Приют для списанных пилотов

— Правильно, им на нас наплевать. Власть разрешила воровать, облапошивать. А то, что наверху творится, — им до лампочки. Одна бабка в магазине сказала: наконец-то освободились от чеченца. А мы кричим: закон, Конституция, правовое государство! Но скажи, какое это имеет отношение к этим людям?

— Потому что сама власть ворует и спекулирует. И, будь уверен, не в таких количествах и масштабах. Эти, — я кивнул на проходящих мимо людей, — не понимают: за железными дверями не отсидишься. В магазин идти надо, а там — рэкетир. Детям в школу, а в подъезде — насильник. Где искать защиту? Идти в милицию? И там — рэкетир, только в погонах.

— А мне кажется, приспособятся, — помолчав немного, сказал мой товарищ по несчастью, — к плохому люди привыкают быстрее, чем к хорошему. К тому же теперь мало найдется дураков, которые голову под пули поставят.

Все же нам перепало несколько коробок, мы разобрали их и, связав веревками, понесли домой. Боковым зрением я заметил: прохожие провожают нас каким-то полупрезрительным взглядом. Я догадывался, таким взглядом смотрят на людей из подворотни. Но мне было все равно, как на нас смотрят. В душе я уже не принадлежал ни Москве, ни этим вечно спешащим куда-то людям. Мысли мои были где-то в самолете, который увозит нас отсюда.

С бывшими коллегами-депутатами у нас произошел раскол, общаемся в основном только с теми, кто собирает вещи домой. Для других, кто не получил «черной метки», мы как прокаженные. Пряча глаза, они проходят мимо. Я знаю: они нам не сочувствуют, теперь нас ничего не связывает, каждый волен устраивать свою жизнь, не подлаживаясь ни под кого. Своим присутствием мы им мешаем: где-то в душе им бы хотелось нами откупиться, а то, глядишь, выметут из Москвы одной метлой. Перестали мы вздрагивать и от вечерних звонков в дверь — к нам в квартиры зачастили разные чиновники.

— Прекратили ваши полномочия — освобождайте помещение! — размахивая какими-то бумажками, кричал вахтер.

— А этим? — жена кивала на соседние двери. — Им ведь тоже прекратили.

Она укладывала журналы, книги, документы, а мне казалось, укладывала по частям прожитое в Москве время.

Дом полнился слухами. Некоторые слухи, как это ни печально, подтвердились. Арестовали Женю Алаева. В ночь с третьего на четвертое октября указом Руцкого Алаев был назначен исполняющим обязанности председателя ГТК. И, выполняя поручение, со свойственным ему немногословием и опытом военного, он взял под свой контроль таможенную службу России. Утром четвертого Алаев вновь был в Белом доме. Среди депутатов и защитников Дома Советов Евгений пользовался особым уважением. Глядя на него, люди вспоминали, что русский офицер — категория нравственная. Таких, как он, человека слова и дела, нынешняя власть боялась больше всего. Видимо, поэтому и упрятала. Говорили, что у станции метро в омоновский «уазик» увели генерала Тарасова. На «скорой помощи» привезли избитых омоновцами депутатов Чибисова и Александра Уткина. В московской больнице харкал кровью из разорванных переломанными ребрами легких Вагиф Фахрутдинов. Когда он выходил из горящего Дома Советов, омоновцы предложили ему стать на колени. Вагиф ответил, что татары на колени не становятся. Его били прикладами с особой жестокостью. Пластом лежал дома с поврежденными ребрами Ясенков.

Но были и другие обнадеживающие вести. Нашлись считавшиеся убитыми Бабурин и Исаков.

— Слава Богу! — перекрестилась жена.

И я знал, что тысячи людей по России сделали то же самое.

