Неведомые земли. Том 2

Из него мы узнаем, что путь Фа Сяня[6] сначала шел к озеру Лобнор, потом через неизвестную страну Ву-и в Турфан и к северным склонам Куньлуня. Каракорум был преодолен через перевал Янги-Давань. Далее путь шел через Ладакх в Дарель на Инде.[7] В Индии Фа Сянь посетил почти все буддийские святыни в районе Ганга и в находившихся там монастырях изучал и переписывал священные рукописи буддистов. Под конец Фа Сянь сел на корабль в Тамлуке, в устье Ганга, и отплыл на Цейлон, пробыл там еще два года и в 413 г. отправился на торговом судне на Яву. Для этого плавания, очевидно, был избран путь через Зондский пролив, так как в отчете о путешествии совсем не упоминается важнейший город Малаккского пролива — Палембанг. Между тем в гавань этого города корабль непременно зашел бы, следуя по Малаккскому проливу. Еще в гораздо более древние времена Палембанг должен был занимать видное место в транспортных связях Китая (см. т. I, гл. 58).[8] Вот что говорит об этом Гёц: «Еще до Фа Сяня этот город был известен китайцам под названием Челифоче, арабам — как Срибуца, если он не назывался ими Ява, Явадвипа, или по-китайски — Чепо, по-арабски — Забадш, по-гречески — Забадион (Птолемей)».[9]

Пробыв на Яве 5 месяцев, Фа Сянь захотел вернуться в Китай на другом торговом судне и в мае 414 г. пустился в обратный путь. После месячного [49] плавания, однако, путешественников застигло ненастье и, сбившись с курса, они целый месяц бесцельно носились по морю. Суеверие спутников, считавших, что беду навлекло присутствие духовного лица на борту судна, чуть не заставило Фа Сяня разделить участь библейского Ионы[10] или по меньшей мере высадиться в принудительном порядке. В конце концов кормчий, изменив курс, взял направление на северо-запад и спустя еще 12 дней благополучно привел корабль и пассажиров в Китай, правда не в Гуанчжоу, куда он собственно направлялся, а в Лаушань на Шаньдунском полуострове!

По возвращении на родину из своего несомненно грандиозного путешествия Фа Сянь обнаружил, что в Китае буддийская религия временно подверглась гонениям и ни у кого не было желания извлечь пользу из его обширных географических знаний. Итак, достижения Фа Сяня вряд ли привели к непосредственным практическим результатам. Тем не менее его путешествие, вероятно, побудило возобновить дипломатические сношения между Индией и Китаем. В 425 г. царь Кьяпили (Капила) направил к китайскому императору дипломатическую миссию, и после 205-летнего перерыва были восстановлены старые дружественные связи со взаимным подношением даров. Эти связи поддерживались и в дальнейшем, так как в 440 г. китайцы переняли у индийцев более совершенный метод исчисления солнечных и лунных затмений,[11] а в 466 г. в Китай снова прибыло индийское посольство.

Благодаря путешествию Фа Сяня участились также и паломничества набожных буддистов из Китая в Индию. Самыми выдающимися паломниками после Фа Сяня были: Фа Юн (420 г.), Дхармакрама (453 г.), Сун Юнь (518 г.), Сюань Цзан (629—645 г.), И Цзин (671—695 г.) и У Кун (751—754 г.).

Из своего путешествия паломник Сун Юнь привез на родину в Китай 172 священные рукописи.[12] Впрочем, здесь перечислены лишь самые выдающиеся путешествия среди многочисленных странствий подобного рода. Маршрут особенно затянувшегося путешествия И Цзина шел из Гуанчжоу через Палембанг, Кедах, Нагапатам и Цейлон в Индию. И Цзин посетил 30 различных стран. Особенно длительные остановки на обратном пути он сделал в Тамалипти и Палембанге. Когда же благочестивый паломник наконец вернулся в Хэнань, его пример так подействовал на других, что не менее 56 из его ближайших учеников тоже предприняли паломничество в Индию и в сопредельные с ней страны,[13] совершая при этом переходы то посуху, то морским путем. [50]

Позднее путешествия буддистов из Китая в Индию[14] стали настолько заурядным явлением, что в XIV в. мусульманин Ибн-Баттута просто сообщает об одном «языческом храме» в районе Ганга, что «туда паломничают китайцы».[15]

По своему культурно-историческому значению странствия Фа Сяня могут быть, пожалуй, поставлены в один ряд только с путешествием Сюань Цзана, подробное описание которого сохранилось до наших дней (гл. 77). Сюань Цзан тоже странствовал свыше 16 лет как по суше, так и по морю.

Глава 70. Буддийский монах Хуай Шень в «Фусане»

(499 г.)

…Вот что сообщил о царстве Фусан, прибывший оттуда в Гинчжоу [северо-западнее озера Дунтинху] в год Юнюэнь династии Ци шаман [монах] Хуай Шень.

Царство Фусан расположено более чем в 20 000 ли к востоку от Таханя [согласно Клапроту — Сахалин]. Оно лежит также на восток от Китая. В той стране растет много деревьев фусан, и по ним она получила название. Своими листьями фусан походит на тунговое дерево. Выходит оно из земли наподобие побегов, которые туземцы употребляют в пищу. Плоды этого дерева красного цвета и похожи на груши. Из его коры изготовляют ткань для одежды и вату. Люди строят свои жилища из досок. Города не обнесены валами. Там пользуются письменами, а бумагу изготовляют из коры дерева фусан. Войска у них никакого нет, и потому им вовсе неведома война…

Когда правитель покидает свой дворец, об этом возвещают барабаны и трубы. Его сопровождает охрана. Сообразно с годами цикла властитель меняет свое одеяние… У тамошних быков необычайно длинные рога, доходящие до 20 ху. В повозки впрягают лошадей, быков и оленей. Туземцы разводят оленей в качестве домашнего скота, подобно тому как в Китае разводят коров. Из молока этих животных изготовляют масло. Там растут тутовые и грушевые деревья, которые сохраняют листву в течение всего года. Кроме того, имеется в изобилии виноград. В этой стране нет железа, но зато есть медь. Золото и серебро там совсем не ценятся. На рынках не знают ни налогов, ни твердых цен…

Когда на престол вступает новый правитель, он в течение трех лет не занимается никакими государственными делами. Раньше учения Будды в этой стране не знали. Во 2-й год эры правления Да-мин династии Сун [458] в Фусан пришли из царства Кипин [Кабулистан] 5 странствующих нищих монахов и принесли туда идолов и священные буддийские рукописи. Монахи распространили их среди жителей, которые впоследствии изменили свои обычаи.[1] [52]

* * *

Уже почти 200 лет между учеными идет оживленный спор по вопросу о том, в какой именно «стране Фусан» мог побывать китайский монах Хуай Шень, по данным которого летописи Лянской династии (502—557) сообщают странные, частично плохо согласующиеся факты. Приведенное выше содержание кн. 54 этих летописей вплоть до последнего времени нередко приводило при попытках его толкования к самой необузданной игре воображения. Но, как это бывает в большинстве подобных случаев, несравненно более правдоподобными представляются самые простые и трезвые толкования, а не сенсационные предположения, усматривающие в бесхитростном рассказе Хуай Шеня не более и не менее как намек на открытие китайцами Америки за 1000 лет до Колумба!

Уже первый ученый, ознакомивший в 1761 г. европейцев с приведенной выше цитатой из китайской летописи и пытавшийся ее истолковать, дал волю своей легко воспламеняющейся галльской фантазии и перенес Фусан в Америку.[2] Еще до него такой же неистовый фантазер, немец Хори, совсем не знавший рассказа о Фусане, не смущаясь, утверждал, что в древности китайцы, японцы и корейцы совершали многочисленные плавания в Америку.[3]

К сожалению, эта гипотеза оказалась столь привлекательной, что впоследствии к ней примкнул ряд других исследователей преимущественно французов, но также англичан, немцев и американцев.[4] Даже сравнительно недавно эта нелепая гипотеза об открытии Америки китайцами, основанная на отчете 499 г., упорно отстаивалась одним испанским ученым.[5] Более того, один псевдоученый борзописец, находивший, к сожалению, много читателей, утверждал совсем явную нелепость, будто отчет Хуай Шеня свидетельствует о том, что в V в. заморские экспедиции из Восточной Азии в Америку и обратно были вообще «привычным делом».[6] [53]

В противоположность этим утверждениям работавший в Китае французский миссионер патер Гобиль еще в 1752 г. в письме к жившему в Париже монаху предостерегал последнего от таких неумеренных толкований и с отрадным здравомыслием высказал по этому поводу следующую мысль: «Все, что ты мне сообщаешь о сочинении де Гиня относительно стран Веншинь и Тахань и путешествий в далекие края, на восток от Японии, могло привести тебя к убеждению, что китайцы знали Америку. Однако подлинными текстами их рукописей это никак не подтверждается, и при столь необоснованных выводах можно было бы с таким же правом утверждать, что китайцы побывали во Франции, Италии или Польше».[7]

Позднее Клапрот, выдающийся специалист по истории Азии, еще решительнее предостерегал от таких толкований, рассчитанных на дешевую сенсацию. Он подчеркнул, что Фусаи не следует искать нигде, кроме самой Восточной Азии, возможно на Японских островах.[8] К мнению Клапрота вначале присоединился только высокоэрудированный французский географ Вивьен де Сен-Мартен.[9] Спустя 40 лет Бретшнейдер, полемизируя по поводу слишком необоснованных гипотез канадского француза Леланда, в свою очередь привел неопровержимые доказательства, подтверждающие, что об отождествлении Фусана с одной из американских стран не может быть и речи.[10] Бретшнейдер считал, что ничто не препятствует рассмотрению отчета Хуай Шеня как простой сказки и что при попытке географического толкования названия «Фусан» серьезного внимания заслуживает только одна гипотеза, выдвинутая Клапротом. Тем не менее эта проблема оставалась настолько неясной, что Парижский конгресс востоковедов, состоявшийся в 1875 г., решительно отказался занять определенную позицию в вопросе о Фусане.

Позднее голландский исследователь Шлегель также признал Фусан одной из стран Восточной Азии, хотя склонялся больше в пользу Сахалина, чем Японии.[11] Наконец, как указывал автор этих строк, американскую теорию нужно отвергнуть хотя бы уже по следующему соображению. Хотя плавание китайского или японского корабля в Северную Америку можно было совершить в любое время при помощи «Черного течения» (Куро-Сиво), этого «Гольфстрима Тихого океана» (Бэльц), возвращение против течения в ту эпоху, несомненно, было делом неосуществимым.[12] [54]

Разумеется, не подлежит сомнению, что на протяжении тысячелетий многие жители Восточной Азии, гонимые течением Куро-Сиво, против своей воли попадали в Северную Америку. Вполне правдоподобно также, что в районе Южных морей течения тоже переносили людей и культурные влияния из Полинезии, Микронезии и Юго-Восточной Азии в Южную Америку.[13] В последнее время благодаря Гентце был даже представлен материал, который со всей полнотой и убедительностью доказывает, что еще в доисторические времена многочисленные элементы восточноазиатской культуры проникали по ту сторону океана, в Новый свет, где они теперь повсюду распознаются опытными специалистами.[14] Впрочем, еще раньше неоднократно доказывался бесспорный факт существования подобных связей между Восточной Азией и Америкой на основании поразительных совпадений в астрономических представлениях народностей, живших по обе стороны океана, а также в их мифологических образах, например в изображениях бога преисподней в виде тысяченогого существа.[15] Выдающийся знаток древней истории Америки Уле считал, что уже примерно к 500 г. до н.э. значительное число людей из Восточной Азии переселилось на Американский материк, следуя, вероятно, морским путем. Здесь они выступали в роли носителей культуры, хотя были ассимилированы коренными жителями. Такой же глубокий знаток древней американской культуры Леман пошел еще дальше, предполагая даже, что Восточная Азия оказала плодотворное культурное влияние на Мексику еще в III тысячелетии до н.э.[16] Итак, сам по себе тот факт, что китайский миссионер очутился в Северной Америке во времена Хуай Шеня, еще можно считать вероятным. Но нельзя себе представить, что известие об этом могло дойти до Китая. Поэтому мы, безусловно, должны отвергнуть гипотезу, согласно которой Фусан следует искать на Американском континенте.

Стремление столь значительного числа исследователей непременно перенести Фусан в Америку объясняется главным образом указанием Хуай Шеня, что страна эта лежит на расстоянии «20 000 ли» к востоку. Строго говоря, и 20 000 ли, отложенные на широте Китая, соответствовали бы, конечно, только 60° долготы и привели бы к Гавайским островам. Поэтому фантазер Леланд, ничтоже сумняшеся, взял да и «исправил» цифру 20 000 на 40 000. Но, во-первых, китайская мера длины ли с течением времени [55] сильно менялась. Кроме того, учитывая цветистый стиль китайских авторов, что уже отмечалось ранее (см. т. I, гл. 44), приведенной цифре не следует придавать особого смысла, ибо ничего другого, кроме «очень далекий», она не означала. Эту точку зрения с достаточной четкостью отстаивал прежде всего Вивьен де Сен-Мартен: «Ничего, кроме очень дальнего расстояния до Фусана, нельзя понимать под цифрой 20 000 ли, указанной в источнике. Но если бы мы даже захотели принять это указание буквально, придерживаясь при этом также восточного направления, то от низовьев Амура, обогнув Сахалин, минуя Курильские острова и следуя вдоль длинной цепи Алеутских островов, едва ли попадешь далее полуострова Аляска, то есть в область с весьма характерным для севера климатом и крайне отсталым населением».[17]

Далее Вивьен де Сен-Мартен вполне справедливо отмечает, что одно лишь упоминание о наличии в Фусане лошадей и быков, а также об умении изготовлять масло уже исключает возможность какой бы то ни было идентификации этой страны с Америкой, где до Колумба одомашненный крупный рогатый скот еще не был известен. Попытка отождествить «быков» с буйволами Северной Америки необоснованна, так как последние никогда не приручались и не использовались для упряжки. И если некоторые комментаторы были склонны отождествлять «оленей» Хуай Шеня с северными оленями, то по этому поводу следует напомнить, что последних никогда не разводили в странах с высокой плотностью населения, да еще в таких, где имелась своя письменность и где умели изготовлять бумагу. На этом основании Вивьен де Сен-Мартен пришел к несомненно убедительному выводу, что «ничего общего с Америкой Фусан не имеет».

И все же люди, которым восточноазиатская теория казалась недостаточно сенсационной, снова и снова выдвигали нелепую гипотезу, согласно которой путешествие Хуай Шеня будто бы привело к «первому до Колумба открытию Америки» (Уатсон)!

Кроме обоснований, приведенных Вивьен де Сон-Мартеном, имеются и другие надежные доказательства, что ни о каком описании американских условий китайским путешественником не может быть и речи. Весьма существенное значение в данной связи имеет, например, сообщение Хуай Шеня о дереве фусан, которому страна будто бы обязана своим названием.

Приверженцы американской теории склонны считать дерево фусан американским алоэ, называемым также агавой (Agave americana), или даже одним из видов кактуса (Леланд). Но так как всем этим растениям не свойственны ни похожие на груши плоды, ни сердцевидные листья, ни кора, пригодная для производства бумаги, Бретшнейдору нетрудно было доказать несостоятельность такого толкования.[18] Напротив, описание дерева фусан во всех подробностях как нельзя лучше подходит к бумажной шелковице (Broussonelia papyrifera), часто встречающейся на островах Восточной Азии. Не может быть больше никаких сомнений, что Хуай Шень имел в виду это дерево. Отсюда напрашиваются выводы, имеющие решающее значение. [56]

Поскольку в источнике дано превосходное описание реально существующего растения, нет никакого основания считать отчет Хуай Шеня сказкой. Кроме того, бумажная шелковица нигде в Америке не растет, но в большом количестве встречается в Восточной Азии. Следовательно, нельзя искать Фусан восточнее ареала распространения этого дерева. Гипотеза Шлегеля о тождестве Фусана с Сахалином сама по себе допустима, так как там распространена бумажная шелковица. Но низкий уровень культуры коренного населения этого острова, наблюдавшийся до сравнительно позднего времени, не позволяет предполагать, что 1400 лет назад там могли пользоваться письменностью и изготовлять бумагу. Невероятно также, что на Сахалине обитало весьма многочисленное население и была уже сложившаяся государственная организация. По тем же соображениям исключаются и Курильские острова, которые наряду с Сахалином был склонен отождествлять с Фусаном Кордье.[19]

Следовательно, не остается ничего другого, как искать Фусан в Японии, то есть согласиться с точкой зрения Клапрота и Бретшнейдера. И хотя название «Фусан», возможно, значительно древнее отчета Хуай Шеня, в подтверждение чего Бретшнейдер привел доказательства из литературных источников, все же «страна Фусан» паломника Хуай Шеня, совершившего свое путешествие в 499 г., могла находиться только на Японских островах!

Данные о полном отсутствии в Фусане железа прекрасно согласуются с условиями в Японии, где и в настоящее время ощущается большой недостаток собственной железной руды.

Сообщение Хуай Шеня о наличии в Фусане лошадей также можно рассматривать как один из самых веских аргументов против отождествления загадочной страны с Америкой, где этих животных не знали. В Японии же, как известно, лошади тогда уже были. Правда, составленные в III в. китайские летописи династии Вэй подчеркивают на основании донесений китайских послов, что в стране Во (северо-запад Японии) совсем не знают лошадей. Однако со времени японского похода в Корею в 363—369 гг. эти животные, несомненно, уже появились в Японии,[20] и спустя 130 лет паломник Хуай Шень уже мог их там увидеть.

На первый взгляд может показаться странным сообщение о том, что в 499 г. буддизм уже укоренился в Фусане. Историками твердо установлено, что исповедование буддизма в Японии было разрешено только в 552 г., а после победы партии буддистов[21] при императоре Йомэ (586/87) он уже в 621 г., в царствование императрицы Суйко, был объявлен государственной религией.[22] Тем не менее никакого противоречия здесь нет. Несомненно, первому признанию буддизма в Японии должен был предшествовать более [57] длительный период, когда в стране делались попытки насадить это вероучение, что, однако, не получило отражения в официальных государственных хрониках «Нихонги». Подобные попытки в V в. тем более вероятны, что в соседней с Японией Корее буддийскую религию приняли государства Когурё (в 372 г.), Пэкче (в 384 г.), а расположенная на востоке полуострова Силла — вскоре после 400 г.[23] Однако между Японией и Кореей постоянно поддерживались отношения, носившие попеременно то мирный, то враждебный характер. В 391 г. японцы завоевали Силлу и Пэкче, но позднее, при попытке подчинить своей власти также и государство Когурё, потерпели в 404 г. тяжелое поражение,[24] которое нанес им правитель последнего Гоан Каито (392—413). В то же самое время открылся доступ в Японию для китайской культуры. В 405 г. через посредство корейца Вани японцы заимствовали китайские иероглифы[25] и приобрели первые китайские книги. «Едва ли можно еще подвергать сомнению»[26] тот факт, что около 426 г. в Японии было введено шелководство, также заимствованное из Китая. Впрочем, китайский шелк, видимо, был известен в Японии значительно раньше, так как имеется свидетельство о подношении в дар японской императрице в 243 г. красно-зеленых шелковых платьев и шелкового платка.[27] Кроме того, в V в. через Корею поддерживались дипломатические связи между Китаем и Японией: китайские послы посетили Японию в 425, 443, 462, 466 и 478 гг.; в свою очередь японские посольства побывали в Китае в 464, 468 гг. и т.д.[28]

Представляется вполне естественным, что при этих условиях буддизм, проявлявший во все времена большую активность, пользовался в течение этих десятилетий всяким удобным случаем, чтобы укрепиться в Японии. Итак, при отождествлении Фусана с Японией сообщение Хуай Шеня о прибытии в Фусан первых буддистов, выходцев из Кабулистана, в 458 г. хорошо согласуется с рассмотренными выше историческими связями.

В древних японских источниках приводится более ранняя дата появления первых буддистов в Японии: хроники «Кай гэн року», составленные около 730 г., датируют его 411/12 г. н.э., а записанные еще в 667 г. «Най ден року» — 406 г.[29] Независимо от того, какое из этих указаний представляется более надежным, можно считать установленным, что в V в. в Японии уже были буддисты. Около 500 г. в этой стране, несомненно, уже имелись одна или несколько небольших буддийских общин. Об этом свидетельствует [58] и тот факт, что прибывший в 522 г. в Японию китайский буддист установил в главном округе Ямато одну из привезенных им с собой статуй Будды,[30] а через несколько лет в Японии объявился первый святой проповедник, прибывший из самой Индии (см. гл. 73). Таким образом, и в этом отношении гипотеза о тождестве Фусана с Японией заслуживает полного доверия.

Но в отчете Хуай Шеня остается неясным одно сообщение, а именно об оленях, которых в Фусане использовали в упряжке. Как известно, только северные олени относятся к числу одомашненных человеком. Между тем северный олень, видимо, на островах Восточной Азии не водился нигде, кроме Сахалина, но там японская культура никогда прочно не укоренялась. Проф. Штехов, консультант автора по вопросам зоологии, высказал предположение, что Хуай Шень, возможно, имел в виду редкий вид оленя — милу (Cervus davidianus), впервые обнаруженный в 1865 г., а затем в 1900 г., находившийся в прирученном состоянии в парке императорского дворца в Пекине. Очевидно, живущих на свободе экземпляров этого вида больше не существует, поэтому он даже не назван в первом издании «Жизни животных» Брэма.[31] По мнению Штехова, это животное, водившееся, вероятно, в Северной Азии, приручали еще в весьма древние времена. Предположение, что Хуай Шень видел в Японии прирученных оленей милу, недоказуемо, но вполне вероятно.

Впрочем, вопрос этот имеет второстепенное значение. Если бы даже сообщение Хуай Шеня относительно прирученных оленей в Фусане не подтвердилось, то вряд ли это повлияло бы на убедительность доказательств, говорящих в пользу отождествления Японии с Фусаном. Как легко в те далекие времена могли возникать совершенно ошибочные представления, основанные на принятых на веру слухах, а затем письменно зафиксированные, свидетельствует одна запись из летописей младшей Ханьской династии. Она была сделана всего за несколько десятилетий до Хуай Шеня и сообщает о том, что в Японии нет ни быков, ни лошадей, ни мечей и все жители должны подвергаться татуировке.[32] Смешение японцев с айну? Между тем точно установлено, что в Японии, в полную противоположность Америке, еще в древности занимались приручением буйволов. Это обстоятельство как особенно характерную черту своей родины определенно подчеркивал японец Тёнен при посещении Китая в 984 г. (см. гл. 101).

Может показаться странным, что к Японии относят название «Фусан», которое ни разу не встречается в исторических письменных памятниках и сохранилось лишь в преданиях. В древнекитайской литературе Японские острова постоянно именуются Во или Ва (см. т. I, гл. 50).[33] Впрочем, и это [59] возражение несущественно. Название «Во» употребляется только в официальных документах и носит несколько презрительный оттенок (вону означает карлики-рабы), отражая притязание китайских императоров на суверенитет над Японией. Вряд ли столь пренебрежительное название могло применить в своем отчете частное лицо, относящееся к этой стране с симпатией. Не исключено также, что из-за многочисленности островов и раздробленности Японии на подвластные местным правителям мелкие округа, насчитывавшиеся в прежние времена сотнями,[34] имелось огромное количество географических и политических названий, не засвидетельствованных никакими источниками. В летописях старшей Ханьской династии, например, название «Ва» относится только к западной части Японии.[35]

Упомянем также об одном сообщении Бретшнейдера, которое если и не имеет решающего значения, то все же не лишено интереса.[36] В распоряжении этого исследователя была весьма старая, состоявшая из 15 глав книга по древней истории Японии неизвестного происхождения. Она была написана на японском языке и носила название «Очерк истории Фусана» («Фусан лио ки»). Впрочем, и красивый декоративный кустарник Hibiscus Rosa sinensis, no сообщению Бретшнейдера, еще и теперь носит в Китае название «фусан».[37] Не подлежит, конечно, сомнению, что этот кустарник не имеет никакого отношения к дереву фусан, упомянутому Хуай Шенем. Это просто случайное совпадение названий, но оно все же свидетельствует о том, что слову «Фусан» можно приписать только восточноазиатское происхождение.

Исходя из этих фактов, автор готов со всей решительностью отстаивать предположение, что «страна Фусан», упоминаемая Хуай Шенем, могла находиться только в Восточной Азии, вероятнее всего, где-нибудь на Японских островах.[38] Применение названия древней легендарной «страны Фусан» вызывает тем меньше сомнений, что само предание о 10 чудесных морских островах Фусан (восточноазиатский вариант эллинских Гесперид) прослеживается в глубь дохристианских времен. Возможно, оно имеет под собой географическое основание и возникло лишь благодаря весьма древнему, неясному сообщению о Японских островах.

Глава 71. Посольство эстов в Италии у Теодориха

(около 524 г.)

По прибытии сюда ваших послов мы узнали о проявленном с вашей стороны горячем стремлении познакомиться с нами, дабы вам, живущим у берегов океана, установить связи с нашей благосклонной милостью. Ваше желание, чтобы и от нас также дошла весть до вас, к коим мы не имели возможности снарядить посольство, было нам угодно и приятно. Проявите же расположение к тем, кто отныне вам знаком и кого, преисполненные интереса, вы искали, как незнакомцев. Впервые пуститься в путь, проходящий через такое множество народностей, — это нечто такое, чего нельзя предпринять опрометчиво. Поэтому от всего сердца мы приветствуем вас и уведомляем, что присланные вами через послов куски янтаря приняты с чувством благодарности. Как явствует также из отчета ваших послов, это весьма легкое вещество у вас выбрасывает на землю падающая волна океана. Но, как говорили послы, вам неизвестно, откуда берется янтарь: собственно говоря, вы получаете его преимущественно перед всеми людьми, ибо ваша земля просто дарит его вам. По сообщению Корнелия [Тацита],[1] янтарь, видимо, происходит из смолы (ex sued) одного дерева, растущего на более отдаленных островах океана, в связи с чем его называют также sucinum, a затем он медленно твердеет под влиянием солнечного тепла. Просочившись, смола становится нежным прозрачным материалом, то принимающим красноватый цвет крокуса, то ярко пламенеющим (pinguescens), как огонь, так что прибитый к морским берегам и отшлифованный чередующимися приливами и отливами, он преподносится вам волной, выбрасывающей его на ваш берег. [61]

Мы сочли нужным вам это так подробно описать, чтобы вы не подумали, будто от нашего знания укрыто то, чем, по вашему мнению, вы владеете как тайной. Итак, почаще посещайте нас по путям, которые открыло ваше расположение, ибо всегда полезно снискивать дружбу богатых царей, кои, порадованные малым подношением, всегда помышляют отдарить большим. Вашим послам мы поручаем передать вам кое-что устно, и они же доставят вам то, что должно вас порадовать.[2]

* * *

Нам известно из гл. 20 и 49, что янтарь, этот желанный товар, торговля которым имела в древности такое необычайно важное значение, почти на протяжении двух тысячелетий доставлялся прежде всего с берегов Северного моря с территории современного Шлезвиг-Гольштейна. Однако со времен Римской империи янтарь доставлялся главным образом с Земландского полуострова. Приблизительно с 67 г. н.э. дорога на Земландский полуостров внезапно приобрела исключительно важное значение (см. т. I, гл. 51). Своего высшего расцвета торговля янтарем достигла около 150 г.[3] Главный путь шел от Аквилеи через Любляну, Целле, Птуй, Петронелль к Моравским Воротам, затем через Верхнюю Силезию к Просне, на Калиш,[4] к озеру Гопло и вдоль Вислы на Эльблонг и далее по южному берегу Вислинского залива на Земландский полуостров.[5] Однако в правление императора Гелиогабала (218—222) эти торговые пути пришли в упадок,[6] и мало-помалу связи по ним совсем прекратились. Сейчас трудно установить, в чем крылась главная причина этого упадка, был ли он вызван капризами моды или виной тому явились политические события. Во всяком случае, в бурных потрясениях эпохи переселения народов и падения римской мировой державы торговля, вероятно, окончательно свелась на нет. И вот, спустя 300 лет после смерти Гелиогабала эсты, обитавшие у берегов Вислинского залива, предприняли попытку вновь оживить столь прибыльную для них торговлю янтарем с Италией. С этой целью они обратились, что весьма показательно, к знаменитому [62] «Дитриху Бернскому», великому повелителю остготов Теодориху, находившемуся в Равенне.

В собрании официальной переписки Теодориха, сохранившейся до нас благодаря Кассиодору, имеется одно письмо, из подлинного текста которого явствует, что в последние годы жизни этого короля к нему из Страны янтаря на побережье Балтики прибыло посольство, принятое чрезвычайно радушно.

Подчеркнутое внимание, уделяемое в письме Теодориха проблеме янтаря, достаточно ясно свидетельствует о тех экономических интересах, которые привлекали готов из Италии к побережью Балтики. Несмотря на то, что Теодорих в своем письме решительно призывал эстов и впредь поддерживать дипломатические и торговые связи, дело до этого, видимо, не дошло. Со смертью короля (30 августа 526 г.), последовавшей сравнительно скоро за отправлением письма, исчез, вероятно, и главный стимул к дальнейшему поддержанию отношений и повторению столь продолжительного и изнурительного путешествия. Следовательно, приезд эстов в Италию был единичным случаем, но именно поэтому он и примечателен. Очевидно, слухи о могущественном повелителе готов донеслись даже до жителей далекой Прибалтики, и только ему лично была оказана такая честь, как прибытие посольства. Маршрут, избранный посольством, видимо, приблизительно совпадал с дорогой, которой пользовались для торговли янтарем во времена Римской империи. Хотя в источнике ничего не сообщается об этапах этого пути, здесь, пожалуй, как и в других случаях, остаются в силе слова Шаля: «Важно подчеркнуть, что проложенными когда-то торговыми путями с упорной последовательностью продолжают пользоваться и в течение всех позднейших периодов».[7]

Датой путешествия посольства, согласно Момзену, следует считать 523—525 гг.

В те смутные времена поездка в оба конца через Центральную Европу, несомненно, была большим и исключительным достижением. И все же оно не было единичным. Рассказ Иордана об изгнанном из своего королевства скандинавском короле Родульфе, отправившемся в поисках пристанища к «Дитриху Бернскому» и нашедшем у него приют, доказывает, что путешествия через небезопасную в те времена Европу предпринимались и в иных случаях.[8]

Глaва 72. Козьма Индикоплов в Эфиопии, Индии и на Цейлоне

(около 525 г.)

(Стр. 62 и след.) Если плыть отсюда во внутреннюю Индию [Южная Аравия], несколько миновав страну Барбарию [примерно побережье Сомали], то еще дальше находится Зингион [Синд, Зиндж, Восточная Африка], ибо так они называют устье океана. Прибыв туда, мы увидели с правой стороны множество летающих птиц, называемых альбатросами. Размером они немного вдвое больше коршунов и на том месте сильно затемняли свет, так что все привычные в мореплавании моряки и пассажиры говорили, что мы находимся вблизи океана. Кормчему они говорили: правь на левый борт в залив, дабы не подхватило нас течением и не вынесло потом в океан на погибель. Ибо впадающий в залив океан вызывает огромный, чудовищных размеров прилив, а течение из залива устремляется в океан. Все это зрелище производило на нас достаточно гнетущее впечатление, и глубокое уныние овладело нами. По тем птицам, называемым альбатросами, что высоко в воздухе следовали за нами, мы узнали, что океан близок…

(Стр. 68 и след.) Если бы райский Эдем действительно находился на земле, то уже многие, преисполненные любопытством и любознательностью, пытались бы туда добраться. Если люди ради ничтожного торгового барыша не опасаются ездить за метаксой в крайние пределы земли, то как могли бы они не предпринять путешествий, дабы узреть рай?.. Кто из Тсинисты [Китай] путешествует в Персиду по суше, тот на очень много уменьшает путь. По этой причине в Персиде всегда имеется в таком большом количестве шелк-сырец. За Тсинистой нет ни плавания, ни обитаемой земли…

(Стр. 70 и след.) В отдаленной Эфиопии посредине страны находится ладаносная земля. Обитающие поблизости жители страны Барбарии приходят в удаленную от моря местность для торговых дел и приносят оттуда множество пряностей — ладан, кассию, тростник и много другого и шлют все морем в Адулию, Химьяритию, во внутреннюю Индию [Аравия] и в Персиду…

…От Барбарии Химьярития отстоит недалеко, самое большее в двух днях пути по морю, ибо между ними лежит море, крайняя часть которого является вместе с тем и океаном, называемым Зингион. [64]

Земля, называемая Сасу [юго-восточная часть Сомали], сама лежит близ океана, подобно ладаносной земле; в Сасу много золотых копей.

Из года в год царь Аксума, пользуясь помощью правителя Агау [район озера Тана], шлет туда своих торговых людей за золотом. К ним присоединяется много других торговцев, так что все вместе составляют свыше 500 человек. Они доставляют туда быков, соль и железо. По прибытии в те области они тотчас же располагаются лагерем в определенном месте. Собрав затем терновник, они делают из него вокруг лагеря высокий забор и располагаются под его защитой. Быков они убивают, а куски мяса развешивают на колючках с внешней стороны забора и там же прикрепляют соль и железо. Потом приходят туземцы, принося с собой золото в виде бобов, называемых самородками, кладут около куска мяса, соли или железа, которое они желают приобрести, один, два или более кусочков и отходят в некоторое отдаление. Тогда подходит хозяин мяса и берет золото, если доволен предложенной за товар ценой. После этого приближается туземец, сделавший предложение, и уносит мясо, соль или железо. Но если хозяин товара недоволен количеством золота, предложенным за его товар, то он не трогает золота, а подошедший туземец, видя, что его золото не взято, либо присоединяет еще кусочек, либо берет свое золото и уходит. Таков там обычай торговли, так как они иноязычны, а переводчиков там весьма недостаточно…[1]

(Стр. 119.) На острове Цейлоне, во внутренней Индии, там, где находится Индийское море, есть одна христианская церковь, клирики и верующие — не знаю, есть ли еще другие, подобно тому как и на берегах Мале [Малабарский берег], где также растет перец, и в так называемой Каллиане [Кальян]. Там имеется также епископ, получивший посвящение из Персиды. Такой же епископ есть на острове Диоскорид [Сокотра] в Индийском море.[2] На этом острове обитают жители, говорящие по-гречески, потомки Птолемеев, правивших там после македонца Александра, а также клирики, которые после посвящения в Персиде были присланы к тамошнему населению; есть там и христианская община. Я плыл мимо этого острова и не высаживался на нем. Но я встречался с его жителями, говорящими по-гречески, при посещении ими Эфиопии. Несметное количество монахов и епископов есть также в Бактрии, в Стране гуннов, в Персиде, в остальной Индии, у персидских армян, мидян, эламитов и во всей персидской [65] стране, а сверх того и великое множество (πάμπολλοι) христиан, много мучеников и монахов-отшельников…

(Стр. 365.) Так как остров Цейлон действительно лежит в центре, то он часто посещается судами из всех районов Индии, Нереиды и Эфиопии и равным образом сам шлет отсюда очень много своих судов. Из самых отдаленных стран, как Тсиниста, и других торговых мест остров получает метаксу (μἔταξιν), алоэ, гвоздику, сандаловое дерево и другие продукты. Эти товары снова шлются на расположенные на нашей стороне рынки, например в Мале [Малабар], где растет перец, и в Каллиану [около Бомбея], которая вывозит медь, кунжут и ткань для изготовления одежды, ибо она также является важным торговым пунктом; кроме того, в Синд [Диул-Синд в дельте Ганга], где добываются мускус и бобровая струя и андростахис [лавандовое масло?], в Персиду, Химьяритию [Йемен] и Адулию [Зула на Красном море]. Получая товары из всех названных рынков и переправляя их далее в самые отдаленные гавани, остров одновременно вывозит и свои собственные товары в обоих направлениях.[3]

* * *

В другой стороне Страны индийцев, где некогда был погребен апостол Фома, находятся соединенные и любовно украшенные монастырь и храм необычайных размеров. В сей обители явил себя Господь великим чудом [далее следует рассказ о неугасимом и самовозгорающемся огне в храме]… Сие сообщил нам Феодор, который сам ходил к тому месту.[4]

* * *

Козьма Индикоплов (Индикоплейст) — одна из своеобразнейших личностей среди географов средневековья. Этот египетский купец происходил, вероятно, из Александрии и в первой половине VI в. совершил далекие морские плавания по странам Индийского океана. На склоне лет Козьма постригся в монахи и остаток жизни, видимо, провел в одном из монастырей на Синайском полуострове. Кроме приведенных данных, мы о Козьме ничего не знаем. Не установлено даже точно, было ли имя Козьма первоначальным или принято им при пострижении в монахи. [66]

Нам нет необходимости заниматься здесь неопределенными сведениями о личности Козьмы. Для нашего суждения о труде всей его жизни не имеет также существенного значения, был ли он христианином римско-католического вероисповедания или несторианского толка. Принадлежность Козьмы к несторианству считали возможным оспаривать на том основании, что в одном месте своего труда он называет деву Марию «Божьей матерью», тогда как подобное представление противоречит несторианскому учению. Но это место в труде Козьмы, видимо, является позднейшей вставкой,[5] и поэтому Кеннеди без всяких оговорок называет его «великим несторианским путешественником и монахом».[6]

Из трудов, написанных Козьмой в бытность его монахом, до нас дошла только необычайно сумбурная фантасмагория «Topographia Christiana». Этот совсем ненаучный и во многих отношениях нелепый полемический трактат направлен против грандиозной системы мироздания, начертанной Птолемеем. Козьма опровергает систему Птолемея как еретическую и противоречащую Библии и на основании «здравого разума», с нетерпимостью фанатика пытается исправить ее крайне примитивным способом, прибегая к фантастическим вымыслам. Земля, по представлениям Козьмы, — прямоугольная плоскость, небо держится на четырех столбах и т.д. Рихтгофен говорит о Козьме, что «в скинии израильтян и в Ноевом ковчеге обрел он образец для построения мироздания».[7]

«Христианская топография» Козьмы не заслуживала бы никакого внимания, если бы в ней, по справедливому замечанию Монфокона,[8] «подробности не были лучше основного содержания». Именно в этих деталях в изобилии разбросаны полученные в результате личных наблюдений и знакомства чрезвычайно важные географические, культурно- и естественно-исторические сведения, которые придают малозначительному в других отношениях сочинению Индикоплова огромный интерес и ценность.

Не совсем ясно, как далеко в своих странствиях заходил сам Козьма. В его труде, изданном также Минем,[9] очень мало указаний, опираясь на которые можно было бы определить, какие страны Индикоплов посетил лично и о каких сообщает понаслышке. Чрезвычайно интересное и важное описание Индии и Цейлона, содержащееся в наиболее ценной 11-й главе «Христианской топографии», озаглавленной «Описание индийских зверей и деревьев и острова Тапробана», как раз и послужило поводом к всевозможным спорам о том, видел ли Козьма воочию то, что он описывал, или нет. [вклейка]

Рис. 1. Адулисский монумент (реконструкция). См. Youssouf Kamal, Monumenta Cartographica, 1932, t. II, fasc. 3, № 366. [67]

Многое в этом описании, возможно, почерпнуто из рассказов очевидцев. Некоторые подробности, в частности, мог сообщить Козьме его друг Сопатр, побывавший на Цейлоне вскоре после 500 г. н.э. и умерший за 35 лет до написания труда. Его Козьма называет по имени.[10] Винсент сомневался в том, чтобы Козьма когда-либо плавал дальше Баб-эль-Мандебского пролива;[11] Теннант[12] и Лассен[13] также придерживались того мнения, что он не достиг Индии, тогда как Юл[14] и Уинстедт[15] полагали, что автор «Христианской топографии» «посетил Индию», и считали противоположную точку зрения «малодоказательной».

Автор этих строк определенно склоняется к второй гипотезе. Нет никаких оснований ставить под сомнение путешествие купца Козьмы в Индию и на Цейлон. К тому времени плавания с торговыми целями в Индию именно из Египта и Сирии совершались уже на протяжении столетий и не были необычайным событием (см. гл. 32, 48, 55, 58, 66). Больше того, Козьма был бы исключением среди своих собратьев по профессии, если бы не посетил восточных стран! Трудно также представить себе, чтобы без повышенной личной заинтересованности, вызванной непосредственным наблюдением, он мог так живо и точно описать обстановку в Индии и на Цейлоне. Впрочем, уже одно указание Козьмы: «Мне случалось видеть и есть свиного оленя»[16] [Cervum porsinus] может служить доказательством того, что он лично побывал в Индии, так как только там водится это животное.[17] Было бы парадоксально, если бы этот христианский писатель, который в VI в. был не только самым компетентным, но вообще единственным человеком, что-либо сообщившим об Индии и Цейлоне, не посетил этих стран, несмотря на свои дальние плавания по Индийскому океану.

Одной из главных заслуг Козьмы следует признать то, что он дословно воспроизвел чрезвычайно ценную надпись на так называемом Monumentum Adulitanum (Адулисский монумент) (см. т. I, гл. 27).[18] Об этой весьма важной и столь же загадочной надписи, бесследно исчезнувшей много столетий назад, никто из других писателей не обмолвился ни словом, так что без Козьмы мы вообще ничего бы о ней не знали. С географической и культурно-исторической точек зрения немаловажное значение имеет эта надпись еще и потому, что является, «как я полагаю, древнейшим сообщением о снеге между тропиками»[19] (см. т. I, гл. 64). [68]

Установить даты путешествий Козьмы можно лишь приблизительно. В самом труде на этот счет имеется лишь одно-единственное не вполне ясное указание. Козьма сообщает, что находился в Адулисе (Зула, южнее Массауа) «в начале царствования Юстина, императора ромейского, когда тамошний царь аксумитов Элесбоа намеревался отправиться войной против химьяритов».[20]

В самой этой датировке заключается некоторое противоречие. Император Юстин I царствовал с 518 по 527 г. Поэтому «началом» его правления вряд ли можно считать время позднее 520 г. Однако царь аксумитов Эла Ашбеха (Элесбоа) совершил свой победоносный поход против химьяритов (хомеритов) в Йемене лишь в 526 г., следовательно, в конце правления Юстина.[21] В том же месте говорится, что со времени пребывания Козьмы в Адулисе прошло 25 лет (Παρόντι οὗν μοι έν τοῖς τόποιζ έκείνοις, πρὸ τοὺτων τῶν ε’νιαυτῷν ἐίκοστ πέντε πλε’ον ἕλαττον) [Когда я находился в тех местах, лет за 25 до нынешних годов…] Книга же была написана не ранее 547 г., так как упомянутые в ней два затмения,[22] одно солнечное — 12 мехира и одно лунное — 24 месори, которые, согласно вычислениям Кралля,[23] следует отождествлять с затмениями, обозначенными в «Каноне затмений» Оппольцера соответственно под № 4170 и № 2709 и наблюдавшимися 6 февраля и 17 августа 547 г. Для уточнения дат не имеет значения и другое сообщение Козьмы, что он сам видел разрушенные землетрясением города Антиохию и Коринф.[24] При жизни Козьмы Коринф был разрушен землетрясением в 521 г., а Антиохия разрушалась дважды — 29 мая 526 г. и 13 ноября 529 г.

Написание «Христианской топографии» следует отнести ко времени между 547 и 550 гг., а пребывание Козьмы в Адулисе — к периоду между 522 и 525 гг. Итак, «начало» правления Юстина I при этом расчете отпадает. По веским причинам большего доверия заслуживает, однако, другое предположение, что здесь имелось в виду начало войны с химьяритами. Битва при Ду-Гадане и взятие города Тафара, после чего государство химьяритов в Аравии почти на 50 лет подпало под власть христианских правителей царства аксумитов, имели место в 526 г., отсюда следует, что подготовка к походу могла вестись на год раньше, и тогда же в Адулисе находился Козьма.

Если принять гипотезу Монфокона, что путешествия Козьмы следует отнести к периоду между 510 и 530 гг.,[25] то речь может идти только о [69] десятилетии с 520 по 530 г. К сожалению, нам неизвестно, побывал ли Козьма в Адулисе до поездки в Индию и на Цейлон или после этого. Уинстедт полагает, что в Адулисе Козьма подыскивал корабль для намеченного путешествия.[26] Но с тем же основанием можно предположить, что он высадился в Адулисе только по возвращении с Цейлона. Вторую гипотезу автор этих строк считает даже более убедительной, хотя предположение Винсента о том, что Козьма прибыл в Адулис только в 532 г., представляется ему не выдерживающим критики.[27] Однако купец, только отправлявшийся в путь, вряд ли мог ошибиться, считая, что в то время началось правление Юстина. Если же Козьма после многолетнего пребывания в далеких странах, что для купцов в те времена было делом обычным, лишь незадолго до похода вернулся в Красное море, то вполне вероятно, что он только тогда получил известие о вступлении на престол Юстина (518 г.). Поэтому автор склонен с оговоркой считать 525 г. скорее концом, чем началом плавания Козьмы.

Следует также иметь в виду, что в VI в. царство Аксум, отождествляемое с современной северной Эфиопией, достигло вершины своего политического могущества и что поэтому его порт Адулис, расположенный в 8 днях пути от столицы, приобрел тогда чрезвычайно важное значение в морской торговле с Индией. Очевидно, такое положение сохранялось в течение 44 лет, с 526 по 570 г., когда христианские государи Аксума правили одновременно завоеванным царством химьяритов, незадолго перед тем подвластного монархам иудейского вероисповедания.[28] В течение этих десятилетий, когда власть Аксума простиралась на оба побережья южной части Красного моря, аксумские гавани имели более важное значение, чем египетские. Даже Александрия, занимавшая господствующее положение в торговых связях Востока, видимо, была оттеснена на задний план, и дело, пожалуй, дошло бы до длительного преобладания Адулиса, если бы в 570 г. вновь возродившаяся великая персидская держава Сасанидов не покорила, как уже однажды во времена Дария, Счастливую Аравию[29] и не положила там конец господству Аксума.

Готовясь к походу в Аравию, царь Аксума Эла Ашбеха добился от императора Юстина I поддержки своему флоту, получив от него транспортные суда.[30] Дружественные связи между Византией и Аксумом, установившиеся уже в IV в. (см. гл. 66), позднее еще более упрочились.

Приблизительно около 535 г. император Юстиниан направил в Аксум посла, по имени Ноннос. Он поручил ему выяснить, нельзя ли по-новому организовать торговлю цейлонским шелком, с привлечением химьяритов, потомков искусных мореходов сабеян, чтобы избавиться тем самым от [70] обременительной торговой монополии персов.[31] Дальновидная торговая политика Юстиниана не привела, однако, к практическим результатам, так как персы приняли решительные меры, скупая шелк на Цейлоне, а немного позднее представилась возможность освоить шелководство и в самой Византийской империи (см. гл. 74). К сожалению, отчет Нонноса о его посольстве утерян, а он, несомненно, был бы весьма ценным дополнением к данным Козьмы. До нас дошло только несколько не имеющих существенного значения фрагментов этого отчета, которые все же немного дополняют сообщения Козьмы.

В 564 г. император Юстиниан вторично направил в Эфиопию и к химьяритам (см. ниже, гл. 74) посла, по имени Юлиан, принятого там царем Аретой «с превеликой радостью».[32] Однако Аксум утратил свою власть над государством химьяритов, вслед за чем вскоре последовал упадок его политической мощи и экономического значения. И Византия перестала интересоваться этим царством. В результате, несомненно, сильно пострадали также интересы Цейлона, вскоре лишившегося своего выгодного положения посредника в торговле китайским шелком. Цейлон был настолько сильно вовлечен в торговлю шелком, что в 515 г. правитель острова добровольно вступил в вассальную зависимость от китайского императора и на протяжении столетий к китайскому двору направлялись бесчисленные цейлонские посольства.[33] После того как персы сломили торговую мощь Аксума, а в стране, которая была главным потребителем шелка на Западе, распространилось шелководство, быстро иссяк и мощный поток товаров, поддерживавших торговлю.

Особое место, которое занял Козьма среди путешественников своей эпохи, объясняется не только тем, что какой-то человек из христианского мира проник тогда в страну чудес — Индию. Это не было в ту эпоху единичным явлением. Ведь узнаем же мы от епископа Григория Турского (см. приведенную выше цитату) о неком Феодоре, лице совершенно неизвестном, который через несколько лет после Козьмы тоже побывал у индийских христиан, последователей апостола Фомы, и сообщил о них епископу. Сколько же других христиан, вероятно, находили тогда дорогу из Европы в Индию, но о них не сохранилось ни одной, хотя бы случайной записи! Необычайным могло показаться только то, что в Индии побывал монах, которым стал Козьма уже в преклонном возрасте. Такой случай, вероятно, был беспримерным, и, очевидно, только на этом основании Козьма получил почетное прозвище Индикоплова.[34] Подобно этому, почти 700 лет спустя слова «посетивший [71] Индию» были весьма почетной и редкой характеристикой для Генриха фон Морунгена (см. гл. 117).

Любопытно, что Козьма упоминает один раз о «terra ultra Oceanum» (земля, лежащая за океаном — Ред.).[35] Этот факт имел определенное значение для конца средневековья, когда пытались найти доказательства того, что Атлантический океан простирается на западе до берегов Восточной Азии (см. т. III, гл. 138). При его нелепом представлении о плоскостном строении земли Козьме, разумеется, и в голову не приходило, что, следуя на Дальний Запад, можно добраться до Восточной Азии.

Глава 73. Буддийский миссионер Бодхидхарма в Японии

(около 527 г.)

Из Аннама есть пути в Индию; но так как Тамо [Бодхидхарма] совершил свое путешествие в Панью [Гуанчжоу] морем, то надо полагать, что следовать туда морским путем удобнее.[1]

* * *

В 526 г. Бодхидхарма, великий проповедник индийского буддизма, сын одного южноиндийского царя, находясь в преклонном возрасте, сел в Индии на корабль и прибыл морским путем в Гуанчжоу. Он был принят с подобающими его возрасту и сану почестями и приглашен в Нанкин, где находился двор правителя Южного Китая… Прибытие Бодхидхармы вызвало большой подъем деятельности индийских миссионеров в Китае. Как сообщают, в одном только городе, а именно в Лояне, проживало одновременно свыше 3000 индийских монахов и 10 000 индийских семейств, которые насаждали на китайской почве религию и искусства своей родины… Так, Бодхидхарма, завершив свою деятельность в Китае, приехал из Южной Индии в Японию и имел беседу с принцем Сётоку.[2]

* * *

С изложенной выше гипотезой о вероятном тождестве Японии со «страной Фусан», где около 499 г., видимо, подвизался в качестве буддийского миссионера Хуай Шень, хорошо согласуется тот факт, что только на 30 лет позже с родины буддизма Индии добрался до Японии особо почитаемый и престарелый проповедник. Там, как еще раньше в Китае, оп весьма рьяно принялся за распространение своей религии. Благодаря этому событию гипотеза о Фусане получает новое очень основательное подкрепление.

Письменных памятников того времени, свидетельствующих о пребывании Бодхидхармы в Японии, нет. Тем не менее факт этот вполне правдоподобен, так как весьма древний китайский исторический труд Цзя Таня подтверждает деятельность Бодхидхармы в Китае. Если буддизм к этому времени [73] уже укоренился в Японии, то понятным становится и дальнейшее путешествие благочестивого мужа, направившегося туда в целях распространения своей религии. Итак, нет никакого основания подвергать сомнению японские предания. Согласно этим преданиям, Бодхидхарма вернулся из Японии в Китай, где умер в весьма преклонном возрасте и был погребен в горах, разделяющих провинции Хэнань и Шэньси.

Датировать различные этапы деятельности Бодхидхармы на Дальнем Востоке можно лишь приблизительно. Приезд индийского буддиста в Китай Грот[3] относит к 521 г., Фудзисима[4] — к 520 г., Бил[5] — к 526 г., Судзуки[6] — к 527 г. Дальнейшее путешествие следует датировать соответственно двумя годами позднее. Краузе устанавливает, пожалуй, слишком позднюю дату, полагая, что буддизм укоренился в Японии только с 552 г.[7] Решающее значение для уточнения хронологии имеет засвидетельствованное японскими летописями высказывание одного японского буддийского священнослужителя, относящееся к 622 г.: «Буддизм пришел в Китай из страны, что лежит на западе, и 300 лет спустя был введен в Кударе. С тех пор не прошло и 100 лет».[8]

Введение буддийской религии в Японии было политическим мероприятием.[9] Государственной религией Японии буддизм стал в 587 г. Позднее японские буддисты неоднократно ездили учиться в Китай, например в 622, 639 и 640 гг.,[10] однако Индию они, видимо, никогда не посещали.

Только в VIII в. индийские проповедники стали чаще появляться в Японии. Уроженец Центральной Индии Субхакара использовал 20-летнее пребывание в Китае (716—735 гг.), чтобы посетить также и Японию, где он принес в дар храму Кумедера в провинции Ямато священные рукописи.[11] В 736 г. миссионер Бодхисена, прибывший в Китай морским путем и встретившийся там с японским посольством, по приглашению последнего отправился в Японию. Он прочно там обосновался, обучая санскриту буддийских священнослужителей, а императорский двор и японский народ высоко чтили его.[12] В записях, относящихся к 753 г., сообщается о прибытии в Японию не названного по имени человека из Куньлуня (собирательное название для южных стран и островов Азии).[13]

Глава 74. Два христианских монаха в стране шелка — «Серинде»

(около 550 г.)

Около того времени пришли из Индии какие-то монахи. Узнав, что император Юстиниан очень озабочен тем, чтобы римлянам не приходилось покупать шелка при посредничестве персов, они, явившись к императору, обещали ему, что так устроят дело с шелком, что никогда уже не нужно будет римлянам делать этих покупок ни у персов, своих врагов, ни у какого-либо другого народа; они говорили, что провели много времени в стране, которая называется Сериндой, находящейся севернее многих племен индийцев; там они точно изучили, как возможно производить шелк в земле римлян. Когда император все дальше и дальше расспрашивал их, допытываясь, правилен ли их рассказ, монахи стали рассказывать, что творцами шелка-сырца являются червяки, что природа является их учительницей, заставляющей их непрерывно работать. Доставить червяков оттуда живыми невозможно, но их зародыши (грены) — вполне возможно и даже легко. Зародышами этих червей являются яички, которых каждый червяк кладет бесчисленное множество. Эти-то яички, много времени спустя после того, как они положены, люди, закопав их в навоз и здесь в достаточной степени долго их согревая, делают живыми. Когда они это рассказали, император, обещав одарить их великими благами, убедил их подтвердить свой рассказ делом. Тогда они вновь отправились в Серинду и принесли в Византию яички шелковичного червя и сделали так, как рассказано, т. е., чтобы обратить яички в червей, они выкармливали их листьями тутового дерева; этим они достигли того, что в дальнейшем в земле римлян стал добываться шелк-сырец…[1]