему прямо призывали российские газеты, радио и телевидение, произошло — президент объявил о разгоне парламента.
Как только Ельцин закончил выступление, я начал собираться в Белый дом. Жена и ребятишки стояли в коридоре и испуганно следили за мною.
— Позвони брату, — застегивая куртку, тихо сказал я. — Если что, пусть поможет уехать домой.
Жена заплакала, я торопливо обнял ее и вышел. У подъезда столкнулся с продавщицей из соседнего дома; поймав косо брошенный торжествующий взгляд, я понял: этой минуты ждали. После очередного выпада в адрес парламента с телеэкрана кое-кто из живущих рядом москвичей начинал бросать в проходящих депутатов с верхних этажей гвозди, бутылки и прочий хлам.
«Надо позвонить, — подумал я, оглянувшись на свои окна. — Пусть эти дни посидят дома».
Я сел в машину к поджидавшим депутатам, и мы помчались в Дом Советов. Следом из бокового переулка выскочила черная «Волга».
«Ну вот, — подумал я, оглянувшись на сопровождающую машину, — скоро и в туалет водить начнут».
Я почти свыкся с мыслью, что телефоны депутатов прослушиваются, на каждого заведено особое дело, что голосования занесены в компьютер, и все голосующие давно разнесены по черным и белым спискам. События последних дней подтверждали: охота за парламентом вступила в завершающую стадию. Вокруг Москвы силами внутренних войск началась операция «Кольцо». Накануне одним из полков была блокирована гостиница «Москва» и произведена так называемая фильтрация. Большинство депутатов расценили ее как учебную тренировку, конечной целью которой было взятие Белого дома.
Город спокойно проглотил новость. Как обычно, мчались куда-то машины, перемигивались светофоры, ветер срывал с деревьев желтые листья, швырял под колеса. Серые дома равнодушно смотрели в темное московское небо — подумаешь, переворот. Первопрестольная видела и не такое. Почти у самого Белого дома сопровождающая «Волга» свернула в сторону.
Возле центрального входа уже начал собираться народ. Ветер рвал трехцветные имперские и красные флаги. Омоновцев, как ожидали, не было.
«Слава Богу, успели», — подумал я, показывая в дверях удостоверение дежурному офицеру из охраны Белого дома. Тот был уже в бронежилете, каске и с автоматом. Прижав к уху портативную рацию, офицер с тревогой поглядывал в окно.
— Передали, сюда движется ОМСДОН, — пояснил он, оторвавшись от рации. — Идет колонна машин.
— Что, могут пойти на штурм? — спросил я у стоявшего неподалеку председателя Комитета по делам ветеранов Александра Коровникова и удивился собственной наивности.
Коровников пожал плечами:
— Не думаю, что вот так сразу они бросятся выполнять приказ. Во всяком случае, мы сделаем все, чтобы этого не произошло.
— Тринадцатый, колонна движется по Садовому кольцу, — донеслось по рации.
— Седьмой, кто командует частью?
— Сергей Лысюк. «Витязи».
— Может, поговорить с ним?
— Бесполезно, — подумав, сказал Коровников. — Вот этот будет штурмовать красных, белых, голубых. Ему все равно. Был бы приказ.
— Тринадцатый, дивизия Дзержинского в казармах, — сообщил откуда-то из Москвы другой голос. — Действуют по обычному распорядку.
— Ну, это уже кое-что, — сказал Коровников и утер тыльной стороной руки лоб. — Может, и на этот раз хватит у правителей ума не нажимать на спусковой крючок.
К Александру подошел председатель Конституционного суда Валерий Зорькин и начал о чем-то его расспрашивать, а я по лестнице поднялся на свой этаж, добежал до кабинета, быстро разделся. Наткнувшись взглядом на телефон, поднял трубку и тут же понял — связь отключена. Власти учли промахи гэкачепистов.
После того как собралась сессия и на ней был объявлен исполняющим обязанности президента Руцкой, в зале пронесся шквал аплодисментов. Глядя на возбужденные лица товарищей, я подумал: «А не рано ли празднуем?»
После заседания депутаты ходили по коридорам, обнимали и поздравляли друг друга. Я не мог понять, с чем? С тем, что объявили Ельцина бывшим президентом, а Руцкого исполняющим? И что? Телевидение, радио, почта, телеграф в руках Ельцина. Армия, милиция, Министерство безопасности у него же. Что у депутатов? Конституция? Но мы столкнулись с теми, кто признает только право силы.
«Против лома нет приема, если нет другого лома», — крутилось в голове.
В эти часы были допущены первые промахи, ставшие впоследствии роковыми. Руководители фракций, посовещавшись в зале, отправили к Руцкому Павлова. Предложение было одно: не трогать Грачева и Голушко, чтобы не делать их своими врагами.
— Я тоже так считаю, — согласился Руцкой и ушел к себе.
