Неведомые земли. Том 2

Тот факт, что Кренн не приводит никаких древних источников, которые могли бы подкрепить его утверждения, наводят на мысль, что этот автор пользовался старой легендарной «Католической традицией» и дал ей весьма фантастическое толкование. Никакой исторической ценности ни его рассуждения, ни тем более его картосхема не представляют.

Как мало была, впрочем, известна Ирландия еще в XII в., хотя она уже за 1000 лет до этого считалась главной Страной золота, можно судить по одному замечанию Шпренгеля. Согласно этому исследователю, живший в XII в. Гаральд Камбрен все еще рассказывал об Ирландии, что там на деревьях [479] растут утки, водятся рыбы с золотыми зубами и встречаются диковинные существа полулюди-полузвери.[39]

Глава 80. Св. Виллиброрд и Св. Людгер в «Стране Фосите»

(около 690 и 770 гг.)

Во время этого путешествия благочестивый проповедник Господний достиг на границе между датчанами и фризами острова, который, по имени почитаемого там бога Фосите, назывался жителями страной Фосите, ибо на острове были воздвигнуты святилища этого бога. Язычники столь высоко почитали это место, что никто из них не отваживался покушаться на пасущийся там скот или дотронуться до других предметов, а воду из бьющего там источника черпали, только сохраняя полное молчание. К этому острову благочестивый муж был прибит бурей и пробыл там много дней, пока не прекратился шторм и не наступила вновь благоприятная для плавания погода. Он, однако, пренебрег суеверным ужасом пред неприкосновенностью этого места и не устрашился свирепого нрава властителя, обычно предававшего всякого оскорбителя местных святынь самой мучительной смерти, а крестил, во имя Святой Троицы, трех человек в источнике и дозволил заколоть для употребления в пищу животных из пасущегося там стада. Увидев все это, язычники подумали, что те люди или впадут в безумие, или будут поражены внезапной смертью. Но когда они узнали, что никакой беды не последовало, прониклись страхом и удивлением.[1]

* * *

Когда Виллиброрд, намереваясь отправиться в Рим для защиты своего дела пред апостольским престолом, сел на корабль, поднялся сильный западный ветер и отнес его в Фрисландию. Однако варвары и их король Альдгильсо приняли его с почестями. Виллиброрд проповедовал им христианство.[2] [124]

* * *

Людгер стремился к тому, чтобы распространять потоки веры еще дальше. Поэтому по совету императора он отправился морским путем к лежавшему на границе между фризами и датчанами (in confinio Fresonum atque Danorum) острову, который назывался по имени их ложного идола Фосете, страной Фосете.

Приблизившись на корабле к острову, Людгер с крестом в руке начал воссылать свои молитвы и хвалы Всевышнему и прочел 67-й псалом. Находившиеся на корабле люди увидели глубокий мрак, покрывавший страну, который, однако, стал рассеиваться, уступив место яркому свету. И тогда воскликнул благочестивый: муж: «Вы видите, как по милости Божией бежит враг, державший доселе сей остров во тьме». Высадившись на остров, они разрушили, все святилища, построенные там для Фосете, а на их месте воздвигли христианскую церковь. Наставив жителей страны в Христовой вере, Людгер окрестил их во имя Святой Троицы в водах изливающегося там источника, где уже раньше Святой Виллиброрд крестил трех человек. Прежде никто не осмеливался черпать воду из этого источника иначе, как в глубоком молчании. В этом источнике Людгер окрестил также сына одного из вождей, по имени Ландрих, наставил его в Священном писании и рукоположил в священники. Позднее тот в течение многих лет был епископом фризского народа.[3]

…Сокровища, которые Людгер нашел в святилищах, он взял с собой. Император Карл приказал, чтобы сам он получил из этих сокровищ две трети, а одна треть была передана на хранение Утрехтской епархии.[4]

* * *

Архиепископ [Адальберт] рукоположил в сан для фюнов одного из своих клириков — Эйльберта, наставленного на путь истинный пирата, который впервые обнаружил уединенный остров Фарию, что лежит далеко в открытом море перед устьем Эльбы против Хадельна. Длина острова составляет почти 8 миль, а ширина его равна 4 милям.[5] Чтобы развести огонь, жители пользуются соломой [125] и обломками кораблей. Говорят, что пираты, осмелившиеся унести оттуда хотя бы самую незначительную добычу, вскоре погибают от кораблекрушения или от руки врага: никто из них безнаказанно не возвратился домой. А посему пираты обычно с большим благоговением отдают живущим там отшельникам десятую часть добычи.

Остров этот родит в изобилии хлебные злаки и является самой щедрой кормилицей для птиц и для скота. На нем возвышается один-единственный холм, деревьев совсем нет, и окружают его самые острые скалы. Нет к острову других подходов, кроме одного, возле которого есть пресная вода. Все мореплаватели, и особенно пираты, считают этот остров священным. Отсюда он и получил свое название, а именно зовется он Хейлигланд [Святая страна]. Из жития Святого Виллиброрда явствует, что этот остров назывался раньше страной Фосите и что расположен он на границе между фризами и датчанами. Против Фрисландии и Дании лежат еще другие острова, но ли один из них не является столь примечательным.[6]

* * *

Кроме знаменитого Бонифация, миссионерской деятельностью среди фризов занимались еще св. Виллиброрд и св. Людгер. Первый из них умер еще в 739 г., за 16 лет до мученической смерти св. Бонифация, между тем как Людгер, любимый ученик Алкуина, учителя Карла Великого, родился и 744 г. и умер в 809 г. Относительно обоих проповедников сообщалось, что они ездили миссионерами в «страну Фосите». Как бог фризов Фосите, так и названная его именем страна дали повод для многочисленных догадок. Впрочем, в настоящее время на эту запутанную проблему пролит некоторый свет.

Фосите было именем древнефризского божества мужского пола, которое, по мнению Гримма, скорее всего соответствовало Форсети, фигурирующему в «Эдде»,[7] где последний называется сыном Бальдура и Нанны, верховным [126] законодателем и судьей,[8] а также и судьей умерших.[9] Первоначально Форсети было, видимо, только прозвищем бога Тиу, который в качества верховного законодателя тинга считался и его председателем (Forsitta). Но Тиу был также богом войны, как это утверждал Ноккель: «Тацит, называя Циу (древнескандинавский Тир, древневерхненемецкий Тиу) также Марсом, характеризует его, таким образом, как бога войны».[10]

Отождествление Тиу с Марсом сохранилось еще в чередовании этих имен в названиях посвященного данному божеству дня недели на разных, языках: Dienstag и Tuesday, mardi и marzo.

Этот бог обладал двойственной природой. Он был одновременно богом войны и правосудия, а поэтому и пользовался самым высоким почетом, особенно у фризов.

Центром культа[11] этого бога была его собственная страна Фосите. Там находились резиденция последнего короля фризов Радбода (ум. в 719 г.) и его замок. Облик «страны Фосите» рисуется в неясных, трудно поддающихся, идентификации чертах, и мнения относительно ее местонахождения крайне противоречивы. Ранний голландский историограф Винсеми полагал, что «страна Фосите», возможно, была тождественна с известным островом Нерфой, упоминаемым Тацитом.[12] Герман, прибегая к совершенно фантастическому толкованию, подлинной «страной Фосите» считал остров Тессел, где и возникла пресловутая хроника «Ура Линда», якобы представляющая собой древнейший свод законов.[13] Вирт был склонен отождествлять с таинственной страной даже затонувший остров Доггер, находившийся, вероятно, в дохристианские времена на месте отмели Доггер-Банка.[14] Швед Шверин, напротив, «страной Фосите» считал область Вурстен,[15] Зибс — Тессел или Кинхем,[16] другие авторы — Амеланд или даже Фарерские острова.[17] Но чаще [127] всего, основываясь на приведенной выше цитате из Адама Бременского, «страной Фосите» вплоть до наших дней продолжали считать Гельголанд.[18] Исходя из недвусмысленного указания Адама Бременского, автор в первом издании настоящей книги тоже безоговорочно признал такое толкование вполне правильным и дал соответствующие комментарии.

Однако позднее, благодаря превосходному специальному исследованию Шпанута,[19] тождество «страны Фосите» с Гельголандом стало весьма сомнительным. Шпанут справедливо указывает на то, что ряд приведенных Адамом Бременским данных, позволяющих судить о местонахождении «Фосите», никогда — ни теперь, ни прежде — нельзя было относить к Гельголанду.

Гельголанд никогда не мог «родить в изобилии хлебные злаки» и быть «самой щедрой кормилицей для скота». Сообщение о том, что в «Фосите» жили только отшельники, тоже не согласуется с развитием земледелия и скотоводства, поскольку это предполагает наличие значительного крестьянского населения. Но последнее никогда не могло проживать на рыбачьем и овцеводческом Гельголанде. Так же маловероятно и существование на этом острове защищенной гавани, где св. Виллиброрд мог бы в течение многих дней укрываться от шторма. Еще гораздо менее правдоподобно, чтобы Гельголанд был когда-либо резиденцией короля фризов Радбода и тем местом, где он собрал войско, с которым в 714 г. будто бы вновь отвоевал часть подвластных ему территорий, отторгнутую франкским майордомом Пипином. Вряд ли также можно было говорить о Гельголанде как об острове, лежащем на границе между фризами и датчанами.

