Неведомые земли. Том 2

Покинув эту страну, Сюань Цзан направился на восток и пришел в большую пустыню с зыбучими песками. Пески расстилаются на необозримое пространство; по прихоти ветра они то нагромождаются в одном месте, то вновь разметаются. Путники не находят там никаких следов человека, и многие из них сбиваются с дороги. Со всех сторон до самого горизонта простирается эта пустыня, и никто не знает, в каком направлении нужно идти. Поэтому странники отмечают дорогу, собирая в кучи кости животных. Там нет нигде ни воды, ни растительности и часто дуют жгучие ветры. Когда поднимаются эти ветры, люди и животные падают в изнеможении и заболевают. Временами слышатся то пение и свист, то болезненные стоны, но если прислушиваться к этим звукам, то сознание помутится и потеряешь способность передвигаться. Вот почему там часто гибнут путники. Эти миражи — наваждение демонов.[4]

Мы повидали горы и реки, исследовали страны, описали мягкие или суровые нравы их жителей, упомянули также о свойствах климата и почвы. Обычаи людей не везде одинаковы, их вкусы и склонности не всегда совпадают. Некоторым фактам трудно найти объяснение, а пользуясь одними воспоминаниями о них нельзя подробно рассказать. Он [Сюань Цзан] составил общее [101] описание всех стран, где ему довелось побывать, собрал о них сведения понаслышке и от очевидцев и точно перечислил народы, которые хотели покориться [китайскому императору!].

В тех странах, где Сюань Цзан подавал пример своим благородным поведением, все восхищались его многочисленными добродетелями. Можно ли сравнивать его с тем, кто отправлялся в путешествие с одной-единственной повозкой или кто проехал расстояние в 1000 ли с почтой?[5]

* * *

Среди многочисленных пилигримов-буддистов из Китая, совершавших паломничества в святую страну своей религии — Индию (см. гл. 69), первое место занимает, пожалуй, живший в VII в. Сюань Цзан. И не только потому, что, интересуясь географией, он совершил путешествие значительно большего размаха, чем все его предшественники и последователи, но прежде всего благодаря оставленному им труду. Это произведение можно смело причислить к величайшим шедеврам географической литературы раннего средневековья. Правда, с нашей точки зрения, в труде Сюань Цзана слишком много места отводится буддизму, и отдельные узкоспециальные вопросы нередко с утомительными подробностями повторяются в каждой главе. Кроме того, все изложение щедро пересыпано незначительными анекдотами, фантастическими историями и легендами, сообразно вкусам того времени. И все же в целом труд Сюань Цзана достоин глубокого уважения как выдающееся достижение. Местами он поражает нас своей вполне современной строгой объективностью и обстоятельностью изложения. Из цитат, приведенных в начале главы, можно убедиться, что каждая из 138 глав труда Сюань Цзана посвящается характеристике отдельной страны и начинается с указания окружности страны и ее столицы, описания полезных ископаемых, климата, нравов населения и прочих подробностей. Каждой главе предпосылается стереотипное введение, в котором указывается, какое расстояние должен пройти путешественник, чтобы попасть из одной страны в другую, и с какими природными условиями он встретится по дороге. Имеются и главы, посвященные странам, где сам Сюань Цзан не был, но относительно которых он наводил справки.

Путешествие китайского паломника длилось по меньшей мере 16 лет. Началось оно в августе 629 г. из расположенного в Северо-Западном Китае города Сиань (Чанъань) и завершилось в 645 г. Спустя примерно 3 года великий путешественник написал свой труд, чрезвычайно ценный для ознакомления [102] с Азией того времени и особенно с Индией. Саму Индию Сюань Цзан исходил во всех направлениях и обследовал все ее районы. Не побывал он только на Цейлоне, который как раз в то время был охвачен сильными волнениями. Вот почему гл. 94 его труда, посвященная Цейлону, получилась, к сожалению, несколько краткой и не подкреплена личными наблюдениями.

Долгое время оценить по достоинству труд китайского путешественника было почти невозможно, так как зачастую искаженные до неузнаваемости, китаизированные санскритские названия местностей и стран препятствовали их идентификации. Только благодаря тщательной работе великолепного переводчика Жюльена[6] и его консультанта по вопросам географии Вивьен де Сен-Мартена[7] удалось достичь безупречного толкования большинства важнейших названий.

Позднее заслуживающие признательности комментарии к труду о путешествии Сюань Цзана дали: к разделу об Индии — Каннингэм,[8] о Центральной Азии — Юл,[9] о Китае и Центральной Азии — Рихтгофен.[10] Итак, теперь маршрут путешествия Сюань Цзана в значительной части установлен точно. Ввиду того что для характеристики способа изложения Сюань Цзана в приведенном выше источнике сообщаются только немногие выдержки, то, пользуясь современными названиями местностей, маршрут путешествия можно наметить нижеследующим образом.

В 629 г. Сюань Цзан, в возрасте 26 лет,[11] отправился из Сианя через пустыню Гоби к Хами, Куче и Аксу и, перевалив через Тянь-Шань, достиг озера Иссык-Куль; затем он посетил Токмак, Таласс, Исфиджаб, Таш [Ташкент] (древняя столица Туркестана), Фергану, Самарканд, Бухару и, переправившись возле Термеза через Аму-Дарью, направился далее через Каш и Железные Ворота в Тохаристан и Балх. Там Сюань Цзан пробыл довольно долго, неоднократно совершая поездки в различные соседние районы. Затем путь шел по Бамиану и Кабулу к Мандаравару и Пешавару, через Хайберский перевал. Сначала Сюань Цзан пересек расположенную к западу от Инда страну в районе реки Сват, затем возле Утакханды переправился через Инд и проник в Пятиречье [Пенджаб. — Ред.]. Здесь он посетил Такшашилу (Таксилу времен Александра Македонского), потом Джелам на одноименной реке (на сказочном Гидаспе Горация). Затем Сюань Цзан вернулся в Кашмир, где провел целых два года, вероятно главным образом в столице Кашмира — Сринагаре. Далее через перевал Барамула паломник отправился на Пунч, Раджавар, к Чинабу и в царство Чека. Дальнейший маршрут до [103] самого Сатледжа не вполне ясен. На другой стороне этой реки путь шел на Матхуру, в район современного Дели, и затем в подлинную обетованную страну буддистов — бассейн Ганга. Сюань Цзан обошел святую землю во всех направлениях, проник в район истоков Ганга и, пробравшись в Непал, надолго задержался в Магадхе, этом центре буддийского паломничества. В одном только большом и богатом монастыре Наланда Сюань Цзан провел целых пять лет.

Продолженный, наконец, маршрут путешествия ведет сначала в восточном направлении к Брахмапутре и в западный Ассам, затем в Тамлук, расположенный на одном из рукавов Ганга — Хугли. Отсюда Сюань Цзан намеревался отплыть на корабле на Цейлон, но, последовав совету одного монаха, отправился сухопутьем в Южную Индию. Он прошел по Декану, по самой южной оконечности Индии, вышел к Малабарскому побережью, затем снова поднялся на север к устью Инда и побывал сверх того в районе Карачи и в Белуджистане. Вернувшись к Инду, Сюань Цзан отправился через Газну, Кабул и Хавакский перевал Гиндукуша в Тохаристан, затем направился в сторону Памира, миновал озеро Сарыколь и, наконец, через Кашгар, Яркенд, Хотан, Таримскую впадину и область пустынь возвратился в Китай. Один из пройденных Сюань Цзаном в пустыне Такла-Макан населенных пунктов, который он называет Пу-цзай, видимо, был обнаружен Эмилем Тринклером в виде развалин древних строений.[12]

Итак, если само по себе это путешествие представляется выдающимся достижением, то еще большее значение оно приобретает благодаря тому, что Сюань Цзан оставил хотя местами и несколько сухое, но весьма поучительное описание своих приключений и наблюдений. В приведенных цитатах из источника два отрывка имеют с культурно-исторической точки зрения особенно большое значение. В одном из них содержится крайне важный рассказ о том, как благодаря женскому тщеславию, а именно желанию всегда наряжаться в красивые шелковые платья, и женской хитрости была подорвана монополия Китая на производство шелка, которую ему удавалось сохранить вплоть до V в.[13] В другом отрывке рассказывается о том, что в страшной Такла-Макан в те времена, как и в наши дни, людям слышались «голоса пустыни», которые приписывались, сообразно воззрениям той эпохи, козням демонов. Для сравнения процитируем то, что сообщает Каталонская карта мира 1375 г. об этих «голосах пустыни». «Нередки случаи, когда путник слышит раздающиеся в воздухе голоса многочисленных дьяволов, подобные [104] голосам его спутников; они зовут путника по имени; в конце концов, дьяволы начинают кружить его по пустыне во всех направлениях, и он уже больше не может найти своих спутников».

Хотя Сюань Цзан не побывал ни в одной неведомой стране, его 16-летнее странствование все же принадлежит к числу величайших достижений средневековья, и прежде всего потому, что благочестивый паломник, проявляя подлинный интерес к географии, внимательно наблюдал и изучал все пройденные им «138 царств».

Во времена Сюань Цзана буддизм был так широко распространен в Китае, что там насчитывалось около 13 тыс. буддийских храмов.[14] Когда в 845 г. враждебно относившийся ко всему чужеземному император У-цзун наряду с христианством и исламом запретил также буддизм и подверг гонениям его последователей, в Китае было одновременно разрушено 44 тыс. буддийских храмов (см. гл. 78).

Самое основательное исследование о путешествиях и достижениях Сюань Цзана принадлежит Билу.[15]

Глава 78. Путешествие христианского миссионера Олопёна в Китай

(636 г.)

В то время как светлейший император Тай-цзун во славе и блеске начал свое счастливое царствование, просвещая свой народ и мудро управляя им, в царстве Великий Цинь [Сирия] жил человек высокой добродетели, по имени Олопён; прорицая по светлым облакам, он принес сюда священные рукописи и, наблюдая за гармонией ветров, преодолел трудности и опасности [путешествия],

В 9-й год Чжэн-гуань[1] Олопён прибыл в Чанъань. Император послал своего министра — военачальника Фан Сюань-лина во главе эскорта в западное предместье, чтобы встретить и сопровождать гостя. Его рукописи были переведены в библиотеке. После того как в [императорских] частных покоях учения эти были проверены, император признал их справедливыми и истинными и приказал проповедовать их и распространять.[2]

* * *

Прошло много времени с тех пор, как в Срединной империи распространилась религия священных персидских книг, проповедь которой исходила из Сирии. Когда [проповедники] впервые построили храмы, они назвали их персидскими. В целях распознания их происхождения персидские храмы обеих столиц должны впредь именоваться храмами Дациня,[3] и так надлежит поступить со всеми храмами, воздвигнутыми в различных провинциях.[4]

* * *

Около середины VII в., когда Китаем правила династия Тан (618—907), страна была весьма близка к принятию христианства. Знаменитый император [106] Тай-цзун (626—649) — одна из самых выдающихся личностей в истории Срединной империи — питал глубокое пристрастие к христианской религии, которую он, очевидно, считал «справедливой и истинной», оказывая ей всяческое содействие в своей огромной державе. Если бы император зашел так далеко, что сам принял крещение, то трудно даже представить себе, какие всемирно-исторические последствия повлекло бы за собой это событие![5] Именно в такой стране, как Китай, примеру Сына неба, вероятно, очень скоро последовало бы подавляющее большинство подданных. На особо недоступной для христианства территории Азии к этой религии, возможно, приобщилась бы самая большая держава.

Почему же дело до этого не дошло, почему император не сделал из своего покровительства христианству последнего, решающего вывода? Это нам неизвестно. Даже без принятия такой меры христианство в Китае за период, предшествовавший 650 г., и позднее быстро добилось беспримерно огромных успехов: «Во всех городах стояли церкви». В Синъане, в частности, по приказу императора в 638 г. была построена великолепная христианская церковь. Этот период процветания христианства в Китае продолжался целых 200 лет.

Человек, которому едва не удалось христианизировать Китай, был сирийским монахом, чье имя точно не установлено. Написание его имени дается по-разному: Олопён, Олопун, Алопен. Как раз в период его деятельности сухопутная связь между Китаем и Западом после 500-летнего перерыва совершенно неожиданно возобновилась, а гениальный человек, сидевший на китайском престоле, сумел поднять мощь империи на такую высоту, какой она никогда не достигала ни раньше, ни позднее. Этому предшествовали следующие исторические события.

Как уже упоминалось выше (конец гл. 56), сухопутные сношения между Западом и Востоком после двух периодов блестящего расцвета — с 115 по 48 г. до н.э. и с 87 по 105 г. н.э., начиная примерно с 127 г. почти полностью прекратились на целых 500 лет. Вероятно, и в то время драгоценный шелк продолжали переправлять в западные страны по сухопутью, хотя и крайне нерегулярно. Однако сначала парфяне, а позднее персы эпохи Сасанидов ревниво охраняли свое положение торговых посредников и запрещали чужеземным купцам проезд через свои страны. Правда, сами они, после того как в Таримской впадине снова установилось сравнительно безопасное положение, неоднократно посылали по сухопутным дорогам посольства к китайскому двору, например в 519, 555, 567 и 638 гг.[6] Степень интенсивности заморской торговли, которая велась из южнокитайских гаваней с Индией, Цейлоном, Ираном и т.д., также сильно колебалась, но торговые связи поддерживались довольно регулярно. Однако Китай, как это, впрочем, нередко бывало в его истории, раздирался непрерывными гражданскими войнами, почти не прекращавшимися в то время па протяжении 500 лет. Вполне естественно, что [вклейка]

Рис. 2. Несторианская стела из Синъаня, относящаяся к 781 г. [107]

такие периоды междоусобиц всегда крайне неблагоприятно отражались на внешнеполитическом положении мощной державы.

И вот, около 589 г. могущественному императору Вэнь-ди все же удалось, наконец, восстановить политическое единство Китая (см. стр. 92) и в связи с этим необычайно усилить политическую мощь государства. За несколько десятилетий Китай покорил почти весь каганат Дизибула (см. гл. 75). Вступивший на престол в сентябре 626 г. великий император Тай-цзун, носивший ранее имя Ли Ши-минь,[7] в 630 г. подавил последнее сопротивление тюрок: в этом году сначала были покорены северные, а вскоре затем и западные тюрки. Укреплению китайского могущества чрезвычайно благоприятствовала сложившаяся тогда международная обстановка. После смерти Мухаммеда (8 июня 632 г.) из Юго-Западной Азии внезапно и быстро надвинулась опасность вторжения сарацин, грозившая захватить и Центральную Азию. В 636 г. в битве при Ярмуке (20 августа) победоносные арабы отторгли у византийцев Сирию. Одновременно полчища фанатических мусульман обрушились на Иран, который после двух генеральных сражений при Кадезии (636 г.) и при Нихавенде (642 г.) был ими завоеван.

Итак, уже спустя 10 лет после смерти пророка власть ислама простиралась до самой Аму-Дарьи. Все многочисленные мелкие правители Центральной Азии, стоявшие перед угрозой нашествия сарацин, добровольно подчинились власти китайского императора Тай-цзуна. Даже после смерти этого могущественного властителя (15 июля 649 г.) его дело оставалось нерушимым. Окраинные земли Китая простирались тогда почти до самой Волги. Никогда еще ни раньше, ни позднее территориальные владения Китая не были столь обширными.[8] С 659 г. власть Китая над окраинными землями укрепилась достаточно прочно и обеспечивалась там главным образом военными гарнизонами. Примерно около 700 г. Китайская империя непосредственно граничила на Сыр-Дарье с молодой стремительно расцветающей мировой державой арабов! В ее состав входила даже часть территории Хорасана.[9]

Таким образом, сложившаяся обстановка чрезвычайно благоприятствовала возобновлению мирных сношений между Востоком и Западом. Иранская заградительная стена была разрушена, а Китай надежно охранял безопасность движения по Таримской впадине и еще дальше. Вот что пишет Стейн по этому поводу: «Около 659 г. китайцы достигли политического верховенства и главным образом военного господства над огромными территориями Центральной Азии, соответствующими, в нашем современном понимании, примерно Китайскому Туркестану… Благодаря прекрасно организованной системе военных гарнизонов, но в гораздо большей степени прибегая к ловкой [108] дипломатии, китайская администрация оказалась вполне способной держать их в повиновении».[10]

Около 660 г. свою систему управления китайцы пытались распространить даже на страны, расположенные на берегах Сыр-Дарьи, в верховьях Аму-Дарьи и до самого южного подножия Гиндукуша.[11]

В своей политике китайцы достигли значительных успехов. Безопасность, с какой Сюань Цзан (см. гл. 77) мог именно в то время дважды пройти через Центральную Азию, достаточно ясно свидетельствует о том, как основательно изменилось положение. Как и 500 лет назад, интерес китайцев к странам дальнего запада в этот период чрезвычайно возрос. Показательно в этом отношении то, что в 666 г. император Гао-цзун (649—683) сам написал труд, носивший название «Сиюйтюцзи» («Описание западных стран»[12]). Весьма, оживленные сношения с ними поддерживались в течение целых 125 лет. Насколько они усилились явствует из того, что в это время ко двору китайского императора нередко прибывали византийские посольства, например в 643, 711, 719, 742 и 744 гг.,[13] причем император Тай-цзун перенес столицу из Лояна обратно в Чанъань на реке Вэйхэ, где она находилась еще при Ханьской династии.[14]

В переходное, еще несколько беспокойное время перед окончательным разгромом сарацинами иранской державы Сасанидов христианский монах Олопён, вероятно, проник в Китай из Сирии. В источнике не сообщается, направился ли он в Китай по собственной инициативе или по вызову оттуда. Совершенно необычный почетный прием, оказанный этому простому человеку, и его крайне быстрый успех при дворе императора позволяют, пожалуй, сделать вывод, что император Тай-цзун чрезвычайно благосклонно относился к христианской религии и пригласил Олопёна проповедовать ее в Срединной империи. Обычный миссионер, действовавший на свой страх и риск или по поручению высших европейских чинов, никогда не смог бы так быстро и решительно упрочить свое положение.

Об этих религиозных течениях китайские летописи сообщают весьма скупо. Мы знаем о них только из одного замечательного документа, относящегося к 781 г., так называемой Несторианской стелы. Эта надпись, составленная на сирийском и китайском языках, была найдена в земле близ Синъаня одним китайским кули при рытье котлована для постройки дома в 1625 г. или, как в последнее время считает вероятным Пеллио, в 1623 г.[15] Это произошло как раз в то время, когда в страну, казалось бы никогда раньше не затронутую христианством, снова пришли христианские миссионеры, главным образом иезуиты. Иезуитскому патеру Триго мы обязаны тем, что большая важность этой находки была сразу же признана. [109]

Разумеется, находка стелы и расшифровка ее текста, состоящего из 1789 слов, размещенных в 82 строках, была неслыханной сенсацией. Все, что христианский мир узнал из нее о необычайно широком распространении своего вероучения в Китае в VII и VIII вв., казалось настолько невероятным, что в Европе Несторианскую стелу долгое время считали подлогом иезуитов. Такого мнения придерживались, например, Вольтер и некоторые другие знаменитые деятели XVIII в.[16] Только в 1826 г. тщательное исследование, произведенное Клапротом, сделало подлинность стелы вероятной,[17] а затем в 1857 г. специальным изучением Потье[18] это было окончательно доказано. Автор текста надписи Мар-изд бузид был христианским священником из Кумдана, сыном прибывшего из Балха в Афганистан христианского священника. Как сообщается в стеле, она выполнена в то время, когда Адам был «священником, епископом и законоведом Цинистана [Китай]». Разумеется, речь в ней шла не о римско-католическом, а о несторианском христианстве, утвердившемся в Китае при Олопёне.[19] Впрочем, в самом Китае Несторианская стела пользовалась таким глубоким уважением, что после ее открытия хранилась в одном китайском храме в провинции Шэньси.[20] В октябре 1907 г. она была передана в музой Иэйлинь в Синъане; высота стелы — 236 см, ширина — 86 см и толщина — 25 см.

Обстоятельства, при которых была обнаружена в земле стела, ее необычно длинный текст, крайне длительный спор ученых относительно ее подлинности, окончательное разрешение всех сомнений и неизбежно вытекающие отсюда сенсационные выводы — все это чрезвычайно напоминает в деталях аналогичные дебаты по поводу открытого в Кенсингтоне (Миннесота; см. т. III, гл. 150) камня с руническими знаками от 1362 г.

О самом Олопёне ничего неизвестно, кроме того, что о нем сообщается в стеле 781 г. Мы не знаем ни дат его рождения и смерти, ни причины его прибытия в Китай, ни маршрута путешествия. Неизвестна также и его родина. Только потому, что текст стелы составлен на сирийском языке, полагают, что Олопён прибыл из Сирии. Но этот довод ничем не подтверждается. Ренодо даже решительно утверждает, что «имя Олопён не сирийское и никакого отношения к этому языку не имеет».[21]

Как нередко бывает при переводе китайцами иностранных имен, сама форма имени Олопён искажена до неузнаваемости. Не представляется возможным установить, какое собственное имя западного народа было фонетически [110] превращено в Олопёна. Хирт высказал предположение, что такое преобразование претерпело имя Рубен,[22] тогда как Юл считает, что Олопён — это перерод сирийского имени Раббан.[23] Во всяком случае, автором надписи был названный в ней Адам, которого китайцы именуют Цин Цзином.[24]

Олопён был лишь первым известным по имени христианином, по навряд ли первым проникшим в Китай. Еще около 610 г. христианин Феофилакт Симоката сообщал об «идолопоклонстве» китайцев, что вряд ли могло быть ему известно, если бы христиане-очевидцы еще раньше не побывали в этой стране. Все же и теперь остается в силе утверждение Ренодо, написанное более 200 лет назад, что «бесспорно, нет никаких данных о распространении христианства [в Китае] до этой эпохи [636 г.]».[25]

До нас дошло известие, что в те времена китайская императрица как-то, при неизвестных обстоятельствах, «получила некоторые сведения о христианстве».[26] Возможно, что именно по ее инициативе в Китай был приглашен христианский миссионер. Разумеется, это всего лишь смутная догадка. К сожалению, императрица умерла спустя год после появления Олопёна при дворе. Но даже без ее покровительства христианскому проповеднику неожиданно была предоставлена широкая арена деятельности.

Еще в течение всего VIII в. христианство сохраняло свое влияние в Китае. Правда, согласно сообщению стелы, уже в 699 и 713 гг. в отдельных местах христиане подвергались гонениям, вызванным подстрекательством отдельных китайских бонз; но эти мелкие эпизоды не имели дальнейших последствий. В 747 г. в Китае снова появился прибывший из Ирана христианский священник, но никаких подробностей о нем не сообщается. Тем не менее этот священник вновь оживил миссионерскую деятельность в Китае. После 750 г. в правление слабых и недалеких императоров Сюань-цзуна (713—755) и Су-цзуна (756—762) мощь империи катастрофически пала; в результате непрерывных войн и восстаний население страны за короткий срок сократилось на одну треть. Но именно эти два императора чрезвычайно покровительствовали христианству,[27] да и их преемники некоторое время продолжали еще относиться к этой религии вполне благосклонно. Поэтому Несторианская стела от 781 г. могла сообщать о необычайном процветании христианства, в Китае. Однако положение недолго оставалось столь благоприятным. Наивысшего расцвета христианство достигло примерно около 840 г. В то время в Китае проживало что-нибудь около 260,5 тыс. христиан, среди которых было немало министров.[28] Перелом произошел при фанатичном императоре У-цзуне (841—846), издавшем в 845 г. эдикт, направленный против всех чужеземных священнослужителей и религий: в 843 г. было запрещено [111] манихейство, а в 845 г. — христианство и буддизм.[29] За этим последовали жестокие гонения на христиан, и все их церкви были разрушены. В 845 г. в Китае насчитывалось около 3 тыс. чужеземных священнослужителей;[30] но когда в 980 г. один христианский монах приехал туда с Запада морским путем, он не застал там больше ни одной церкви и встретил всего лишь одного единоверца.[31] Таким же гонениям подвергался буддизм: па основании эдикта от 845 г. в городах было разрушено 4600 буддийских храмов, а по всей стране — 40 тыс.[32]

В настоящее время изучению истории христианства в средневековом Китае посвящены многочисленные исследования.[33] Позднее за первым расцветом христианства, продолжавшимся с VII по IX в., последовал второй, наблюдавшийся в XIII и XIV вв., с которым нам предстоит еще познакомиться в III томе этого труда. Разумеется, итальянский монах Карпини сильно преувеличивал, когда около середины XIII в. писал о «китаях» [северные китайцы], будто «они чтут одного Бога, уважают Господа Иисуса Христа и веруют в вечную жизнь».[34] То же самое можно сказать о Семпаде, брате царя Армении Хайтума II, который примерно в то же время (1247 г.) передавал в письме из Самарканда такой слух: «Жители той страны [Кашгара, Тангута] стали христианами, и вся страна Катай [Китай] верует в Святую Троицу».[35]

Еще в XV и XVI вв. в Европе ходили слухи, будто китайцы исповедуют христианство.[36] Это заблуждение, видимо, объяснялось тем, что посещавшие Китай чужеземцы-магометане ошибочно смешивали буддизм с христианством.

Если с VII по IX в. в Китае получило распространение только христианство несторианского толка, то при господстве монголов, в XIII и XIV вв., [112] в Срединной империи существовало как несторианское, так и римско-католическое вероисповедания. Однако обе эти разновидности христианства взаимно враждовали и даже нередко с большим ожесточением. Первыми христианами римско-католического толка, вступившими на китайскую землю, видимо были братья Поло (около 1263 г.). Огромное влияние, которым пользовались эти венецианцы при дворе великого хана Хубилая, чрезвычайно дружелюбное отношение этого правителя к христианам и последовавшая вскоре посылка в Пекин католического архиепископа привели к тому, что около 1300 г. надежды на возможное обращение всего Китая в христианство снова сильно оживились (см. т. III, гл. 126). Однако великий переворот 1368 г. — низвержение монгольской династии и приход к власти национальной, явно враждебной всему чужеземному династии Мин, — рассеял все эти надежды и вторично уничтожил начатки зародившегося в стране христианства. Иезуитским миссионерам, прибывшим в Китай в XVII в., пришлось начинать все сызнова.[37]

В других странах Восточной и Центральной Азии христианство также почти повсеместно было снова искоренено. Тем не менее следы его сохранялись необычайно долго. Как бы то ни было, эпизод с распространением христианства в Китае после появления там Олопёна чрезвычайно интересен с точки зрения истории культуры. Выдающийся знаток той эпохи японский ученый проф. Саёки после тщательного изучения всех шести памятников несторианства, найденных в Японии и Китае, пришел к следующему, весьма примечательному убеждению: «Китай Танской династии, правда не де-юре, но де-факто находился под влиянием христианства».[38]

Глава 79. Ирландские мореплаватели и открытие Фарерских островов

(около 670 г.)

Они повернули направо, и ветер погнал их на северо-запад в крайний океан. После трехдневного голодания их охватила сильная жажда, которая стала невыносимой. И Христос, сжалившись над ними, выносит их на поток, вкусом подобный теплому молоку; и они насыщаются от этого потока.[1]

* * *

Они приплыли к другому большому острову. Одна половина его представляла собой лес из тисов и больших дубов, другая — равнину с маленьким озером посреди нее. На равнине паслись большие стада баранов. Путники заметили маленькую церковь и замок. Они направились в церковь. Там был старый клирик, весь окутанный собственными волосами.

— Откуда ты? — спросил его Майль-Дуйн.

— Я последний из пятнадцати спутников Брендана из Бирра. Мы отправились в паломничество по океану и прибыли на этот остров. Все мои спутники умерли, и я остался один.

И он показал им таблички Брендана, которые они взяли с собой в паломничество.

Все склонили колени перед ними, и Майль-Дуйн облобызал таблички.[2]

* * *

На утро четвертого дня после этого завидели они другой остров, с медной изгородью, разделявшей его пополам. Там были огромные стада овец: по одну сторону изгороди — черных, по другую — белых овец.[3] [114]

* * *

Когда тот же Кормак в третий раз терпел невзгоды в открытом море, ему грозила смертельная опасность. И так как корабль его плыл от земли па всех парусах 14 летних дней и столько же ночей при юго-западном ветре прямо на север, то казалось, что такое плавание превосходит меру человеческих возможностей и вряд ли может повториться… Южный ветер прекратился, тогда начал дуть много дней подряд северный ветер, и корабль Кормака снова отнесло обратно к земле.[4]

* * *

В северном океане Британии находится еще много островов, которых при неизменно попутном ветре можно достичь с британских островов, плывя на всех парусах в течение двух дней и двух ночей. Один благочестивый пресвитер рассказывал мне, что он плыл два летних дня и одну разделяющую их ночь в маленькой, с двумя скамьями лодке и высадился на берег одного из этих островов. В большинстве своем острова эти мелкие; почти все они отделены друг от друга проливами, а отшельники, приплывшие из нашей Ирландии, жили там приблизительно в течение 100 лет. Но равно как с сотворения мира эти острова всегда были пустынными, так и ныне на них нет клириков из-за норманских разбойников, однако они наполнены бесчисленными стадами овец (plenae innumerabilibus ovibus), a также весьма многочисленными видами морских птиц. В трудах писателей мы нигде не нашли упоминания об этих островах.[5]

* * *

«Тот же дух, который в начале IV в. властно влек некоторых людей в одиночку или вместе с единомышленниками в египетскую пустыню, а в V в. привел к основанию монастырей в Италии и Франции, с особой силой царил в древнейшей ирландской церковной общине. Море для ирландцев было том же, чем для египтян и сирийцев пустыня. Вот почему уже в древнейшие времена, в V и VI вв., анахореты и монастыри появились на островах в водах, омывающих Ирландию, а среди членов ирландской религиозной общины господствовало стремление удаляться на многочисленные более мелкие острова, находящиеся на большем или меньшом расстоянии от страны и окружающие [115] ее преимущественно с юго-запада, запада и северо-запада, чтобы вести там праведный образ жизни. Чем больше заселялись эти острова, тем сильнее росло у некоторых людей желание уехать еще дальше. Так, в VI, VII и VIII вв. добирались они уже до Гебридских, Оркнейских, Шетландских, Фарерских островов и даже до Исландии».[6]

Так описывает Циммер один из самых своеобразных в истории христианства фактов — появление в начале средних веков ирландских морских отшельников. Ирландия, как известно, на протяжении многих веков занимала лишь крайне незначительное место в европейской культуре и вряд ли играла заметную роль в европейском мореплавании. Это объяснялось постоянным и бесцеремонным вытеснением ее Англией, преследовавшей интересы собственного судоходства и торговли. Тем большего внимания заслуживает та крайне своеобразная, выдающаяся роль, которую в течение первых столетий средневековья играл «Изумрудный остров» в европейской миссионерской деятельности и в христианизации Европы. В самой Ирландии христианство утвердилось очень рано, уже в V в., и именно ирландское монашество оказалось в течение VII и VIII вв. тем рассадником христианства, который снабжал Европу миссионерами.

В то времена особенно религиозные люди верили, как это случалось и прежде, особенно на Востоке, что, отрешившись всецело от греховного мира и удалившись ради служения богу в полное одиночество, они тем самым могут снискать особую божью благодать. В силу этого убеждения начиная приблизительно с VI в. благочестивые иноки и мирские собратья стали отправляться и море, чтобы вести жизнь отшельников на необитаемых островах, посвятив себя благочестивым размышлениям.[7] Этот уход от мирской суеты в море и за море, «всегда коренившаяся в ирландцах страсть к путешествиям, которая влекла на отдаленные острова меньшие или большие группы людей, первоначально стремившихся к отшельничеству»,[8] способствовали тому, «что ирландские отшельники нашли дорогу к Гебридским, Шетландским, Фарерским островам и в Исландию.[9] Покорный, один из самых глубоких знатоков древней истории Ирландии, допускает даже, что в своих поисках островов ирландцы добирались, «возможно, и до берегов Северной Америки».[10]

Охваченные стремлением к уединению, ирландские отшельники вынуждены были уходить все дальше и дальше в неизведанные морские просторы. Несмотря на то что этим до фанатизма религиозным людям был совершенно чужд какой-либо интерес к географии, они тем не менее необычайно способствовали открытию новых, неизвестных островов и помогли проложить пути, которые позднее привели к открытию Нового света. [116]

Древнеирландские саги и эпос чрезвычайно часто повествуют о подобных плаваниях по океану. В них много фантастических, сказочных элементов, причем истина и вымысел неразрывно переплетаются. Однако не приходится сомневаться в том, что зерно истинных событий лежит в основе всех этих повествований о приключениях Майль-Дуйна, Кормака, Баринта, Мернока, Брандана, Макхута, Кондла, Ойсина, Снерхгуса, Мак-Рингайла, сыновей Уа Корра и многих других.

Среди ирландских эпических сказании о мореплавателях, в которых, как в Одиссее и странствиях Синдбада из «1001 ночи», повествуется о морских приключениях, зачастую самого невероятного характера, наибольшее значение и популярность приобрели предания о святом Брандане, изложенные в так называемом «Navigatio Sancti Brandani»[11] («Плавание святого Брандана»). Хотя сохранившаяся до нас редакция восходит только примерно к 1120 г., в своих главных чертах этот эпос, несомненно, сложился на 4-6 веков раньше, как это доказано исследованиями, проведенными за последние 100 лет.[12] Во всех этих сказочных историях центральное место в событиях занимает океан, что ярко отражает страстную любовь древних ирландцев к морю и то наслаждение, которое оно им доставляло. К сожалению, фантазия так сильно преобладает в этих рассказах, что им нельзя придавать никакого исторического значения, хотя по некоторым признакам можно судить, что они, очевидно, отражают вполне реальные географические открытия. Глубокий знаток эпоса о Брандане, шотландец Скип, считает, что эти повествования основаны тем не менее на историческом событии.[13] Ирландец О'Кэрри расценивает историческое значение всех этих ирландских о мореплавателях и морских легенд следующим образом: «Этим весьма древним повествованиям недостает точности, и они перегружены обилием поэтических и романтических элементов. Нельзя, однако, сомневаться, что они основаны на фактах. Эти факты, вероятно, имели бы огромную ценность, будь они переданы нам в своем подлинном виде. Но эти истории, пройдя через уста сказителей, одаренных богатым воображением, с течением времени утратили большей частью свою первоначальную простоту и становились все более и более фантастичными и гиперболическими».[14] [117]

Лучший в Германии знаток этого эпоса Циммер также считает, что речь идет о «реальных приключениях ирландских рыбаков и анахоретов, преувеличенных до крайности и фантастики».[15]

Весьма ценное географическое содержание, которое первоначально, несомненно, заключалось в этих историях, было позднее полностью затушевано обильными фантастическими вымыслами. Однако даже из нескольких приведенных выше цитат можно сделать вывод, что в них отражены наблюдения реальных явлений. Так, «поток, вкусом подобный теплому молоку», согласно Циммеру, бесспорно, является Гольфстримом. Вот что пишет Циммер по этому поводу: «Можно ли сомневаться, что в отрывках 2-5 нам дается поэтическое описание путешествия ирландских клириков, когда, снесенные с курса сильным северо-западным ветром, они попали в Гольфстрим и достигли благодаря этому Фарерских островов?»

Похоже на то, что ирландским анахоретам удалось впервые открыть Фарерские острова приблизительно в 670 г. Позднее в одиночку или небольшими группами отшельники в течение целых 130-150 лет населяли этот обширный архипелаг, состоящий из 21 острова более крупных размеров и многочисленных мелких скалистых островков, пока появившиеся викинги норманны снова не вытеснили их оттуда.[16] Острова, изобилующие бесчисленными стадами овец, играют чрезвычайно важную роль не только в ирландских сагах, но и во всей более поздней средневековой географии Атлантического океана (см. гл. 112).

Нансен высказал предположение, что первые ирландские клирики, достигшие Фарерских островов, уже могли застать там коренное кельтское население и, возможно, «посещали острова, не только руководимые жаждой отшельничества, но и для обращения в христианство коренного кельтского населения».[17] Сам по себе такой стимул правдоподобен, но доказать его нельзя, да и для наших целей это вряд ли имеет значение. Если бы первые пришельцы действительно уже застали овец на Фарерских островах, то это свидетельствовало бы о какой-то более древней их колонизации. Естественно, что только люди могли завезти овец на отдаленные острова. В саге о Брандане также упоминаются острова, на которых мореплаватели достают пасхального агнца. Впрочем, вполне вероятно также, что клирики захватили с собой овец для удовлетворения собственных нужд, а позднее за несколько столетий, в исключительно благоприятных для них климатических условиях, овцы [118] размножились, составив огромные стада. Для Фарерских островов овца и теперь еще самое типичное животное. Здесь на 20 тыс. жителей приходится 100 тыс. овец.[18]

Вопрос о том, были ли Фарерские острова совсем безлюдными или уже местами редко заселены, когда там появились первые ирландские клирики, имеет второстепенное значение.

Ирландским отшельникам, разумеется, было достаточно найти один необитаемый остров, а то, что происходило на каких-либо соседних островах, их нисколько не интересовало. В районе Фарерских островов еще и теперь есть много необитаемых островков. Даже из более крупных по сей день остаются безлюдными четыре острова.

Брун установил, «что обитатели южных Фарерских островов смуглые, черноглазые и темноволосые резко отличаются от относящихся к германскому типу жителей северных островов».[19] Итак, здесь, очевидно, представлены кельтские этнические элементы. Совершенно ясно, что кельты не могли появиться на архипелаге после того, как там закрепились норманны. Однако столь же очевидно, что кельтское население не может вести свое происхождение от ирландских анахоретов, которые ведь не занимались продолжением рода. Поэтому представляется правдоподобным предположение, что до прибытия клириков из Ирландии на южных Фарерских островах уже обитало несколько кельтских семейств, поддерживавших свое существование овцеводством, рыболовством и охотой на птиц. Этой гипотезе едва ли противоречит указание Дикуила на безлюдность островов «с сотворения мира», так как совсем не обязательно относить его ко всем островам без исключения. Оно распространяется только на те, которые отшельники избрали полем своей деятельности.

Точно не установлено, когда именно до Фарерских островов впервые добрались норвежские норманны, от которых постепенно уходили ирландские отшельники. Можно предположить, что временно викинги появились там еще до 800 г. Циммер датирует это событие 770 г.[20] Однако длительная колонизация островов мореплавателями германской расы состоялась, вероятно, только в 865 или 866 г.[21] Если Форстер относит открытие Фарерских островов к 868 г.,[22] то он, очевидно, смешивает дату их длительной колонизации со временем их открытия. В общей сложности отшельники вполне могли [119] населять Фарерские острова примерно в течение 150 лет. Поскольку Дикуил указывает, что эти острова до открытия их норманнами в точение 100 лет были населены ирландскими святыми отцами, то дата около 670 г., которую Циммер тоже считает правдоподобной, хорошо согласуется с первым прибытием ирландских анахоретов. Саги вскользь сообщают, что изгнание отшельников с Фарерских островов викингом Гримом Камбаном произошло в 800 г.[23] Это не поддается проверке, но вполне возможно. Во всяком случае, во времена Дикуила, около 825 г., ирландцы уже покинули Фарерские острова, хотя некоторые связи с ними еще поддерживались. Так, еще незадолго до написания Дикуилом его труда один «благочестивый пресвитер» (presbyter religiosus) по неизвестному поводу предпринял плавание на острова. Отсюда следует, что там уже были христиане, которые, наверняка, еще не могли встречаться среди норманнов. Именно Фарерские острова под названием Fao ia фигурируют не только в составленной в 834 г. императором Людовиком Благочестивым грамоте об учреждении Гамбургской епархии,[24] но также и в булле папы Сергия II, где жители этих островов упоминаются как Farriae gentes [фарские племена — Ред. ]. Следовательно, утверждение Дикуила о безлюдности островов следует толковать сит grano salis [«со щепоткой соли», то есть не буквально, а смотря по обстоятельствам. — Ред.].

В конце средних веков иногда наблюдалось какое-то неясное отождествление Фарерских островов с островами Блаженных (см. т. IV, гл. 190). Возможно, это объяснялось тем отмеченным Рудольфи обстоятельством,[25] что название «Фарерские» смешивали с созвучным наименованием Ферро.

Установлено, что в VI, VII и VIII вв. ирландские отшельники и рыбаки уходили в открытый океан еще гораздо дальше Фарерских островов. Не подлежит сомнению, что около 795 г. они открыли Исландию (см. гл. 83). О том, какими предприимчивыми и полными жажды приключений были в те времена ирландские мореплаватели, свидетельствует приведенный в начале главы текст о плавании Кормака. Представьте себе только, что значило около 600 г. плыть 14 дней под парусами без компаса, наугад, в северных морях! Пусть даже этот рассказ о плавании нельзя считать историческим документом, все же он позволяет догадываться, на что иногда отваживались ирландские мореходы, полагаясь только на удачу.

Такое же впечатление производит и уже упоминавшийся выше знаменитый ирландский национальный эпос, прославляющий плавание святого Брандана. Мы не собираемся здесь вдаваться в подробности[26] этой «монашеской Одиссеи»,[27] чрезмерно насыщенной поэзией и фантастикой. Правда, святой Брандан был исторической личностью и носил сан священника. Родился он в 484 г. в Керри и 16 мая 577 г. умер в преклонном возрасте в Аннагдауне [120] в сане настоятеля Клуэн-Фирты (графство Голуэй).[28] Божественный глас якобы побудил его посетить неведомую страну по ту сторону океана, чтобы проповедовать там слово божие, и предпринять длившееся 9 лет богатое приключениями плавание по морю. Вполне возможно, что подлинный Брандан в море вообще никогда не ходил и только случайно был превращен в ирландского Одиссея, которому в многолетних скитаниях по морской стихии довелось пережить самые невероятные приключения. Циммор предполагает, что лишь упоминание Брандана в дровней саге о мореплавателе Майль-Дуйне (см. цитату в начале главы) породило вообще всю легенду о приключениях этого святого. «В ошибочном понимании этого места об Имраме Майль-Дуйне надо искать объяснение, почему в IX или X в. … Брандана превратили в благочестивого мореплавателя».[29]

Однако Брандан был только как бы своего рода «собирательным образом», в котором воплотились подвиги многих людей и которому приписывались все действительные или мнимые приключения, пережитые ирландскими мореплавателями.[30] То же самое произошло в Древней Элладе с Одиссеем, в Арабском халифате с Синдбадом, в германском народном эпосе с герцогом Эрнстом Швабским. Последний погиб 17 августа 1030 г. как зачинщик мятежа против своего отчима императора Конрада II и никогда даже не видел моря. Тем не менее благодаря странному стечению обстоятельств именно он был запечатлен в легенде как образ отважного авантюриста-мореплавателя. Так же, возможно, обстояло дело и со святым Бранданом. Гораздо больше, чем сам легендарный мореплаватель Брандан, нас интересует здесь то, что говорится в этих сагах о его плаваниях. Сквозь нагромождение нелепых выдумок все же слабо просвечивает историческое зерно, позволяющее нам догадываться об успехах, которых иногда удавалось добиваться отважным ирландским мореходам еще в начале средних веков.

Теоретически вполне можно допустить, что побуждения, приписываемые сагой Брандану, очень рано заставили благочестивых ирландцев пускаться в плавание наугад по неведомым водам Западного океана.[31] В самом деле, именно благодаря таким стремлениям была впервые открыта Исландия (см. гл. 83). Нам следует раз и навсегда отрешиться от возникающих каждый раз принципиальных сомнений в том, предпринимались ли уже в глубокой древности дальние плавания в открытом море при благоприятных метеорологических условиях. Исследователи доисторических времен приводят нам более чем достаточное количество доказательств о весьма давнем судоходстве вдали от берегов различных океанов. А в Южных морях, еще вплоть до совсем недавнего прошлого, совершались поразительные плавания на крайне [121] примитивных туземных суденышках. Тёйбер совершенно справедливо предупреждал против «чрезмерной боязни преувеличить искусство мореплавания древнейших народов».[32]

Важным побуждением для ирландских разведывательных плаваний по океану, возможно, послужило одно отмеченное Нансеном ирландское сказание:

Есть трижды пятьдесят островов Средь океана от нас на запад. Больше Ирландии вдвое Каждый из них или втрое.[33]

Все же одна причина, прямо названная в «Плавании святого Брандана» наряду с другими, возможно, не раз побуждала предпринимать подобные разведывательные плавания в неизвестных водах — надежда найти библейский рай на земле (что якобы удалось святому Брандану). Неоднократно отмечалось, что некоторые черты эпоса создают твердое впечатление, будто ко времени ого появления уже были известны некоторые особенности восточного побережья Северной Америки. Так, например, наряду с прочим в нем упоминается об Insula uvarwn, острове Винограда, который густо порос кустарником, обильно покрытым гроздьями, «так что все ветви склонялись под тяжестью к земле». Возле побережья Америки действительно было немало таких островов (см. гл. 104), следовательно, маловероятно, что эта деталь эпоса порождена только игрой воображения. Скорее всего она основана на каком-то весьма раннем соприкосновении с Новым светом.