Через некоторое время он появился в зале и огласил первые свои указы. Все было сделано наоборот. Руцкой «снял» Грачева и Голушко, назначив министром безопасности Баранникова и министром обороны Ачалова. Как выяснилось позже, Руцкой позвонил Грачеву и Голушко, предложив им прибыть в парламент. Те ответили отказом. И тут случилось то, о чем предупреждали многие: нельзя давать Руцкому шашку. Крошить капусту Александр Владимирович начал сразу же. В армии и Министерстве безопасности указы Руцкого восприняли кто с надеждой, кто равнодушно — ждали, чья возьмет. Ждал приказа и Лысюк.
На площадке возле мэрии стояли крытые машины. От ветра пузырился на кузовах брезент. Офицеры ОМОНа поглядывали на освещенный парламент. Вокруг Белого дома люди возводили баррикады, подтаскивали камни. А находившиеся внутри дома тайные осведомители по рациям докладывали: «В Доме готовы к любому развитию событий… Департамент охраны получил оружие… Прибыли люди из Союза офицеров»…
Бестолковое, но оживленное движение по коридорам и лестницам начало утомлять. И когда мне навстречу попался депутат Ребриков и предложил поехать с ним в гараж, я согласился, — хоть какое-то дело.
— Милиция перекрыла ворота в гараже, — говорил на ходу Ребриков. — Наши машины не выпускают. Давай съездим, поговорим.
Вместе с нами согласились ехать Домнина и еще кто-то из депутатов.
У ворот гаража мы увидели автобус с милицией. На выезде прохаживался крупнотелый офицер-гаишник.
— Вы нарушаете закон о милиции, а следовательно, и Конституцию, — без подготовки начал разговор с гаишником Ребриков. — Вы должны отдавать отчет о своих действиях.
Гаишник, задрав круглый подбородок, смотрел как бы сквозь нас, всем своим видом показывая: ездят тут разные, а у него приказ — заблокировать, и баста. О Конституции гаишник кое-что слышал по телевизору, говорили — никудышняя. Закон о милиции? Приходилось читать, так сказать, по долгу службы. Но как связать эти правовые акты с полученной командой заблокировать гараж, он не знал. Когда в разговор вмешалась Домнина, гаишник не выдержал.
— Звоните начальству! — неожиданно по-бабьи взвизгнул он. — Я машины выпущу, меня с работы выпрут. Вы же мне хлеб потом покупать не будете. Кто такой Ельцин и кто такой Руцкой, я не знаю, а вот своего командира — знаю. Он меня поставил, и я буду стоять.
И я вдруг подумал, вот такие и решат судьбу парламента, будут, не задумываясь, выполнять самые незаконные приказы своего начальства. Так задумана и на этом держится любая власть.
Не солоно хлебавши, вернулись в Белый дом. Убедившись, что все осталось без изменений, я пошел к себе в кабинет. Закрыв двери, опустился в кресло, выдвинул ящик стола. В нем хранились письма, телеграммы, документы, вырезки из газет, начиная с самого первого дня работы в Верховном Совете. Сколько людей прошло через эту комнату с просьбами, проектами, предложениями! Оглядывая проведенные в этом доме дни, я вспомнил, как после первого съезда меня начинали ругать в газетах: не так выступал, не так голосовал. Но проходил месяц, год, и я с горечью убеждался: голосовал правильно. Но что из того? Нет державы, развалена армия, везде нагло утверждало себя ворье. Тогда, еще в восемьдесят девятом, я не знал, куда сую голову. А сейчас понял — клади голову за свои и чужие промахи. Но я знал и другое: пройдет этот день, наступит следующий, и, кто бы ни пришел на наше место, им придется отвечать на все те же вопросы. Кто виноват? Почему с каждым днем жить становится все труднее и труднее?
Разбирая бумаги, я натолкнулся на любопытную телеграмму. «Президент РСФСР Б. Н. Ельцин призывает граждан России к бессрочной забастовке протеста. Долг народных депутатов поддержать президента. Мы призываем народных депутатов советов всех уровней встретить день у проходных предприятий и на КПП воинских частей. Только вы можете побудить их к забастовке, самому эффективному средству борьбы с изменниками народа, Отчизны и Конституции».
Это было в августе девяносто первого. «Ну вот; как говорят, за что боролись, на то и напоролись», — подумал я и, погасив свет, улегся на стульях. Через оконное стекло обозначился рассвет, по винтовой металлической лестнице вверх на крышу здания поднимались люди в бронежилетах и касках. «Департамент охраны», — догадался я и закрыл глаза. Но уснуть не удалось.
Глава вторая
Я вспомнил свою первую встречу с Ельциным. Давно это было, отсюда, из этой комнаты, казалось, смотрю в глубокий колодец. Качнется вода, мелькнет чье-то лицо, негромким всплеском донесется обрывок забытого разговора.
В то лето мы прилетели в уральский город, молодые, честолюбивые, полные планов и надежд. Почему нас собрали именно там, я не знал. А вот первый секретарь обкома знал. Были у него на этот счет свои виды. На то мероприятие понаехало журналистов, деятелей культуры из Москвы и других городов, республик невиданно. Хозяин встречать умел. По городу автобусы шли с милицейским эскортом, с сиренами и прочими звуковыми эффектами. На предприятиях встречали хлебом-солью, говорили, что, мол, мы, гости, — будущее страны и другие приятные для слуха слова. И сам провел с нами день.