Надежды на перемены к лучшему, на то, что в государстве когда-нибудь воцарится закон и порядок, многие связывали с этими молодыми и образованными политиками. Позвонил мой коломенский друг Саша Сурков и прочитал по телефону горькие стихи:

Может, и правда «реформа», И без нее не прожить, — Только без хлороформа Трудно ее выносить. Может, и впрямь он непьющий, Зря про него говорят, — Болью за всех неимущих Глазки кабаньи блестят. Может, действительно вера Танками, пулей сильна, Ведь палачей-офицеров Чествует молча страна. Может быть, нищий подсуден, Может, ответ ему: «Пли!» Может, в Лефортово люди, Нелюди грешной земли. Плачет в проходе гармошка — Душу царапает мне. Корчатся злые матрешки, — Мы в переходной стране. Горе людское — без брода. Некогда сильный народ, Тыкаясь, ищет прохода С этого света на тот.

Но вскоре и по телефону нельзя было позвонить — его отключили. Как в Белом доме, ждали, когда отключат свет и воду.

Утром я поехал на Калининский проспект, где заседала ликвидационная комиссия. Древняя, привыкшая диктовать моду всей стране столица, казалось, припухла и обомлела, в полной мере осознав, что такое выкликанная ею демократия в пятнистой форме. Москвичи впервые в жизни на своих улицах увидели поставленных лицом к стенке людей, всех, кто попадал под подозрение. Омоновцы бесцеремонно шарили по карманам, чуть что били: за другой цвет кожи, за не отведенный вовремя взгляд, за неосторожное слово. С особым удовольствием лупцевали тех, кто пытался что-то доказать, кричал о беззаконии, — здесь срабатывала врожденная ненависть двоечников к умникам. Им было позволено все или почти все. Но и этого было мало. Липецкий ОМОН завидовал красноярскому, осетинский — свердловскому. Этим дали больше, другим меньше. Вспыхнувший аппетит утоляли просто: добирали сами в коммерческих палатках и ларьках, просто у попавших под руку прохожих. Близкий к трону «Московский комсомолец» печатал объявления, обещая за головы «главных смутьянов» миллионы. За Анпилова — два миллиона, за Константинова — два, за Баркашова — два. Чего мелочиться, когда почти даром досталась такая страна. Когда арестовали Илью Константинова, то милицейские чины и рядовые чуть не передрались из-за брошенных им сребреников. Не стесняясь арестованного депутата, милиционеры в машине начали вслух обсуждать, кто и что «возьмет» себе на обещанное вознаграждение. Тот, что схватил за руку Илью первым, сияя лицом, сообщил, что теперь-то он наконец купит холодильник. Но у начальства были свои виды… Все тот же «Московский комсомолец» исходил желчью, требовал у Ельцина открыть охоту на ведьм.

— Уезжать надо, — говорили одни депутаты, встречаясь на Калининском. — И как можно скорее, еще загребут.

— Куда? — усмехались другие. — И на что? В семнадцатом хоть было куда. А сейчас? Была бы на свете такая страна, как Россия, уехали бы. А так, некуда и не на что ехать. Остается одно — глотать свое дерьмо.

На седьмом этаже работала особая комиссия во главе с бывшим депутатом Алексеем Порфирьевичем Сурковым. Они сортировали депутатов по спискам. Мне передали, что я — в черном. В другие попали те, кто вовремя ушел из Белого дома, кто голосовал за Ельцина, кто прислуживал власти. В этом театре абсурда, которым стала Россия, где, по определению Фильшина, любой порядочный — это опасный человек, я решил, что попал в неплохую компанию.

Возле входа столкнулся с депутатом Юрием Ельшиным. Закусив губу, прихрамывая простреленной в Белом доме ногой, он шел к двери. На вопрос: «Что нового наверху?» — безнадежно махнул.

— Пыточная компашка собралась. Среди них этот, придурок, что с вязочкой на лбу бегал. Ну, помнишь ленинградского депутата-спекулянта Богомолова, который торговал куртками в Белом доме. Ходит, орет, руками и ногами машет. Если хочешь получить деньги на дорогу или трудовую книжку, требуют ответить письменно на некоторые вопросы. — Он показал бумажку, где всем, кто обращался в комиссию, предлагалось ответить на восемь вопросов:

— Принимал ли я участие в работе десятого съезда?

— Голосовал ли за назначение Руцкого исполняющим обязанности президента?

— Было ли мое участие в работе съезда свободным или под давлением?

— Какова достоверность результатов голосований на так называемом съезде?

И так далее…

— Жив, жив курилка! — усмехнулся я, возвращая листок Ельшину.

— Это еще не все, — сказал Юрий. — Тех, кто в черном списке, вызывают на Воздвиженку, в прокуратуру. Вот такие дела.

Да, дела были хуже некуда. Потолкавшись некоторое время у входа, встретил депутата Пашу Лысова. Он шел к бывшему председателю планово-бюджетной комиссии Починку подписывать пропуск в Белый дом. Павел вписал в заявление мою фамилию, и через час мы шагали по Калининскому проспекту.

Ветер гнал под ноги опавшие кленовые листья, хрустели под ногами битые пулями витринные стекла. Среди прохожих то и дело попадались знакомые лица депутатов, работников аппарата, и мне казалось, время от времени ветер останавливает их, сбивает в кучу и, словно почувствовав, что, собранные вместе, они становятся опасными, новым порывом разносит в разные стороны.

«Такого Верховного Совета уже не собрать», — думал я, провожая взглядом тех, с кем общался последние три года. И выборов, как наши, — не будет. Возможно, впервые в истории государства они были прямые и свободные.

Рядом с обгорелым, выпотрошенным Белым домом стояли БТР и БМП. Стволы их по-прежнему глядели в пустые глазницы окон. Около подъездов суетилось милицейское и военное начальство. Нас пустили не сразу. Принялись гонять то к прокурору района, то к коменданту обгоревшего парламента. Наконец дали добро, и мы вошли в четырнадцатый подъезд. Миновав еще один кордон, поднялись на этаж. И остановились. Коридоры были заляпаны чем-то жирным и густым. Я догадался — там, где лежали убитые, кровь просочилась сквозь паркет, его выламывали, выворачивали солдаты и выносили во двор к самосвалам. Пахло гарью и карболкой, показалось, что мы попали в огромный крематорий. Валялись гильзы, бумаги, в комнатах из розеток «с мясом» были вырваны телефоны. В проходе на лестничной площадке за столиком сидел дежурный милиционер и нетвердой рукой тыкал ножом в банку с тушенкой. Под столом, прикрытые заляпанной красной ковровой дорожкой, лежали сваленные в кучу телефонные аппараты, компьютеры, видеомагнитофоны. Заметив наш взгляд, сотрудник прикрыл аппаратуру ногой. Мы протянули ему свои разрешения. Он тупо глянул на наши пропуска и, стараясь придать лицу осмысленное выражение, пытался понять, что нам от него надо. Затем вяло махнул ножом, мол, проходите и не загружайте мою голову, она и так тяжела.

Мы пошли по коридору, где вовсю гулял ветер, под ногами хрустела бетонная, вперемешку с битым стеклом, крошка, на исполосованных осколками и пулями стенах как немой укор кричали последние надписи защитников Конституции. По разрушениям, следам огня я догадался: те, кто не ушел из дома с депутатами, встретили свою смерть здесь, где основной корпус переходил в цоколь. Кто не сгорел, того добили. Я подошел к своей комнате. Увидел выломанную дверь, разбросанные бумаги, пробитые пулями стекла. Потрошили комнату профессионально. Бумаги со своими записями я нашел разбросанными на полу. Жирными, грязными пятнами на них отпечатались подошвы солдатских ботинок.

«Рукописи не горят», — с горькой усмешкой подумал я, собирая с затоптанного пола бумаги. Вспомнив сидящего в коридоре милиционера, вдруг поймал себя на том, что воспринял его не представителем власти, закона или в конце концов просто как официального человека. Мне чудилось, в коридоре сидело и жевало тушенку нечто, пришедшее из враждебного мира, где, казалось, не было места ничему хорошему и доброму. Не давая разгореться в себе нехорошему чувству, я про себя поблагодарил тех ребят-милиционеров из департамента охраны, которые до конца оставались в Белом доме. Собрав бумаги, присел на уцелевший стул.

Древние говорили, что вся земная сфера лежит на четырех слонах. Об этом я вспоминал каждый раз, когда Дом Советов заглатывала ночь и я входил в эту комнату спать. Здесь у меня были стол, сейф, похожие на тех слонов четыре стула. Две недели стулья служили мне кроватью. Я укладывал под голову пачку годового вранья московских журналистов и, если на глаза ненароком попадались газеты с пухлыми портретами Гайдара, Лужкова или Черномырдина, складывал их стопкой, как подушки, засовывал в самую середину. Газету с длинноногим правителем сворачивал трубкой и клал, как дубинку, на стол — от комаров. Рядом, свесив лямку, лежал противогаз — вот и все вооружение, которое было у меня в те дни. Противогаз я получил в один из первых дней осады, когда в середине ночи нас разбудил взволнованный голос диктора местного радиоузла, призывающий срочно подняться на шестой этаж. По освещенным коридорам мы бросились наверх, где уже распаковывали ящики. Разобрав противогазы, вспоминали занятия по гражданской обороне и то, как ими пользоваться. В ожидании штурма собрались в зале заседаний, зажгли свечи и началось ночное заседание, когда каждому выступающему казалось — это его последнее в жизни слово. Страха не было — был вопрос: неужели решатся пролить кровь? А когда набряк рассвет, начали расходиться по комнатам. Шутили:

— Спасибо. Дали пожить еще день.

Вот сюда, в эту комнату, ко мне вечером третьего октября, после прорыва блокады, заскочил Лешка Книгоноша — из ополченцев, гитарист и поэт, сияя лицом, пропел:

Дождик падал на рыло И на дуло наганов, Нас с тобой обложило, Окружило ЧК. Но они просчитались — Окруженье пробито. Кто на жизнь смотрит смело, Того пулей не взять…

Что стало с ним, я не знал, со страхом искал в списках, которые через день после расстрела парламента печатали газеты. Посидев, словно возле покойника, в своей, теперь уже бывшей, комнате, я поднял валяющийся на полу осколок, положил его в карман и, уже не оглядываясь, спустился вниз. Около метро встретил писателя Василия Ивановича Белова. Седьмого октября у него должна была быть на телевидении передача. Ее запретили. Узнав, что я собираюсь домой, в Иркутск, Василий Иванович поддержал:

— Правильно, надо уезжать. Чего теперь от них ждать? Хватать начнут. Сколько до Иркутска стоит билет?

Я пожал плечами — много.

— Ты вот что, возьми, — Белов полез в карман.

Я остановил его. В те дни многие, чем могли, готовы были помочь нам, бывшим народным депутатам. Врач поликлиники, куда я обратился с зубами, тут же отвела к стоматологу, и она вне очереди удалила осколки зуба. Друзья, писатели, предлагали свою помощь, жилье, деньги.

Глава седьмая

Собрав вещи, я позвонил своему товарищу Валентину Свининникову и он отвез меня на аэровокзал. Там я сел в автобус и уехал в аэропорт Домодедово. Билетов на Иркутск не было. Я пошел искать знакомых летчиков. Встретил Чичина. С ним мы начинали летать лет тридцать назад вторыми пилотами на Ан-2. Увидев меня, он до хруста отвернул свою длинную гусиную шею. Я вспомнил: в августе девяносто первого он вел собрание летного состава с целью лишить меня депутатских полномочий. И после организовал обращение в газету вместе с моим соперником на выборах, командиром Ту-154 Чикаловым: мол, его, сукина сына, за нелюбовь к Ельцину, за сопротивление реформам надо отозвать. Но ничего у них не получилось.

— Будь моя воля, ты бы у меня пешком в Иркутск пошел, — прищурившись, злобно бросил мне через плечо прилетевший бортинженер из экипажа Проклина.

— Желательно по этапу и в кандалах, — в тон продолжил я. — Только позволь поинтересоваться, за что?

— За то, что был с Хасбулатовым, — процедил бортинженер. — Хотели всех перевешать.

— А-а-а, — догадливо протянул я. — Виктора Астафьева прочитал.

— Да, он говорит, никакой ты не писатель.

— О Господи! По-моему, я этого нигде не утверждал, — через силу улыбнувшись, сказал я. — Писатель теперь у нас один — Ельцин. Вон какие драмы заворачивает! А конкурентов — или снарядами, или прикладом, — я попытался показать выбитый зуб.

— Почему же вас всех не перебили? — не выдержав моей улыбки, взорвался бортинженер и, выматерившись, пошел прочь.

«Что ж, надо быть готовым и к такому», — с грустью подумал я.

Бортинженер выразил не только свою точку зрения. Потом у меня еще не раз спросят: «Почему одних убили, а вы остались живы? Какого черта сидели там в Белом доме, а не ушли к хозяину?» Я мог бы, конечно, ответить, что даже среди омоновцев не все оказались упырями. Более того, один из офицеров, когда депутаты вышли из Дома Советов и ждали обещанные автобусы на ступеньках лестницы, громко сказал Бабурину: «Сергей Николаевич, мы гордимся вами!»

Этим он еще раз доказал, что за семьдесят столько раз проклятых демократами лет скотами стали не все. У многих разрывалась душа — стрелять по своим, такое и в кошмарном сне не приснится. Да и у тех, кто нажимал на курок, свербила душонка — сегодня ты, а завтра тебя.

Но в тот момент мне стало почему-то жаль себя, уцелевшего, не знающего, как жить дальше, стало жалко обманутого бортинженера, который говорил, скорее всего, не свои слова и ненавидел меня не своей ненавистью. И не его вина, а скорее наша общая беда — нежелание и неумение думать и решать самостоятельно — заставляет таких людей сидеть у телевизоров и сглатывать хитро приготовленное варево из сплетен, инсинуаций и тенденциозно поданной правды. Я заметил: многие люди привыкли считать до трех, а чаще всего до двух. Ты за кого? За Горбачева или Ельцина? Чуть позже — за Хасбулатова или того же Ельцина? И вроде все ясно: кто против, тот — враг. Сейчас для них такими врагами были обозначены бывшие народные депутаты, а в данном случае — я. Но, с другой стороны, что стоили мои переживания, обиды по сравнению с горем тех людей, кто потерял в октябрьские дни родных и близких.

Взял меня на самолет командир Игорь Васильев, которого я знал давно. Взял без лишних вопросов и разговоров. Чего задавать вопросы и травить душу, и так все ясно. Все по телевидению видели расстрел. Одни плакали от унижения и обиды, другие аплодировали. Уже дома я понял: сочувствующих тем, кто остался в Белом доме, все же было больше. Особенно много их оказалось в моей родной эскадрилье. Но в том полете бортпроводницы были со мной официально вежливы, они были тоже против Руцкого и Хасбулатова.

— Мафия, — сказала самая бойкая из них. — Нахапали. Быть у власти и ничего не взять! Не верю я им. Чеченцы все рынки заполонили, а мы у них вместо рабов. И пляшем перед ними лезгинку.

— Да мы же не Руцкого с Хасбулатовым защищали, а закон, Конституцию, Советскую власть! — уже по инерции возражал я. — А лезгинку можно танцевать, но и свои танцы не забывать.

— Конституцию? Да кому она была нужна, советская? — фыркнула бойкая.

— Так Ельцин на ней клялся! И растоптал.

— А какая разница? Сказали — новую примем.

— Вообще-то, девоньки, Конституция не колготки, — усмехнувшись, сказал я. — Порвали, достали новые. Он и новую разорвет.

— Не разорвет.

— Откуда такая уверенность? Он столько раз уже обманывал. Когда ему было надо — обещал одно. Добившись своего — делан другое.

— Обманет, конечно, обманет, — неожиданно поддержала меня молчавшая до сих пор девушка. — Они там, наверху, только власть делят, а нас везде обманывают. Вон, сегодня в магазине на несколько тысяч надули, и пожаловаться некуда.

— Так мы и хотели, чтобы народ не обманывали, — заметил я. — Торгаши почему обнаглели? Смотрят на руководящую головку и делают простой вывод: этим воровать можно, а мы что, рыжие? Каков поп, таков и приход.

Стюардессы замолчали. Мне показалось, что, привыкшие верить теледикторам, они с первого захода не могли и не хотели понять меня, говорящего противоположное. Им внушили: в Белом доме засели отпетые бандиты и толкающие на гражданскую войну депутаты-хасбулатовцы. Ну, постреляли строптивых, так им и надо. Зато теперь вокруг воцарятся мир, порядок, спокойствие. А что грабят и обманывают, так в России это — дело привычное. И покатили они на колесиках по дорожке свои объемистые сумки, хоть и надули их московские продавщицы, в Иркутске все равно все в два раза дороже. А Конституция? Да шут с ней, с Конституцией! Кто и когда ее читал? Пропади она пропадом, вместе с Ельциным и Руцким.

Я летел домой, где, говорят, и стены помогают. Я хотел отдохнуть, оглядеться и вновь, если пройду медкомиссию, сесть за штурвал самолета.

На другой день после прилета в Иркутск я встретил в аэропорту знакомую медсестру.

— Слава Богу, живой, — обняла она меня. — А тут по телевизору сообщили — не могут найти. Я пробовала набрать ваш номер, все время было занято.

— Да все нормально, — улыбнулся я. — Как вы поживаете?

— Ты знаешь, за эти три года многое изменилось, — махнула она рукой. — Люди уже не знают, на кого кидаться. На кого покажут, того и кусают. Им сказали: виноваты депутаты. Поверили. Как же тут не поверить, когда по телевизору такую вентиляцию мозгов учинили. А другой информации нет.

— Так все неправда! Неужели они не понимают?

— К сожалению, это так — не понимают. Сначала разорвут, а уж потом начнут плакать: что наделали. А что толку? Как говорят, поезд уже ушел, — вздохнув, быстро проговорила она и, подняв на меня глаза, спросила: — Что собираешься делать?

— Медкомиссию хочу пройти. Пройду — летать начну.

Медсестра как-то странно взглянула на меня, по лицу скользнула виноватая улыбка. Я понял, она борется с собой: сказать или промолчать.

— Не знаю, не знаю, — каким-то отрешенным голосом проговорила она. — Помнишь последнюю свою медкомиссию, которую ты с трудом прошел? Только хорошее отношение к тебе Ольги Александровны Барановой решило все. Это она настояла дать тебе дополнительную реабилитацию. А могло быть и по-другому. Врач, он тоже человек, может пристопорить, а может дать «зеленый».

— Но при чем тут политические взгляды? — поняв, чего не договаривает она, недоуменно протянул я. — Медицина всегда была вне политики.

— Так-то оно так. Но когда человек принимает решение, он не свободен от пристрастий. Даже если он и в белом халате.

— Господи, не страна, а дурдом какой-то! — воскликнул я.

— Да ты не переживай, может быть, как раз все и наоборот. Люди отходчивы. Здоровье-то как?

«Не думаю, что после Белого дома оно стало лучше», — хотел было сказать я, и ноющая боль в сердце подтвердила это.

Столица и здесь, в Иркутске, не забыла меня. Вечером я узнал: меня вызывают в Генеральную прокуратуру к следователю по особо важным делам давать показания об октябрьских событиях в Москве. А на другой день доброхоты из милиции сообщили: от министра внутренних дел пришло распоряжение, где говорилось, что народные депутаты, до конца оставшиеся верными Конституции, попадают под наблюдение милиции. Услышав эту новость, я рассмеялся:

— Ельцин лишил меня депутатского мандата, который он мне не давал, Астафьев — права именовать себя писателем. Снятый съездом со своего поста министр внутренних дел решил, что может поставить вне закона. Что тогда стоит жизнь любого человека в государстве, где по парламенту стреляют из танков, где люди от преступности добровольно посадили себя за железные двери? И каждый день молят, чтобы Всевышний сохранил и помиловал их и собственных детей. От тупости, дурости, зависти и злобы — от самих себя.

Я не стал проходить медицинскую комиссию, понял: не пройду, только еще раз истреплю себе нервы и надорву сердце. Говорят, в жизни надо все делать вовремя: строить дом, заводить семью, рожать детей. Время разбрасывать камни и время собирать. И уходить, прощаться с небом, любимой работой, друзьями.

Перед тем как вновь отправиться в Москву к следователю, я поехал к бывшему союзному депутату Илье Сумарокову. Всю дорогу за нами шла серая «Волга», и нельзя было понять, сопровождает она нас или идет по своей надобности. На лобовое стекло упруго жал встречный ветер, сухое осеннее солнце стояло невысоко, но прочно, как и много лет назад. Действия указов и всяких там распоряжений, от кого бы они ни исходили, на светило не распространялись. Оно подчинялось раз и навсегда установленному Богом порядку.

Илья вышел из-за стола, хитровато и вместе с тем сердечно улыбаясь, раскрыл руки.

— Ну, дай я тебя обниму, отпетый бандит, — улыбнувшись, сказал он. — Так, кажется, вас каждый день величал телевизор. Не кручинься. Все перемелется, грязь к вам не пристанет. Языки у них, болтунов, отсохнут, вот увидишь. А нам надо жить дальше. Мы, поди, в своей, а не в чужой стране.

Глава восьмая

Задуманная под хмельком и зачатая под грохот танковых пушек в центре Москвы, пятая Дума появилась на свет под знаком Змеедержца в декабрьские дни 1994 года, в суетливых преждевременных родах.

После убийства ее старшего брата — Верховного Совета — придворная челядь, уединившись на подмосковных дачах, долго ломала голову, куда разместить новорожденную. Роскошный белокаменный дворец, в котором обитал властолюбивый строптивец, еще не отскребли от копоти и крови. Обмотанный длинными сетями, он темно и мрачно выбитыми глазницами смотрел на Москву, на проскакивающие мимо машины. Упрятать далеко — опасно, разместить под боком — а вдруг проявится дурная наследственность и вновь придется вызывать карателей.

Наконец решили упрятать Думу туда, где размещалась в то время московская мэрия, которая, в свою очередь, после августа девяносто первого, вышвырнула из высокого здания Совета Экономической Взаимопомощи на Калининском оставшихся без присмотра и средств к существованию братьев из социалистических стран. Построенное в славное, «имперское» время здание из стекла и бетона напоминало раскрытую, устремленную в небеса голубоватую книгу, в основании которой помещался, отделанный под римские бани черным полированным мрамором и зеленым малахитом, зал заседаний. Вселение в здание проходило непросто. Это бывает всякий раз, когда одни еще не собрали свое барахло, а тут на тебе — на пороге новорожденная. Но всесильный владыка сказал: «Люминь!», и заполнение новой колыбели законотворчества состоялось.

В холле вдоль огромных, стеклянных стен на черных под кожу диванах уселись вожди партий и движений, около них засновали помощники и папконосцы. На перекрестке, у лифтов, там, где сливались и накапливались человеческие потоки, принялись караулить свои жертвы журналисты и прочая шатающаяся по государственным учреждениям публика.

В здании находились банк «Мост», телекомпания НТВ и еще какие-то отделения транснефтяных монополий. В человеческом потоке то и дело можно было натолкнуться на крепких, в камуфляжной форме, с короткими автоматами, неулыбчивых молодых людей. И неискушенному, впервые попавшему сюда посетителю трудно было понять, для чего они сюда приставлены, — то ли охранять, то ли, наоборот, пугать депутатов.

Впрочем, в ту осень и последовавшую за нею зиму камуфляжная форма была в Москве модной. Она встречалась на каждом шагу. Откроешь дверь в магазин, на тебя тут же упадет тяжелый взгляд камуфляжного охранника. У метро, вдоль ларьков прохаживались жующие и щупающие взглядами прохожих волосатые, напялившие военную форму мордовороты.

В холле Думы, точно на бирже труда, отворачивая глаза от дежуривших у лифтов камуфляжных мальчиков, толпились депутаты и аппаратчики разогнанного парламента. Их дежурная готовность, вымученные улыбки говорили о том, что чувствуют они себя как постаревшие и переболевшие, выкинутые на обочину люди.

Время от времени из грохочущего грузового лифта, одетые, точно на дипломатический прием, в костюмах и галстуках, выскакивали уже пристроенные к хозяйственной работе депутаты расстрелянного парламента, загружали мебель. Стоящие на бирже провожали их завистливыми взглядами. Среди нагроможденных столов и стульев, по затоптанному известкой полу, перешагивая через битое стекло и лужи, запинаясь о волнистые, кое-где уже расстеленные паласы, как гусаки, прохаживались вновь избранные депутаты. Кого тут только не было! Лидеры партий, директора заводов, предприниматели, артисты и кинорежиссеры, желающие быть похожими на итальянских мафиози, провинциальные и столичные честолюбцы — все лучшее, что сумела наскрести и выставить для столь представительной и ответственной работы уже окончательно замордованная Россия.

В этих высоких стеклянных стенах можно было увидеть скучающую любимицу российской публики Наталью Гундареву. Она тревожно вскидывала глаза, когда мимо, раздвигая огромным животом думский воздух, отдуваясь, проплывал, как баржа, адвокат Макаров. Следом за ним, с неизменной сигаретой, затянутая в черное, криво скользила по коридору прокуренная, потерявшая счет своим мужьям Хакамада. Рядом с нею расслабленной походкой катил свое увесистое, но хорошо и дорого упакованное тело лидер «Выбора России» и заодно внук знаменитого детского писателя Гайдар. Навстречу походкой задумавшегося инопланетянина шел Геннадий Бурбулис. Сзади, чуть не тыкаясь ему в спину, вышагивали мальчики в черных пиджаках. Вальяжно развалившись в кресле, с сигаретой в руке сидел скучающий Александр Невзоров и с легкой ироничной улыбкой смотрел, как, разметая подолом черной рясы строительный мусор, задрав кверху рыжую бородку, на свою очередную партийную сходку спешил Глеб Якунин…

Театр, поменяв вывеску, переехал, а исполнители в основном остались прежние…

Тут же, среди таскающих мебель солдат, бродили столичные журналисты. Они изредка клевали на снующую по коридору мелкую рыбешку и, будто ожидая команду «фас», чего-то высматривая, замирали. И такая команда прошла. Кто-то подал условный сигнал, и вся пишущая и снимающая братия бросилась к входной двери. Застучали алюминиевые раскладные лестницы, заскрипели кожаные куртки, затрещали на бегу у снующих журналисток юбки, застрекотали камеры. Появился герой последних выборов Владимир Вольфович Жириновский. Импульсивно подавая голову вперед, он жестом триумфатора приветствовал толпу и, на ходу отвечая на вопросы, стремительно прошагал к лифту. Видимо почувствовав, что промедление смерти подобно, за Жириновским вместе с сопровождающей его охраной и журналистами в лифт втиснулись прошлогодние депутаты и робко напоминали о своей нелегкой доле.

— Приходите в мою штаб-квартиру, — быстро и громко сказал Владимир Вольфович. — Я принимаю всех. Мне нужны грамотные люди, тем более имеющие опыт законодательной работы. Мы всех устроим! Проекты, идеи, самые невероятные предложения — все берите с собой. Нам это все пригодится. Вы — национальное достояние, и мы не имеем права вами разбрасываться. Завтра в двенадцать. Приводите с собой своих друзей, знакомых. Я жду. Бросок на юг, к теплым морям. Выпивку я гарантирую. В двенадцать — вы у меня, в час — вы уже на работе. Я не требую, чтобы вы вступали в либерально-демократическую партию. Мне нужны ваши знания, ваш опыт. Мы начинаем новую эпоху. Будем сотрудничать и строить новую Россию. А всех, кто не с нами, отправлю в последнем вагоне на север.

— Ну, это другой коленкор! — говорили депутаты, провожая взглядом стремительного, рвущего на ходу подметки вождя либералов. — А то ваши пролезли в Думу и ходят, поджав хвост. Погодите, Вольфович им хвост накрутит!