Что же касается якобы открытого Бранданом знаменитого острова, поиски которого не прекращались в течение ряда столетий и который в XVI в. португальская корона даже безоговорочно «подарила» авантюристу Пердигону (см. т. IV, гл. 189-190),[34] то, по всей вероятности, он был плодом воображения. Возможно, в легенде и кроется географическое зерно, в том смысле, что неизвестный ирландский мореплаватель открыл в океане какой-то не поддающимся более точному определению остров, однако идентифицировать его пока еще не удалось. Как бы то ни было, «остров Брандана» с течением времени стал легендарным.

Как ни странно, раньше полагали, что этот остров расположен не в англо-ирландских водах, а значительно дальше к югу. На глобусе Мартина Бехайма от 1492 г. он помещен совсем близко к экватору в северном полушарии (см. т. IV), а рядом с ним приложено следующее весьма странное пояснение: «В год 565-й после Р. X. на этот остров прибыл на своем корабле святой Брандан, много узрел там чудес и затем через 7 лет возвратился к себе на родину». [122]

Разумеется, остров Брандана вместе с другими многочисленными вымыслами об ирландских мореплавателях следует считать сказкой. Однако в этих легендах нашло чрезвычайно точное отражение «мировоззрение благочестивых монахов первого тысячелетия» (Циммер), широко распространенное в Ирландии. Соблюдая необходимую осторожность, отсюда можно сделать некоторые исторические выводы (см. гл. 83).

Итак, вполне возможно, что ирландцы задолго до норманнов достигли Америки и вступили на ее землю. Разумеется, об этом нельзя говорить как о достоверном факте, между тем это неоднократно случалось даже на заседаниях Международного конгресса американистов.[35] Однако основания для такого утверждения слишком шатки и ненадежны. При ответе на вопрос, достигли ли ирландцы в I тысячелетии н.э. Северной Америки и были ли там их колонии, следует пока ограничиваться словами: non liquet [не ясно. — Ред.].

[Дополнения к II тому, данные автором в 1953 г. в конце III тома]

Вскоре после выхода в свет второго издания «Неведомых земель» в журнале «Петерманс миттейлунтен» появилась странная статья. Автор этой статьи Кренн делает заведомо безнадежную попытку дать географическое толкование туманной легенды о плавании св. Браyдаyа, изложенной в «Navigatio Sti Brandani».[36]

Хотя в этом источнике оговаривается, что многие высказанные в нем догадки представляют собой лишь попытку дать некоторое пояснение, Кренн все же использует их для построения картосхемы, на которой нанесены два маршрута плаваний св. Брандана, состоявшихся предположительно в 545—550 и 551—555 гг. Один из них ведет от Фарерских или Шетландских островов к водам Гренландии, а второй — от Ирландии прямо через Атлантический океан к Багамским островам и к Флориде.

Достойно удивления, что автор статьи не сделал никакой попытки обосновать свои предположения старыми источниками, а пользуется исключительно новейшими работами. Эта литература опубликована главным образом на Фарерских островах и потому мало известна или совсем не известна в Германии.

Понятно, что Фарерские острова, которые якобы были впервые обнаружены св. Бранданом, насадившим там христианство, не могут служить вполне надежной отправной точкой для решения вопроса. Поэтому появившаяся в 1945 г. работа Сверре Патурссона,[37] которой Кренн пользовался как важнейшим источником, построена на весьма сомнительных гипотезах, представляющихся автору этих строк не основательными и произвольными предпосылками.

«Navigatio Sti Brandani», как показал перевод этой легенды на немецкий язык, сделанный Венцем,[38] содержит так много типичных для саг сказочных элементов, что автору ни на минуту не пришла в голову мысль дать ей хотя бы частично географическое толкование или разъяснить такое толкование картосхемой. Но именно так и поступил Кренн. Он выдергивает из источника отдельные куски, отбрасывая в сторону большую его часть, а затем толкует их совершенно произвольно, не подкрепляя никакими доказательствами. [478] Кренн даже набрасывает маршрут плавания св. Брандана по бурным водам Атлантики, причем оно не только протекает в общем благополучно, но и заканчивается даже возвращением в Ирландию. Вероятно, ни у кого не вызывает сомнений, что в VI в. ничего подобного произойти еще не могло. Автор этих строк в различных местах своей книги присоединился к мнению, что еще задолго до открытия Америки, в 1000 г. норманном Лейфом, сыном Эйрика Рыжего, в незапамятные времена туда же попали европейцы, которые, возможно, выполняли роль носителей культуры. Именно поэтому он хочет со всей решительностью подчеркнуть, что в ту пору, когда еще не был известен компас, возвращение к начальному пункту плавания было невозможно. Особенно это относится к набожным отшельникам, совсем не искушенным в кораблевождении и плававшим на судах, о которых никак нельзя сказать, что они отличались высокими мореходными качествами.

От этих непреодолимых трудностей Кренн попросту отмахивается. Многие современные авторы, пренебрегая трудностями, строят нелепые гипотезы и публикуют их. Это не ново и не вызывает удивления. Но поразительно, как авторитетный, более того, ведущий научный журнал нашего времени мог пойти на то, чтобы напечатать такие сказки.

Ко всему сказанному остается еще добавить следующее. Допустим, что в саге о св. Брандане отражены действительные приключения ирландских набожных отшельников (что отнюдь не обязательно, но возможно). Но ведь в этом случае у аскетов не было ни малейшего основания покидать достигнутый ими в каком-то месте Американский материк, чтобы вернуться на родину, откуда они стремились удалиться, да еще проделывать все это два раза. Насколько известно автору, нигде не упоминается о том, что какие-нибудь благочестивые отшельники позднее возвращались в Ирландию.

Почему же св. Брандан должен был составить исключение, даже если он и совершил плавание по океану? Однако и само это плавание подтверждается только сагой и не засвидетельствовано историческими источниками. К тому же непостижимо, почему св. Брандан начал заниматься мореплаванием, только достигнув 63 лет, как это утверждает Кренн. Такую отвагу проявляют, как правило, в значительно более молодом возрасте. Неправдоподобно, чтобы человек, находящийся на пороге глубокой старости, вдруг почувствовал страсть к приключениям. Еще менее вероятно, чтобы человек столь преклонного возраста посвятил 10 лет своей жизни морским приключениям и не потерпел бы при этом кораблекрушения.