Начал с того, что прочитал опубликованные накануне стихи гостя, добавив, что с детства любит Чехова. «Чувствует жизнь. Тонко пишет. Вот если бы вы про наших строителей с Белоярской атомной станции так же. Нынче авария там была, так они, не щадя жизни, работали. Настоящие коммунисты. Или про ребят, которые в Афганистане воюют с душманами». И подарил каждому альбом «Каслинское литье» и значок с гербом города, заметив, что выполнен он из рубина и стоит дорого — можно купить бутылку хорошего коньяка.
Гостям понравилось: значит, не прочь выпить. Сравнил волосы симпатичной московской журналистки с чугунным каслинским литьем — переглянулись, сразу видно мужика: знает толк в женщинах.
— Руководитель новой формации, — сказал сопровождающий группу комсомольский работник. — Говорит коряво, но громко и уверенно. Мужики таких любят.
— Не только мужики, но и женщины, — подала голос московская журналистка и, настроив диктофон, зацокала туфельками обратно в приемную — брать у хозяина интервью.
Вечером на загородной даче был организован банкет, и гости окончательно решили: первый — человек видный, перспективный, его надо двигать в Москву.
Пишущая и фотографирующая московская братия понесла образ своего в доску уральского секретаря в массы. Но плод еще не созрел, хотя уже тогда, глядя на больного Брежнева, люди в открытую возмущались — неужто в России нет подходящего мужика, который взял бы вожжи в свои руки и повернул страну куда надо.
В то лето умер Высоцкий. Мы стояли на Таганской площади, смотрели на запруженную народом площадь, и на душе было тоскливо и безысходно — ну вот, еще один надорвал горло и ушел. Что ждет страну, всех нас?
Через несколько дней в небо со стадиона в Лужниках поднялся олимпийский мишка, чтобы через пять лет вернуться постаревшим и полысевшим, с «заплаткой на мозгах». Так часто бывает: люди придумывают сказочных персонажей, выпускают их на волю, и они спустя время возвращаются в человеческом облике и начинают мстить за глупость и доверчивость.
Под кремлевские своды с юга прилетела говорящая «сова» и стала заправлять иностранными делами. Поскрипывая протезом, по красным дорожкам, что-то шепча на ухо «косолапому», начал прохаживаться «Сильвер», в просторечии «архитектор перестройки». Тут и там вокруг «трона» закружили в хороводе маленькие «гномы». Но вскоре явился ко двору знакомый Василию уральский «богатырь». Поседевший, но по-прежнему красивый и неотразимый для женских глаз.
Посматривая в телевизор, я размышлял: ну как может такой человек подчиняться словоблудливому «плюшевому мишке»?! Срабатывало чувство протеста, когда ты не выбираешь, а тебе все равно навязывают. Где-то в это время пошла по народу молва про русского «богатыря», который, просидев тридцать лет на уральской печи, прибыл в стольный град и бесстрашно вступил в схватку со «Змеем Горынычем». Отрубит наш «богатырь» одну продажную, криминальную голову, вырастает другая. Сладу нет, лезут и лезут. Намекалось: растут те головы аж из самых царских палат. Жалко «богатыря». Он и в столицах не изменил своим, близким народу привычкам. Одежонка отечественная, а не заморская. На работу только в трамвае, обедает в столовках и лечится от покушений и полученных ран исключительно в районных поликлиниках. Все же спеленали «богатыря» и засадили под домашний арест, но все равно голос его трубный доходил до народа. Полетели по стране магнитофонные пленки с планами сделать Россию Америкой, улицы — рынком, всем жаждущим — огуречный рассол.
Народ заволновался: надо же так, впервые появился подходящий мужик — и того сожрали. И случилось чудо — Борис вернулся и после выборов пошел вверх, как таран, вышибая двери, а следом ломанули те, кто до поры находился в тени — уж они-то знали, на кого ставить.
В России уже не первый раз за ее историю под эту развеселую песенку, доверившись, народ начал пить и бить стекла в собственном доме.
Глава третья
Зал Верховного Совета был, видно, задуман для концертов: круглый, без окон, с наклоном в сторону сцены, впечатление было таким, словно попал в огромную пластмассовую банку. В первые дни, блуждая по Белому дому с его многочисленными переходами, закругленными тупиками и лифтами, я как-то попал за кулисы. Перед выходом на сцену висела табличка: «Тихо, идет спектакль!». Табличку вскоре убрали, а вот ощущение спектакля осталось. Ельцин для роли ведущего годился слабо, хоть и старался, но не сумел прикрыть влипшего в финансовую аферу иркутянина Фильшина. Того от греха подальше отправили в Австрию, а Ельцина двинули в президенты. У первого заместителя — Хасбулатова такие вещи получались лучше и тоньше. В новом для себя качестве режиссера он был непревзойден, неизменно ссылаясь на волю председателя, и обтяпывал одно дело за другим.
Поделиться книгой: