Неведомые земли. Том 2

* * *

В то время как над Эфиопами царствовал Эллисфей, а над Омиритами[2] — Эсимфей, царь Юстиниан отправил к тому и другому [75] послом Юлиана и просил их, как единоверцев, помогать Римлянам[3] в войне против Персов; он предложил Эфиопам, чтобы они покупали у Индов шелк и продавали его Римлянам: этим они приобрели бы себе большое богатство, а Римлянам принесли бы только ту пользу, что они не были бы в необходимости переводить свои деньги неприятелю. Из этого шелка делают одеяние, которое Эллины в древности называли мидикою (мидийским), а ныне называют сирикою (сирическим)… Эфиопам не было возможности покупать шелк у Индов, ибо Персидские купцы, населяя смежную с Индами область и приезжая в порты, куда пристают Индийские суда, обыкновенно покупали у них все грузы; что касается до Омиритов, то им казалось трудным, перейдя степь и продолжительную дорогу, напасть на народ, который был гораздо воинственнее их… Таковы были сношения Римлян с Эфиопами и Омиритами.[4]

* * *

Во время царствования Юстиниана один перс рассказал в Византии, что происхождение шелка является делом червей. Прежде ромеи этого не знали. Тот же перс, отправляясь из страны серов в путь, взял с собой в выдолбленном посохе (ἐν νάρθηκι) яйца шелковичных червей и благополучно доставил их в Византию. С наступлением весны он выпустил червей кормиться на тутовые листья, а когда они наелись ими, у них отрасли крылья. Тогда перс обработал также и другие части [коконы]; позднее император Юстиниан показал рождение и работу червей тюркам и тем изумил их.

В то время тюрки занимали торговые города и гавани серов. Прежде ими обладали персы. Но когда царь эфталитов[5] Эфталин, от которого народ получил свое название, победил Пероза [Фируза] и персов,[6] последние лишились своих владений и господами стали эфталиты. Вскоре после этого тюрки одержали в сражении победу над эфталитами и снова отняли их владения.[7] [76]

* * *

Еще в глубокой древности в Европе был известен ненастоящий шелк, носивший название «bombyx» («бомбикс»). Но о натуральном китайском шелке тогда ничего не знали. Все попытки доказать, что в древнейших литературных источниках имеются сведения о подлинном белом шелке и о Стране шелка — Китае, следует считать беспочвенными фантазиями (см. т. I, гл. 23). «Все употреблявшиеся в древнем Египте и в Вавилонии ткани изготовляли только из хлопка и льна».[8] Впервые настоящий шелк упоминается только во времена Александра Македонского, однако как товар, оплачиваемый по баснословно высоким ценам, он появился в Римской империи не ранее I в. до н.э., после того как китайский император У-ди в 115 г. до н.э. открыл сухопутную дорогу на Запад и обеспечил ее безопасность (см. т. I, гл. 30). Начиная с 127 г. н.э., после закрытия сухопутной «шелковой дороги» (см. т. I, гл. 56), подвоз шелка на протяжении столетий осуществлялся, видимо, только морским путем. Козьма Индикоплов в одном месте своего труда упоминает о торговцах, которые «не опасаются ездить в крайние пределы земли за метаксой», и подчеркивает, что шелк из «Тсинитсы» (Китай) вывозится на Цейлон морским путем.[9] Однако первоначально парфяне, а позднее достигшая высокого расцвета новая персидская империя Сасанидов почти полностью перехватывали поступавший из Китая шелк и, монополизировав посредническую торговлю, непомерно удорожили его стоимость. Во времена великого шаха Хосрова I (531—578) главной основой богатства и мощи персидского государства была приносившая громадные доходы торговля шелком. Ее почти полностью контролировала эта держава, простиравшаяся подобно заградительной стене от Инда до Красного моря. Около 275 г., при императоре Аврелиане, 1 кг шелка стоил 5157 золотых франков, но к 550 г., в правление императора Юстиниана, его цена поднялась до 17 190 франков.[10] Недаром в 409 г. Аларих I потребовал от Рима в качестве выкупа за снятие осады, кроме золота, еще 4000 шелковых одежд.

Создавшееся положение особенно тяжело отражалось на Византии. Частые войны, развязывавшиеся в том столетии между Византией и Персидской державой, каждый раз приводили к полному прекращению доставки шелка. Император Юстиниан (527—565) пытался подорвать персидскую монополию на торговлю шелком путем установления контакта с царством Аксум и с химьяритами (см. стр. 69-70), но успеха не добился. Персы, опередив химьяритов, скупили на Цейлоне все наличные запасы шелка, и прибывшим туда подданным аксумского властителя пришлось вернуться на родину с пустыми руками.

Император Юстиниан, видимо, крайне тяжело переживал этот срыв своей, несомненно, мудрой и дальновидной торговой политики. Как знать, [77] не способствовало ли вызванное этой неудачей ожесточение Юстиниана против персов тому, что заключенный им в 533 г. «вечный мир» с шахом Хосровом продержался всего лишь 7 лет и уже в 540 г. сменился новой войной, длившейся 22 года.

Какую же неслыханную сенсацию в этих условиях должна была вызвать неожиданно представившаяся в 552 г. возможность внедрить шелководство в самой Римской империи. До тех пор ни в Византии, ни в других областях Средиземноморья еще не имели ни малейшего представления о том, как собственно добывался китайский шелк. В те времена еще слишком живы были фантастические представления классической эпохи Римской империи, когда полагали, что шелк — продукт растительного происхождения или что его ткут особые пауки (см. т. I, гл. 30). Два христианских монаха, продолжительное время пробывшие где-то в «Индии»,[11] то есть в Центральной Азии и изучившие там производство шелка, явились однажды к императору и вызвались освободить его державу от персидской монополии на шелк. В такое время, когда доставка шелка в Византию была прервана в течение 12 лет и никаких перспектив на возобновление подвоза в ближайшем будущем не было, предложение монахов показалось, вероятно, императору милостью, ниспосланной небесами.

Свое обещание монахи выполнили. Предприняв вторичное путешествие в Страну шелка, они тайно доставили в Византию драгоценные грены шелкопряда и способствовали тем самым внедрению шелководства в Европе. Все, что тогда произошло, явилось событием первостепенного значения с историко-экономической точки зрения. Однако нашему рассмотрению подлежит здесь не эта сторона события, а только географическая проблема: в какой именно стране побывали монахи и где они могли «точно изучить» производство шелка.

Как правило, подобным экономико-географическим и транспортно-географическим проблемам историки уделяли слишком мало внимания. Даже такой крупный и добросовестный исследователь, как Ранке, игнорировал тот факт, что во времена императора Юстиниана связь с Китаем по суше была невозможной. Уделив рассмотрению вопроса о внедрении шелководства в Византии всего одну фразу, Ранке без каких-либо обоснований пишет о «паре монахов, которые добрались до самого Китая и там ознакомились с производством шелка».[12] Однако связь событий здесь представлена неверно.

Прокопий Кесарийский, повествуя как современник о прибытии монахов, помещает свой рассказ в самом неожиданном месте, а именно в своем знаменитом труде о войне с готами, и называет страну, откуда монахи доставили грены шелкопряда, Сериндой. В литературе того времени это название нигде больше не встречается. Очевидно, оно образовано искусственно и совершенно [78] равнозначно — не географически, а этимологически — нашему современному названию Индокитай. Ведь серами, или шелковыми людьми, называли в первую очередь китайцев, а «инда», разумеется, производное слово от «Индия». Ввиду того что понятие «Индия» в древности было крайне туманным и многозначным, мы, исходя из этимологического толкования слова «Серинда», не можем сразу же разгадать его географическое содержание и вынуждены довольствоваться крайне неопределенным указанием на то, что страна эта лежала «выше индийских народов», то есть севернее Индии.

В 1806 г. Аже пытался проводить параллель между названием «Серийская Индия» и понятием «Серийский океан» (см. гл. 67) и писал по этому поводу следующее:[13] «Равеннский географ, как последователь Исидора, весьма определенно говорит о том, что Страна серов лежит близ океана, а Восточная Азия омывается Серийским океаном, который ограничивается Серийской Индией, как ее называют бактрийцы».

Это утверждение по меньшей мере основано на непонимании. Как видно, из цитаты, приведенной в гл. 67, на стр. 37, «Равеннский географ» выразился иначе: он разделял ошибку древних авторов, будто по Индийскому, а не по Тихому океану можно плыть «до самых Каспийских Ворот», и его «Серийскую страну» отнюдь нельзя считать непременно Китаем. Это название могло относиться к любой стране в Центральной Азии, где занимались шелководством.

Если правильно не совсем надежное сообщение Равеннского географа, что название «Серийская Индия» исходит от «бактрийцев» (то есть жителей Бактрии, или Балха в Афганистане!), то не приходится больше сомневаться, что в источнике подразумевались только страна, лежавшая севернее Индии, и Индийский океан. Впрочем, вряд ли бактрийцы пользовались словами «сер» и «Индия». Возможно, им было известно понятие «Шелковая Индия»; но слово «Серинда», вероятно, византийского происхождения.

Проблема Серинды уже не раз оживленно обсуждалась, что не удивительно, принимая во внимание ее огромное значение как для географии, так и для истории экономики и религий. Прежде к решению этой проблемы пытались подойти исключительно с лингвистических позиций, и эта неудачная мысль привела только к полнейшей путанице. Так, в XVII в. Бохарт[14] высказал предположение, что Серинда тождественна с Серендибой, названием, произошедшим от древнего наименования Цейлона — Сингхала Двипа (по-гречески Σιελειβα), то есть Остров львов. Несмотря на сделанное еще Гумбольдтом решительное предупреждение против того, чтобы в исторической географии устанавливались «неопределенные связи, основанные на созвучиях слов»,[15] такое чисто филологическое решение вопроса вплоть до последнего времени пользовалось столь же большой, сколь, и незаслуженной популярностью. Даже в последние годы к этому предположению [79] присоединились Герман[16] и Уинстедт.[17] И все же нет никаких сомнений в том, что оно ошибочно.

Цейлон всегда был только страной, торговавшей шелком, и никогда не занимался его производством. Естественно, что там нельзя было «точно изучить» происхождение шелка или похитить оттуда хотя бы одну грену! По всей вероятности, на Цейлоне так же мало знали о шелководстве, как и в Византии, ибо сведения о нем хранились в глубокой тайне. И все же Герман, который также знал об этом экономико-географическом факте, так увлекся сходством названий «Серинда» и «Сереидиба», что выдвинул совершенно неправдоподобную двойную гипотезу, будто монахи побывали на Цейлоне и проведали там тайну шелка (как же им это удалось?), но грены шелкопряда доставили не они, а какой-то перс, раздобывший их в одной из стран Центральной Азии. Эту гипотезу следует отвергнуть; появление монахов в Византии и их вторичное путешествие в Серинду оказались бы совершенно излишними, если бы какой-то посторонний человек доставил в Византию грены шелкопряда из страны, оставшейся им неизвестной! Форстер тоже пытался разрешить загадку Серинды, прибегая к лингвистической эквилибристике. Он утверждал, что слово «сер» по-тибетски означает «золото»,[18] поэтому-де слово «Серинда» нужно переводить как «Золотая Индия», а «серы» — как «золотой народ» в смысле «господствующий народ». Подобное толкование представляется слишком натянутым и неприемлемым.

Эту весьма сложную историко-экономическую проблему мы можем рассматривать исключительно с географической точки зрения, а не с шатких этимологических позиций. Еще 100 лет назад Маннерт, пытаясь найти иной способ решения этой загадки, прибег к предположению, что под Сериндой, вероятно, подразумевалась какая-то страна Северной Индии, где производился шелк.[19] Подобное же мнение недавно вновь высказал Кордье. Не приводя подробной мотивировки, но и не выражая каких-либо сомнений, он писал, что монахи пришли из индийской страны (pays des Indiens).[20] Но ведь Северная Индия так же мало подходит для шелководства, как и Цейлон. Недавно Бэри, увлекшись одинаковым смысловым значением слов «Серинда» и «Индокитай», выразил мнение, что загадочную страну следует искать в Индокитае.[21] Однако там шелководством тоже никогда не занимались. Даже в Южном Китае оно никогда не было распространено, ограничиваясь только Центральным Китаем. Впрочем, гипотеза Бэри и в других отношениях представляется совершенно необоснованной. Нечего и говорить, что около 550 г. связь по суше через Центральную Азию, безусловно, была [80] невозможной. Как правильно отметил Рихтгофен: «Во все времена прямая связь на всем протяжении Центральной Азии могла поддерживаться лишь при том условии, чтобы над ее необъятной территорией господствовал один народ».[22]

Но в 550 г. этого условия не было. Такие исследователи, как Рихтгофен,[23] Юл[24] и Стейн,[25] сумевшие подойти к вопросу с экономико-географической точки зрения, уже давно утверждали, что Серинду надо искать в Восточном Туркестане, вероятнее всего в Хотане, так как в начале V в. там получило распространение шелководство, заимствованное у китайцев при очень своеобразных обстоятельствах, которые нам подробно описал Сюань Цзан (см. ниже, гл. 76). В самом деле, Туркестан вместе с Бактрией (Северный Афганистан) называли раньше «Серийской Индией». Своеобразные остатки высокой турфанской культуры, исследованные Франком,[26] вполне могут быть поставлены в связь с развитием торговли в западной части Таримской впадины и с увеличением в те времена богатства этого района благодаря шелководству.

Такое толкование представляется гораздо более приемлемым, чем рассмотренные выше, но его нельзя согласовать с сообщением Феофана Византийского, изложившего событие несколько иначе, чем Прокопий, но тоже как современник. Феофан совсем не упоминает о двух монахах, принесших ценнейший дар Византии, но приводит некоторые важные данные по истории страны, откуда были доставлены грены шелкопряда. Впрочем, расхождение между Феофаном и Прокопием не так уж существенно, как это может показаться с первого взгляда, ибо, несомненно, можно допустить, что при вторичном возвращении монахов из Серинды их сопровождал, возможно в качестве переводчика, упомянутый Феофаном перс, якобы тайно доставивший грены в выдолбленном посохе. Детали хитроумной тайной доставки грен не так важны, как сам этот факт, не вызывающий никаких сомнений.

Феофан сообщает нам, что та страна, которую Прокопий называет Сериндой, а сам он весьма неопределенно «Страной серов», то есть какой-то страной, где производили шелк, была подвластна сначала персам, затем эфталитам или белым гуннам и, наконец, тюркам. Эти исторические события и все, что о них рассказывают, можно отнести только к одной стране, а именно к той, которая будет рассмотрена в следующей главе — к Согдиане. Эта страна Двуречья находилась между реками Аму-Дарья и Сыр-Дарья, а ее столицей был Самарканд! Действительно, эта страна к середине VI в. в изобилии производила шелк, что будет доказано в следующей главе, и принадлежала сначала персам при шахе Фирузе (450—484), а затем, после его [81] поражения и гибели в бою, эфталитам и, наконец, тюркам. Итак, трудно представить себе большую согласованность фактов; поэтому даже Герман признает, что грены шелкопряда, вероятно, были доставлены в Византию из Согдианы.

Ведь Иордан также упоминает один раз о «серах», живущих неподалеку от Каспийского моря.[27] Следовательно, не остается, пожалуй, никаких сомнений относительно того, в какой стране два монаха Юстиниана точно изучили производство шелка и откуда они доставили императору грены шелкопряда: Сериндой была Согдиана, называвшаяся позднее Бухарой!

Теперь и Герман, отказавшись от своего прежнего предположения, что Сериндой был, вероятно, Цейлон, присоединяется также к этой гипотезе, о чем он письменно уведомил автора 16 марта 1944 г.

Даже через 1000 лет Бухара была главным поставщиком шелка на Руси, Так, в 1561 г. Павел Иовий писал, что «из этой страны московитам доставляется много шелковых одежд» (ab hac regione ad Moschovitas plurima vestis serica adducitur).[28]

Хронология описанных Прокопием событий установлена точно. Первый приезд монахов в Константинополь и их вторичный отъезд в Серинду Прокопий датирует 552 г. В первый раз монахи прожили в Серинде несколько лет, иначе они вряд ли сумели бы так основательно ознакомиться с шелководством, поэтому их приезд туда надо отнести примерно к 550 г. Покидая Серинду, монахи, очевидно, еще не собирались распространять шелководство в Византии. В противном случае они, разумеется, еще при первом отъезде захватили бы с собой грены шелкопряда. По всей вероятности, только оказавшись в Византии, монахи поняли, какая ценная тайна находилась в их руках. В этом случае повторное пребывание монахов в Серинде состоялось, видимо, в 553 г., а их вторичное возвращение в Византию, учитывая длительность путешествия в те времена, вряд ли можно датировать ранее чем 554 г.

Неожиданные историко-экономические последствия мирового значения, вызванные деятельностью монахов, сформулировал Рихтгофен: «Понятие трансконтинентальных шелковых дорог в последующие времена утратило свое значение».[29]

Позднее распространению шелководства из Византийской империи на Апеннинский и Пиренейский полуострова, где оно и доныне сохраняет свое значение, видимо, способствовали главным образом арабы. В Центральную и Северную Европу восточный шелк как товар проник, видимо, благодаря [82] посредничеству славян, хотя этот вопрос еще не совсем ясен. Во всяком случае, в могильниках Ютландии были найдены[30] относящиеся примерно к середине X в. ценные расшитые золотом и серебром шелковые ткани, которые могли быть доставлены только из Азии, а находящиеся в Гданьском костеле Марии тяжелые вышивки по шелку более позднего времени явно обнаруживают свое происхождение из областей, подчиненных арабам.[31]

Глава 75. Путешествие византийского посла Зимарха к тюркам на Алтай

(569—571 гг.)

В начале 4-го года правления Юстина в Византию прибыло тюркское посольство. Когда военная мощь и власть тюрок окрепли, жители Согдианы, подвластные прежде эфталитам, а ныне тюркам, обратились к кагану с просьбой направить к персам посольство, чтобы добиться разрешения ездившим туда согдийцам продавать шелк мидянам. Согласившись на их просьбу, Дизибул разрешил согдийцам самим направить посольство во главе с Маниахом. Тогда посольство отправилось к персидскому царю и попросило у него разрешения беспрепятственно вести торговлю шелком среди его подданных. Но царю персов было совсем нежелательно, чтобы согдийцы могли безнаказанно переходить границы его страны; поэтому свой ответ он перенес на ближайший день, а потом прибегал все к новым отсрочкам. Дело стало откладываться со дня на день, а согдийцы настойчиво требовали скорейшего ответа. Тогда Хосров созвал совет и начал совещаться. Но Катульф… посоветовал персидскому царю ни в коем случае не упускать шелка, а скупить его и, расплатившись, бросить затем в присутствии послов в огонь, чтобы никто не подумал, будто он поступает несправедливо или желает воспользоваться тюркским шелком. И действительно, шелк был сожжен, а огорченные послы возвратились к себе на родину.

Когда согдийцы сообщили результат Дизибулу, он приказал немедленно направить к персам другое посольство, которое постаралось бы снискать дружбу персов с его каганатом…

[Далее рассказывается о том, что персы, не желавшие вступать в переговоры о дружбе, большинство послов отравили, распустив, однако, слух, будто они погибли от жары.]

Воспользовавшись этим случаем, глава согдийцев Маниах стал уговаривать Дизибула, что тюркам было бы гораздо выгоднее поддерживать сношения с ромеями, искать их дружбы и вести с ними торговлю шелком, так как ромеи чаще других людей употребляют шелк; он сам охотно готов отправиться в это путешествие вместе с тюркским посольством, с тем чтобы на основе подобного соглашения ромеи и тюрки стали друзьями. Согласившись с этими доводами, Дизибул направил самого Маниаха и еще несколько человек послами к римскому императору, которому [84] они должны были наряду с лучшими пожеланиями и подарками, состоявшими из шелка немалой ценности, передать и письмо. Маниах взял письмо и пустился в дорогу.

Он проделал длинный путь, прошел много стран, крутые покрытые снегом горы, равнины, леса, болота и реки, перевалил Кавказ и наконец достиг Византии, где его отвели во дворец к императору. Последний повел переговоры именно так, как обычно принято между дружественными народами, передал письмо и подарки тем, кому надлежало этим ведать, и высказал пожелание, чтобы труд, затраченный на столь дальнее странствие, не оказался тщетным. Ознакомившись с помощью переводчика с написанным скифской грамотой письмом, император весьма благосклонно обратился к посольству. Он осведомился у послов относительно организации власти у тюрок и их местожительстве. Послы ответили, что у них существует четыре управления (ἡγεμονίας), но верховная власть над всем народом принадлежит только одному Дизибулу. Затем послы сказали, что эфталиты завоеваны тюрками и должны платить дань. «Значит, — сказал император, — власть эфталитов была вами полностью свергнута?» Послы подтвердили это. Император спросил: «Живут ли эфталиты в городах или рассеяны по деревням?» — «Эфталиты — городское племя, повелитель». — «Отсюда явствует, что вы теперь хозяева тех городов, которые принадлежали эфталитам?» — «Дело обстоит именно так, император», — ответили послы. «Так сообщите нам еще, какое количество аваров уклонилось от подчинения вашему государству и осталась ли какая-нибудь их часть еще подвластной вам?» — «Некоторые авары все еще подчиняются нашей власти. Отошло же от нас, я полагаю, около 20 000 человек». Наконец, послы перечислили императору покоренные тюрками народы и просили его, чтобы между ромеями и тюрками было установлено соглашение о мире и военном союзе. Послы добавили, что они охотно готовы сражаться против всех, кто будет враждебен римской власти и вторгнется в пределы империи. Таким образом, народ тюрок стал дружествен ромеям…

Когда тюрки, называвшиеся прежде саками, прислали посольство с предложением о мире, Юстин решил тоже направить к ним послов. Приготовиться к этому он повелел киликийцу Зимарху, бывшему тогда стратигом восточных городов. Запасшись всем, что требовалось для длительного путешествия, Зимарх выступил из Византии в конце 4-го года правления императора Юстина, во втором индикте, в начале месяца, называемого по-латински августом, и вместе с Маниахом и его спутниками пустился в путь.

После длившегося много дней путешествия Зимарх и его спутники прибыли в Страну согдийцев. Сойдя с коней, они увидели перед собой несколько присланных туда тюрок, которые предлагали купить у них железо… [Следует описание местных железных [85] рудников и церемонии заклинания против злых духов.] Когда все это было закончено, послы, сопровождаемые теми, на ком лежала эта обязанность, отправились в путь к тому месту, где пребывал хан, на горе, называемой у них Эктеле [Алтай], что значит «Золотая гора». Там в котловине находилась тогда ставка Дизибула. По прибытии туда послов сразу провели к хану. Он сидел в своей палатке на кресле, к которому были приделаны два колеса, чтобы в случае необходимости его могла везти лошадь. Послы приветствовали хана и, согласно обычаю, разложили подарки, которые приняли назначенные на то лица. Тогда Зимарх сказал: «О властелин такого множества народов, так как ты почитаешь ромеев и их дела тебя занимают, то их великий император повелел мне за него пожелать тебе, чтобы счастье всегда сопутствовало тебе и благосклонной была к тебе судьба… Будьте же и вы исполнены подобным же расположением к нам!»

После произнесения Зимархом этой речи Дизибул ответствовал в подобном же духе. Затем они удалились на трапезу и остаток дня провели, развлекаясь, в той же палатке. Та палатка, однако, была обита шелковыми обоями и весьма искусно раскрашена разноцветными красками. Послам поднесли вино, изготовленное, однако, не из винограда, ибо в их стране виноград не родится и тюрки к подобному напитку не привычны, а другой вид варварского питья, похожий на виноградный сок, который подают для угощения; угостившись этим напитком, они затем вернулись в свои покои.

На следующий день они также собрались в другой палатке, украшенной подобными же шелковыми обоями и где можно было увидеть разного рода изображения. Сам же Дизибул сидел на ложе, сделанном из чистого золота, а посреди покоев стояли урны, сосуды для воды и бочки — все золотые. После новой совместной трапезы, поговорив за напитками и послушав, как подобало сотрапезникам, они разошлись.

На следующий день они собрались в другой палатке, в которой стояли позолоченные деревянные колонны. Ложе тоже было золотое и поддерживалось четырьмя золотыми павлинами. На площади того места, где происходили сборища, были расставлены повозки, на которых лежало много серебряной утвари, метательных дисков и копий, а также в большом количестве золотые изваяния животных, красотой и вкусом не уступавшие нашим произведениям искусства. Так велико было богатство правителя тюрок.

Во время пребывания там Зимарха и его спутников Дизибул изъявил желание, чтобы Зимарх вместе с 20 обслуживающими посла спутниками сопровождал его в военном походе против персов, остальные же члены ромейского посольства тем временем должны были ждать возвращения Зимарха в Стране холиатов [86] [хвалисов[1]]. Перед их отъездом Дизибул вручил им подарки и затем отпустил. Зимарху Дизибул подарил также наложницу, захваченную в плен у киргизов. Так сопровождал Зимарх Дизибула в походе против персов.

На пути они сделали остановку в местности, называемой Талас… [Следует описание встречи Дизибула с персидским послом и продолжения похода.]… Призвав к себе Зимарха и его спутников, Дизибул заверил их в своем расположении к ромеям и затем разрешил им вернуться на родину. Вместе с ними Дизибул отправил к ромеям нового посла, ибо вышеупомянутый Маниах умер. Этого посла звали Тагма…

Когда до соседних с тюрками племен дошел слух, что прибыли ромейские посланцы и что вместе с тюркскими послами они возвращаются в Византию, эгемон страны стал умолять Дизибула разрешить и ему послать с ними своих послов для обозрения Ромейского государства. Дизибул разрешил ему это сделать. Но когда того же стали просить и эгемоны других племен, Дизибул отказал всем, кроме эгемона холиатов. Ромен разрешили ему присоединиться к ним.

Проделав немалую часть пути, послы переправились через реку Ойх (Ώήχ) и подошли к огромному и широкому морю [Аральское море]. Здесь Зимарх пробыл три дня, а Георгия послал вперед, поручив ему спешно доставить краткое письмо, уведомлявшее императора о возвращении послов от тюрок. Георгий вместе с 12 тюрками избрал кратчайший путь в Византию через пустынный и безводный край; Зимарх же проделал в течение 12 дней путь по песчаной местности вдоль моря, миновал глубокие ущелья и достиг не только берегов реки Ик (Ἴχ) [то есть Эмба], но и реки Дайк [Урал], через болота снова вышел к Атилю [Волга], а затем к уйгурам, которые предупредили ромеев, что на реке Кофен [Кубань] в густо поросших деревьями местах 4000 персов устроили засаду с целью захватить в плен послов, когда они будут проходить мимо.

Вождь уйгуров, правивший там от имени Дизибула, наполнил бурдюки водой и передал их Зимарху и его спутникам, чтобы в дороге через пустыни они были обеспечены питьем. Послы нашли озеро и, перебравшись через большое болото, пришли к тем озерам, в которые, не смешиваясь, впадает река Кофен. Отсюда они послали вперед лазутчиков выяснить, верно ли, что персы устроили засаду. Обойдя всю местность, лазутчики донесли, что никого не видели. Тем не менее послы ускорили переход в страну Аланию [Осетия], продвигаясь с большим опасением, так как страшились племени оромошей. [87]

Прибыв в Страну аланов, послы вместе с тюрками посетили правителя Сародия, который благосклонно и дружественно принял Зимарха и его спутников, однако тюркским послам разрешил предстать перед собой только после того, как они снимут оружие… Сародий не советовал Зимарху ехать через Страну миндимианов [миссимианов, в Мамисонской долине], так как близ Свании [на Кавказе, западнее реки Риони] персы устроили засаду; он считал более благоразумным возвращаться послам домой по так называемой Даринской дороге [Дариан]. Узнав об этом, Зимарх послал 10 навьюченных шелком лошадей через страну миндимианов, чтобы ввести персов в заблуждение, будто шелк только послан вперед и сами они идут тем же путем, из чего персы могли бы заключить, что и Зимарх будет там па следующий день. И те действительно отправились в путь. Зимарх же прошел в Апсилию [Апсили в Мингрелии] через Дарин, оставив страну миндимианов по левую сторону, ибо имелось подозрение, что персы собирались его там преследовать. Зимарх прибыл в Рогаторий, оттуда дошел до Черного моря и на судах прибыл в Фазис [Риони] и далее в Трапезунд. Отсюда Зимарх на казенных почтовых лошадях поехал к императору в Византию и доложил ему обо всем. Здесь кончилось посольство Зимарха к тюркам и его возвращение на родину.[2]

* * *

Юстин отправил к тюркам послом Зимарха, коему тюрки оказали блестящий прием. Чрезвычайно дружественно принятый тюрками, Зимарх затем вернулся в Византию.[3]

* * *

Какую бы огромную ценность ни представляло для жителей Восточной Римской империи рассмотренное в предшествующей главе введение шелководства в их собственной стране, все же нельзя не признать, что, естественно, потребовалось еще очень много времени, прежде чем начатое производство щелка хоть мало-мальски обеспечило удовлетворение потребностей. Это тем более верно, что кормом для шелкопряда служили только листья тутового дерева Morus nigra, а более подходящий для этой цели вид шелковицы Morus [88] alba распространился в Европе только в XIII в. Правда, в Сирии, на острове Кос и кое-где в других местах вскоре начали производить шелк, однако зависимость от его ввоза все еще была значительной. Торговая монополия Ирана уже не была такой обременительной, как прежде, но ощущалась еще достаточно тяжело. Правда, с 562 г. между Византией и Ираном воцарился мир, но отношения всегда оставались напряженными и уже в 571 г. между обеими державами развязались новые затяжные военные столкновения. И вот, вскоре после смерти императора Юстиниана (14 ноября 565 г.) опять совсем неожиданно представился случай избавиться от торгового посредничества Ирана.

Дело в том, что севернее Ирана совсем нежданно-негаданно возникло огромное государство тюрок, столь же обширное, сколько и недолговечное. Подобно тому как в XIII и XIV вв. чуть ли не за одну ночь вырастали гигантские монгольские державы Чингисхана и Тимур-ленга, так и вождь одной тюркской орды — тукюэ — создал с 553 г. в Центральной Азии огромную державу, которая одно время простиралась от Кавказа и Азовского моря до Тихого океана, в районе современного Владивостока, и от Великой Китайской стены, переходя далеко за северные границы Байкала, до реки Витим. Клапрот полагает, что «Центральная Азия почти целиком была им [тукюэ] подвластна».[4] Имя основателя и властителя этой державы сообщается по-разному: Дизибул, Сизабул, Силзибул и т.д. Штейн называет его Истэми.[5] Этот могущественный завоеватель правил с 553 по 572 г. Империя Дизибула только немногим его пережила; уже в 581 г. она распалась на четыре государства диадохов, которые в течение последующих 50 лет стали легкой добычей Китая, быстро поднимавшегося тогда вновь до положения мощной державы.

И вот, под влиянием определенных экономических и политических событий, обстоятельно излагаемых в отчете Менандра, упомянутый тюркский каган Дизибул задумал установить дружественные отношения с тогдашним правителем Восточной Римской империи Юстином II (565—578).[6] Если толчок к такому политическому шагу и дали экономические условия в подвластной тогда тюркам Согдиане, то главную роль, несомненно, сыграли политические соображения. Случилось так, что незадолго перед тем Дизибул завоевал аваров, обитавших раньше в Центральной Азии, а в ту пору живших между Волгой и Доном, и завладел их страной. В результате подавляющее большинство аваров устремилось в Европу, в истории которой [89] впоследствии, с VIII по X в., этому народу суждено было сыграть такую большую роль. С разрешения император а Юстиниана авары осели в Паннонии, но оказались соседями весьма беспокойными и опасными из-за грабительских набегов. Уже в 562 г., следовательно еще при жизни Юстиниана, Дизибул снарядил в Византию первое посольство, возглавлявшееся Аскелем,[7] который, вероятно, был наместником одной из западных провинций каганата Дизибула. За первым контактом между тюрками и византийцами последовал в 568 г. второй, поводом для которого в значительной мере послужило желание согдийцев расширить сбыт своего шелка. Поэтому и руководство вторым посольством было возложено также на знатного согдийца Маниаха. Политические соображения и надежда получить новый источник снабжения шелком побудили императора Юстина оказать тюркскому посольству чрезвычайно хороший прием. При этом он весьма предусмотрительно не преминул сообщить послам, что в его империи тоже умеют изготовлять шелк и, следовательно, в состоянии противостоять непомерным запросам при установлении цен. Прежде чем связать себя твердыми обязательствами, Юстин, очевидно, хотел собрать более точные сведения о новых друзьях, относительно которых раньше он вряд ли многое знал. С этой целью он решил в свою очередь направить посольство к тюркскому кагану. Во главе этого посольства, которое должно было совместно с тюрками отправиться на их родину, был поставлен тогдашний Magister militum per Orientera [стратиг Востока. — Ред.] Зимарх, выходец из Киликии, еще с юношеских лет, видимо, связанный дружбой с императором Юстином.[8]

Обилие шелка в Согдиане, давшее толчок к политическим переговорам, служит лучшим доказательством того, что нам не приходится искать слишком далеко, чтобы решить проблему о нахождении Серинды, которой была посвящена предыдущая глава. Ответ на вопрос, чем же объясняется обилие шелка в Согдиане, не может вызвать сомнений: только собственным производством! В тех областях, где занимаются посреднической торговлей, почти никогда не бывает товарных излишков, так как там торговый оборот жестко определяется спросом и предложением. Посредникам не так-то просто закупать какой-либо товар в большем количестве, чем обусловлено шансами на его сбыт. Затоваривание наблюдается почти исключительно в производящих странах!

Не считаясь с этим фактом, Штейн выдвинул странную гипотезу для объяснения имевшихся тогда в Согдиане излишков шелка. Он утверждает, что Согдиана в ту пору, вероятно, «попала в косвенную зависимость от китайцев». Мало того, Штейн заимствует совершенно фантастическую гипотезу француза Каэна, когда пишет следующее: «Китайские императоры, на чьей службе состояли тюрки, обычно платили жалованье этим наемным войскам шелком, потребности в котором были у них, разумеется, ограничены. Согдийцы, возможно, и получали в большом количестве шелк от этих тюрок».[9] [90]

Вот что говорится по этому вопросу в малонадежном труде Каэна: «Путь шелка ясно обозначен. Тюрки получали драгоценную ткань на китайских границах как жалованье за ведение войн или, рассорившись со своими хозяевами, отнимали ее силой и грабили «знаменитую нацию». Большую часть этого шелка тюрки предоставляли своим союзникам и чужеземным подданным, а некоторую долю Сугдаку (Согдиане) в Трансоксании и Хорасану, а те стремились сбыть его на западе, в римском Дацине, по дороге через Иран».[10]

С экономической, да и с любой другой точки зрения это объяснение представляется сущим вздором! Гипотеза о вознаграждении наемников шелком, усвоенная, к сожалению, Штейном в его прекрасном во всех других отношениях труде, видимо, была просто выдумкой Каэна, к тому же высказанной только в виде предположения. Вот что сказано по этому поводу у Каэна: «Не расплачивались ли они [китайские императоры] со своими солдатами красивыми кусками шелка?»[11]

В такое время, когда государство тюрок было мощной воинственной державой, а Китай — ослабленной, раздираемой внутренними распрями страной, поступать наемниками на службу к китайским императорам могло, вероятно, только ничтожное число тюрок. И уж эти-то наемники, безусловно, стали бы принимать шелк в качестве жалованья лишь до тех пор, пока могли рассчитывать на его продажу с большой для себя выгодой! Объяснять появление излишков шелка в Согдиане такой гипотезой — вероятно, никогда не производившейся выплатой жалованья шелком — просто наивно. Некоторый избыток шелка, возникший якобы благодаря подобным вознаграждениям, мог бы в крайнем случае временно дать о себе знать только в расположенных поблизости к Китаю пограничных областях, но уж никак не перекинулся бы в самые отдаленные от этой страны земли, соседствующие с Ираном!

Эта гипотеза так же неосновательна, как и предположение Штейна относительно якобы существовавшей в то время косвенной зависимости Согдианы от Китая. Правда, после 630 г. Согдиана подпала под власть Китая, но около середины VI в. она еще никакого отношения к нему не имела. Да и независимо от этого, как мог вообще благодаря тюркам образоваться избыток шелка в Согдиане? Могли ли согдийцы приобретать у тюрок чужой шелк в большем количестве, чем они были в состоянии сбыть где-либо в другом месте? И с каких это пор так повелось, чтобы покупатель сначала скупал у продавца в неограниченном количестве какой-нибудь товар, а затем просил, чтобы тот организовал сбыт? Все это совершенно неправдоподобные гипотезы! Неизмеримо проще и естественнее объяснение, согласно которому сама Согдиана производила слишком много шелка и в то время старалась при помощи своих хозяев-тюрок найти сбыт для излишков продукции.

Штейн, несомненно, допускает ошибку и в определении конечного пункта путешествия византийского посла Зимарха. Он полагает, что ставка тюркского [91] кагана, которую посетил Зимарх, находилась на Тянь-Шане, «между реками Текес и Юлдус».[12] Между тем Менандр определенно и вполне правдоподобно указывает, что гора, где находилась ставка, называлась Эктеле, то есть Золотая гора. Этим названием всегда обозначался только Алтай, а не Тянь-Шань, где, вероятно, также никогда не добывалось золота. Итак, ставка Дизибула, очевидно, находилась на севере, а не на юге от Джунгарских Ворот. Позднее резиденция кагана была переведена в Таласс, близ нынешнего Джамбула, следовательно, в современный Казахстан на западных отрогах Киргизского хребта. Однако с политической точки зрения это перемещение резиденции кагана из центра державы на периферию было ошибкой и, как отметил Рихтгофен, могло немало способствовать последовавшему вскоре распаду и без того лишь слабо спаянной гигантской державы Дизибула.[13] Во всяком случае, резиденция Дизибула могла находиться только в районе Алтая. Это единодушно подчеркивали еще более ранние исследователи.[14]

Нам неизвестно, какой путь избрало посольство, выехав из Константинополя в августе 569 г. Но, по всей вероятности, оно в основном прошло теми же местами, которыми в 571 г. возвращалось на родину. Видимо, маршрут был примерно таким: от Трапезунда (Трабзон) к реке Риони, через Кавказский хребет к Кубани, затем вдоль северных берегов Каспийского и Аральского морей к Сыр-Дарье и, после заезда в Согдиану, — на Алтай. Очевидно, посольство прибыло туда летом, ибо тюрок оно застало расположившихся лагерем в палатках. Значит, в дороге посольство где-нибудь перезимовало.

В последующие века путь из Константинополя проходил севернее — Азовским морем, по низовьям Дона и по Волге к Каспийскому морю, по древней торговой дороге, проложенной еще до нашей эры, о чем свидетельствуют найденные в северной части западного Тянь-Шаня боспорские монеты, относящиеся примерно к 400 г. до н.э.,[15] а также обнаруженные при раскопках в Дунбэе (Маньчжурия) три монеты Адриана, ныне хранящиеся в Харбинском музее.[16] Ездили ли по этой дороге уже в греко-римское время также сами купцы или туда попадали только их товары и монеты, установить невозможно. Во всяком случае, эта трасса еще тогда, видимо, давно заброшенная, во времена Зимарха была неизвестной или непроходимой. Иначе непонятно, почему предпочтение было отдано более длинному, тяжелому и опасному маршруту. Ведь персы, которым, разумеется, было крайне нежелательно установление связей между византийцами и тюрками, устраивали засады возвращавшемуся на родину посольству Зимарха как на Кубани, [92] так и на Кавказе, и избежать их послу удалось только благодаря своевременному предупреждению!

Попытка императора Юстина открыть новые источники снабжения шелком и приобрести новых союзников к практическим результатам не привела. Правда, в Константинополе тогда возникла тюркская колония,[17] а в последующие годы к тюркам еще неоднократно направлялись византийские посольства. Так, в 571—575 гг. у них побывали посольства, возглавлявшиеся Евтихием, Иродианом и Павлом Киликийцем. Последнее посольство, прибывшее к тюркам в 580 г., возглавлялось Валентином. Однако ему тогдашний тюркский каган Тардухан, сын умершего в 572 г. Дизибула, оказал такой плохой прием, что всякие дальнейшие сношения прекратились.[18] К тому же с установлением дружественных отношений между тюрками и персами эти связи стали для Византии совершенно бесполезными. В довершение всего начавшийся с 581 г. распад державы Дизибула и внезапное возрождение политической мощи Китая при Суйской династии (581—619) направили ход политических событий по совершенно новому руслу.

Огромная держава Дизибула, ослабленная и распавшаяся из-за междоусобиц и крайне неудачно воевавшая с Китаем в 583 г., уже в 586 г. была вынуждена подчиниться китайскому владычеству.[19] Китай, дотоле раздробленный и расчлененный на многочисленные государства, в 589 г., при императоре Вэнь-ди (581—604), после длившегося свыше 400 лет упадка вновь восстановил свое государственное единство[20] и необычайно быстро превратился в самую могущественную империю Азии (см. гл. 78), власть которой простиралась до самого Каспийского моря. Византия теперь могла бы свободно покрывать свою потребность в шелке непосредственно из страны, являвшейся главным его производителем. Но как раз к этому времени Византия благодаря развитию собственного шелководства становилась все более независимой от зарубежных стран. Она, наконец, избавилась и от своей самой опасной соперницы, после того как в 636—642 гг. нашествие победоносных сарацин сокрушило Иранскую империю Сасанидов.

Итак, результат грандиозного самого по себе путешествия Зимарха практически почти свелся к нулю. Но с исторической точки зрения особый интерес все же вызывает тот факт, что в 569 г. византийский император завязал дружественные отношения с народом, который через 884 года принес гибель его великой империи.

Глава 76. Вторичное открытие Тайваня китайцами

(около 608 г.)

В первый год Да-е [605 г.] правления династии Суй капитан корабля Хэ-мань и некоторые другие китайцы той же профессии сообщили следующее: «Если смотреть вдаль на восток, то, как только прояснится небо и море станет спокойным, можно заметить туман и дым над населенными городами». В это время император Ян-ди[1] приказал военному советнику Чу Гуаню отправиться в плавание по морям и высматривать неведомые страны. Чу Гуань вспомнил сообщение Хэ-маня и взял с собой этого моряка. Они вместе прибыли в царство Люцю. Понять разговорный язык жителей они не могли и, захватив с собой одного туземца, вернулись в Китай.

На следующий год Чу Гуань получил приказ вернуться в Люцю и побудить властителя страны посетить императора для принесения присяги на верность, что, однако, царь Голатоу отказался исполнить...

Император приказал Чэн Лину собрать войска и повести их против царя, отказавшего ему в повиновении. Чэн Лин выступил из Юнъаня, проплыл по морю и высадился на небольшом острове Гохуа, затем продолжил свое плавание на восток, стал на два дня на якорь возле островка Юаньпэй и на следующий день прибыл в царство Люцю.

Китайские войска стремительно атаковали солдат этого царства, перебили их и, проникнув до самого города, где была резиденция царя, подожгли дворец и дома, захватили в плен несколько тысяч мужчин и женщин, а затем снова сели на свои корабли. С тех пор всякие связи со страной Люцю прекратились.[2]

* * *

Только в редких случаях узнаем мы из древнейших летописей, когда и при каких обстоятельствах удавалось совершать какие-нибудь второстепенные географические открытия. Случайно в одной китайской летописи содержится описание такого открытия острова Тайвань. Этот отчет, не имеющий в остальном большого значения, заслуживает особого внимания. Во-первых, [94] в нем определенно подчеркивается, что по приказу императора надлежало «высматривать неведомые страны»; во-вторых, он дает описание китайских плаваний по ранее неизвестным морям. То, что жителей вновь открытой, страны, очевидно, немедленно принуждали присягать на верность китайскому императору, вполне соответствовало тогдашним представлениям китайцев, согласно которым правивший ими император был верховным повелителем мира и «властителем всего человечества».[3] Нам предстоит еще, рассматривая события XIII в., столкнуться со своеобразными примерами такой концепции (см. т. III, гл. 119).

В заморских странах китайцы вели войны только случайно. Тем более примечательна поэтому успешная заморская экспедиция, предпринятая против «отказавшего в повиновении» правителя Тайваня и увенчавшаяся быстрой и полной победой китайцев. По данным Клапрота, этот поход против Тайваня состоялся в 610 г.[4]

В отчете Ma Туань-линя завоеванная островная страна называется Люцю. Китайцы, не произнося букву «р» и всегда заменяя ее буквой «л», теперь называют так острова Рюкю, длинной цепью протянувшиеся между Тайванем и Японией. Однако прежде, вплоть до Минской эпохи (1368—1644), Люцю назывался сам остров Тайвань. На этот факт особое внимание обратил д'Эрве де Сен-Дени, переводчик Ma Туань-линя.[5] Итак, Тайвань был открыт китайцами только около 608 г.

Однако к сказанному следует добавить еще несколько слов. Тайвань находится на небольшом расстоянии от материка. Трудно поверить, чтобы этот остров вплоть до 600 г. н.э. мог оставаться совершенно неизвестным китайцам, тем более что мореплавание, хотя и осуществляемое преимущественно из южных гаваней, временами, особенно в I в. н.э. (см. т. I, гл. 44 и 58), было уже довольно хорошо развито в Китае. Филиппины, почти наверное, были известны древним китайским мореходам (см. т. I, гл. 58). Представляется несомненным, что они в те времена уже знали кое-что и о Тайване, ибо главное течение Великого океана Куро-Сиво (см. гл. 85), беря начало у Филиппин, проходит затем как раз между Тайванем и островами Рюкю.

Еще в течение VII в., когда необычайно возросла политическая мощь Китая (см. гл. 78 и 81), судоходство в водах, омывающих Тайвань, должно было сильно оживиться. Во всяком случае, во времена китайского путешественника И Цзина, деятельность которого протекала в три последних десятилетия VII в. (см. гл. 69), положение вещей было таково, что Такакусу, современный издатель И Цзина, мог заявить следующее: «Во времена И Цзина [95] между Ираном, Индией, Малайскими островами и Китаем существовало регулярное судоходство».[6]

Итак, восстановилось положение, подобное тому, которое существовало в I и II вв. н.э. Трудно себе представить, чтобы Тайвань, расположенный на главном морском пути, мог быть открыт китайцами только в начале VII в.

Поэтому автор полагает, что в 605 г. произошло, вероятно, только вторичное открытие страны, мало привлекавшей внимание. Сведения о ней, возможно, были утрачены в те столетия, когда наблюдался упадок морского судоходства в Китае. Подтвердить справедливость этой гипотезы не представляется возможным.

Глава 77. Путешествие Сюань Цзана по Центральной Азии и Индии

(629—645 гг.)

(Том II, стр. 64-71.) …Железными Воротами называют узкое ущелье между двумя параллельными горными цепями, которые справа и слева поднимаются до необычайной высоты. Между ними над пропастями проходит тропа. Горы образуют по обе стороны высокие каменные стены, цветом подобные железу. Там сделали кованную железом дверь с двумя створками, на которые подвесили железные колокольчики. Так как пройти этим проходом трудно и он очень хорошо охраняется, то ему и дали указанное название… К востоку от этого озера Сюань Цзан вступил в леса и ущелья огромных гор и, пройдя приблизительно 200 ли,[1] прибыл в царство Иланьнабофато [Хираньяпаравата]. Это царство достигает свыше 3000 ли в окружности. Окружность столицы составляет более 20 ли. К северу поблизости течет река Цзиньцзя [Ганг]. Земля эта родит в изобилии хлебные злаки, цветы и фрукты. Климат умеренный, обычаи просты и пристойны. Здесь более 10 монастырей, насчитывающих свыше 4000 монахов, большинство которых следует учению школы Чаньляна, исповедующей «Малую колесницу». Сверх того, здесь насчитывается около 20 храмов, в которых совместно проживают приверженцы сект различных исповеданий.

Недавно соседний царь сверг с престола властителя этого царства, передал его столицу монашеской общине и построил там два монастыря, в каждом из которых насчитывается почти до 1000 монахов. Эти монахи следуют школе Чуицзиу [Сарвастивады], примыкающей к «Малой колеснице».

Возле этой столицы, совсем рядом с Гангом, возвышается гора Иланьня [Хиранья], из которой поднимаются вверх, затемняя солнце и луну, облака испарений и тумана. С незапамятных времен на эту гору приходили один за другим святые отшельники и мудрецы, чтобы найти здесь успокоение своей душе. Теперь там стоит храм, где следуют правилам, которым научились у них. Когда-то на этой горе жил также Юлай [Татхагата] и разъяснял там в честь богов Великий закон. Южнее столицы стоит ступа.[2] [97] На этом месте Юлай в течение трех месяцев разъяснял закон в честь богов.

К югу от Ганга на западной границе царства можно подойти к небольшой горе с двумя вершинами, достигающими необычайной высоты. Здесь некогда в течение трех месяцев жил отшельником Будда и обуздал демона Бокуло [Вакула]. На юго-западном склоне горы в глубине пещеры на широком камне видны следы, которые оставил сидевший там Будда; глубина следов около 1 дюйма, длина — 5 футов 2 дюйма и ширина 2 фута 1 дюйм. Над этими следами воздвигли ступу. Дальше к югу на камне видны следы кувшина, который там ставил Будда…

К западу от этого места есть 6 или 7 горячих источников с необычайно теплой водой.

На юге царство ограничено высокими горами. В растущих на этих горах лесах водится множество диких слонов необычайно больших размеров.

Покинув это царство, Сюань Цзан остановился по пути на южном берегу Ганга и, пройдя приблизительно 300 ли, достиг царства Ченьдо [Чампа]…

(Том II, стр. 169-172.) Покинув это царство [Махьяварапура], Сюань Цзан снова пришел в царство Цючжоло [Гуджара] и направился на север. Пройдя 1900 ли по безлюдным равнинам и страшным пустыням, он переправился через широкую реку Синьту [Инд] и прибыл в одноименное царство.

Это царство достигает приблизительно 7000 ли в окружности; столица, по имени Бичаньбопуло [Витшавапура?], достигает более 30 ли в окружности. Земля здесь хорошо подходит для выращивания хлебных злаков, родит в изобилии просо и пшеницу, и здесь добывают также золото, серебро и медь. В стране занимаются разведением крупного рогатого скота, баранов, верблюдов, мулов и т.д. Верблюды низкорослые и только одногорбые. Добывают там в большом количестве красную, как киноварь, соль, а также белую, черную каменную соль и т.д. Народы, живущие дальше, и чужеземцы употребляют эту соль как лекарство. Жители от природы суровы и жестоки, но в душе просты и справедливы. Между собой они часто ссорятся, бранясь и затевая драки, очень склонны к сквернословию и клевете. Они исследуют природу, не стремясь, однако, к большим знаниям, и глубоко чтут закон Будды. Там насчитывается сотни две монастырей, монахи которых, числом приблизительно до 10 000, исповедуют учение школы Ченлянпу [Самматья], примыкающей к «Малой колеснице». Эти монахи в большинстве ленивы и склонны к распутству. Кто из них охвачен рьяным усердием и предан мудрости, уединяется и живет в горах или в лесах. Там днем и ночью эти отшельники проявляют неутомимое усердие; многие из них снискивают священный плод Будды [звание архата]. [98] В стране насчитывается около 30 языческих храмов. В них живут, смешавшись между собой, приверженцы сект различных вероисповеданий. Царь страны принадлежит к касте Сюдоло [шудра]; он справедлив по натуре и чтит закон Будды… Великий алохань [архат] Упоцюто [Упагупта] часто посещал это царство и разъяснял закон, просвещая и наставляя людей па путь истинный. В тех местах, где он побывал, всюду строили монастыри и воздвигали ступы, чтобы так отметить оставленные им следы.

На берегу реки Синту, на изобилующих прудами и болотами землях протяжением в 1000 ли, поселилось огромное количество семейств. Эти люди дики по природе и, кроме убийств и резни, не знают никаких других занятий. Они живут разведением крупного рогатого скота и не признают никаких хозяев. Мужчины бреют бороды, а женщины волосы на голове, и все независимо от общественного положения носят монашеское одеяние… Покинув эту страну, Сюань Цзан прошел около 900 ли в восточном направлении, переправился через восточный рукав Инда и прибыл в царство Мулосаньпулу [Мултан]…

После того как Сюань Цзан покинул это царство [Яркенд], он перешел на востоке высокие горные перевалы и пересек долины. Пройдя около 600 ли, Сюань Цзан пришел в царство Чжусатана [Хотан].

Царство Чжусатана достигает около 4000 ли в окружности. Больше половины страны — лишь безводная пустыня, и пахотной земли здесь совсем мало. Земля эта пригодна для выращивания хлебных злаков и родит в изобилии всевозможные фрукты. В этой стране вырабатывают ковры, войлок высокого качества и легкие шелка искусной выделки. Еще добывают здесь белый и черный нефрит. Климат приятный и мягкий, но случаются сильные бури, несущие столбы пыли. Обычаи проникнуты пристойностью и справедливостью. Жители мягки по природе и почтительны, они любят заниматься науками и славятся своим мастерством и прилежанием. Народ живет зажиточно, предается развлечениям и доволен своей участью. В этой стране очень ценят музыку и любят песни и танцы. Лишь немногие носят льняные одежды или звериные шкуры, большинство же одевается в легкие шелка и белые платки. Обращение здесь весьма учтивое, а обычаи регулируются предписаниями закона. Их письмена сходны с индийскими. Формы последних несколько изменены, и в них внесены некоторые несущественные поправки. Говорят здесь на языке, отличном от языков других стран; закон Будды высоко почитается. Там насчитывается около сотни монастырей, в которых живет 5000 монахов, исповедующих учение «Большой колесницы». Царь страны храбрый и воинственный и высоко чтит и уважает закон Будды. Он похваляется, что ведет свое происхождение от бога Би Ша-мыня [Вайшраваны]. [99]

Некогда страна была пустынна и необитаема. Там поселился бог Би Ша-мынь. Когда старшому сыну царя Вую [Ашока] вырвали глаза в царстве Тачашило [Таксила], разгневанный царь-отец послал туда своего министра с приказом переселить людей из знатных семейств на север в пустынную долину, что лежит по ту сторону покрытых снегом гор. Изгнанные таким образом люди дошли до западных границ этой страны, назначили одного из своих родовых вождей верховным правителем и присвоили ему титул царя. В то время в восточной части той же страны жил в изгнании сын императора Восточной страны [Китай]. Подвластные ему жители возвели его во время состязаний в самый высокий ранг, и он также присвоил себе титул царя…

В 50-60 ли южнее столицы стоит построенный супругой первого царя страны монастырь, называемый Люшисянцзялань. Никогда в той страна не знали ни тутовых деревьев, ни шелкопрядов. Услышав, что Восточная страна обладает ими, царь направил туда посланца с поручением добыть их. Однако в те времена властитель Восточной страны хранил их в тайне и никому не давал, а также строжайше запретил пограничным стражам пропускать за пределы страны семена тутового дерева и грены шелкопряда. Тогда царь Хотана в самых смиренных и почтительных выражениях стал просить руки китайской принцессы. Властитель Восточной страны, благосклонно настроенный к народам дальних стран, немедленно дал согласие на это предложение. Между тем царь Хотана приказал послу отправиться к его невесте и передать ей следующее: «Скажи принцессе Восточной империи так: наша страна никогда не располагала собственным шелком. Поэтому ты должна привезти с собой сюда семена тутового дерева и грены шелкопряда. Тем самым ты обеспечишь себя драгоценными одеждами».

Услышав эти слова, принцесса тайно раздобыла семена тутового дерева, а также грены шелкопряда и спрятала их в ватной подбивке своей шляпы. Когда она прибыла на границу, начальник стражи обыскал все, кроме головного убора принцессы, который он не осмелился осматривать. Вскоре затем принцесса прибыла в царство Хотан и остановилась в той части страны, где стоит монастырь Люшисянцзялань. Принцессу встретила большая свита и проводила ее в царский дворец. На том месте принцесса оставила грены шелкопряда и семена тутового дерева. С наступлением весны были посеяны семена тутового дерева, а когда пришло время вывестись шелковичным червям, для их кормления собрали листья… Тогда царица приказала высечь на камне закон, который гласил: «Воспрещается убивать шелковичных червей. Когда все бабочки шелкопряда разлетятся, тогда пусть приступают к обработке коконов. Кто нарушит этот закон, тот лишится помощи богов». В то же время царица распорядилась [100] построить монастырь в честь богов. В этом царстве можно еще видеть несколько высохших пней тутовых деревьев, появившихся будто бы из тех первых ростков.[3]

Вот почему царство это располагает ныне шелкопрядами, и никто не отважится умертвить ни одного из них. Кто украдет у другого шелк, тому воспрещается разводить шелкопрядов…

К западу от долины Бимо [Бхима] Сюань Цзан пришел в пустыню и, пройдя 200 ли, достиг города Ниян. Город этот достигает 3-4 ли в окружности и лежит посреди большого болота. В этой заболоченной местности так жарко и сыро, что продвигаться по ней приходится с большим трудом. Она покрыта густыми зарослями тростника и диких растений, и нет там ни дорог, ни троп. Пользоваться можно только той дорогой, которая ведет в город. Поэтому путники никак не могут миновать города. Царь Хотана оставил там пограничные знаки своего восточного рубежа.