Похоже на то, что Адам Бременский, смещал воедино два сообщения, породил тем самым имеющую и доныне широкое хождение легенду, будто именно Гельголанд и был «страной Фосите».

Итак, Фогель[20] и Вёбкен[21] были совершенно правы, когда они сомневались в тождестве «страны Фосите» с Гельголандом. Шпапут, пожалуй, окончательно доказал невозможность этого тождества. Еще в XVII в., живший в Голландии Винсеми, как раз в связи с миссионерским путешествием св. Людгера, подчеркивал, что граница между фризами и датчанами лежала «по ту сторону Эльбы».[22] При этом речь, должно быть, шла о современной Фрисландии, о полосе гестов,[23] которая, согласно данным Заха,[24] уже около [128] 800 г. входила, очевидно, в состав фризских владений. Но о Гельголанде никто не мог бы сказать, что он лежит «по ту сторону Эльбы». В 689 г. король фризов Радбод, после поражения при Дорестаде в битве против майордома Папина Геристальского, потери своей резиденции Медемблик и всей западной Фрисландии, обратившись в бегство, отступил в «страну Фосите». Согласно «Житпю св. Виллиброрда», последняя отстояла от западной Фрисландии па расстоянии «весьма дальнего плавания» (propter pericula longissimi navigii). Именно это сообщение и способствовало тому, что «страну Фосите» начали отождествлять с Гельголандом. Однако под подобным определением могла подразумеваться также и Северная Фрисландия, так как связь между западной и северной Фрисландией, разумеется, старались поддерживать морским путем.

Между тем еще со времени Хеймрейха[25] большинство исследователей, изучавших историю Фрисландии, ужо указывали на то, что на месте современной церкви в Ворделуме (северная Фрисландия), очевидно, некогда стоял храм Марса. Здесь и находились «страна Фосите», а также резиденция короля Радбода, относительно которой Хеймрейх сообщает следующее: «В 690 г. резиденция Радбода и его двор находились в Фостенланде, в построенной им крепости Ротенбурге, называвшейся иначе Фостенбургом. Тот же Радбод собрал из северных фризов войско и с ним… победил, наконец, Карла Мартелла».[26]

Что касается «храма Марса», то, разумеется, речь может идти только о фризском Марсе, то есть о Марсе Цине, или Фосите. На карте Шлезвига, составленной Данквертом в 1649 г., в Борделуме также помещен «templum Martis» (храм Марса). Народное предание еще и поныне хранит память о языческом храме, стоявшем на месте теперешней церкви. Поблизости от церкви тоже протекает священный источник, все еще прославляемый легендой и особо почитаемый окрестными жителями. Само название этого места — Борделум — произошло, видимо, от древнефризского слова borle — бить ключом.[27] Здесь, вероятно, выходил на поверхность «vitae fons» (источник жизни), в котором Виллиброрд и Людгер совершали обряд крещения язычников. А на расстоянии всего лишь 1 км от источника еще сохранилась площадка, на которой вплоть до 1629 г. возвышался древний замок Борнебург, служивший, по всей вероятности, в еще более отдаленные времена резиденцией королю Радбоду.

Эти данные и многие другие доказательства побудили Шпанута выдвинуть новую, убедительно аргументированную гипотезу, которую он сформулировал следующим образом: «Страна Фосите — это Штолльбергский останец гестов, а святилище Фосите находилось на Штолльберге на том же самом месте, где теперь стоит Борделумская церковь».[28] [129]

С подробной аргументацией этого положения можно ознакомиться в труде самого Шпанута. Как бы то ни было, автор считает доказанным, что «страна Фосите» находилась именно в Северной Фрисландии.

Указание Адама Бременского, что остров Фосите достигал 11,8 км в длину и 6 км в ширину, вызвавшее совершенно ложное представление, будто размеры Гельголанда были некогда гораздо более значительными, вполне соответствует Штолльбергскому останцу гестов.

Ко всему прочему присоединяется еще то доказательство, что часть храмовых сокровищ из древнего святилища Фосите, привезенных Людгером в западную Фрисландию и переданных Утрехтской епархии, очевидно, еще и поныне хранится в Амстердамском государственном музее. Две бронзовые статуи, находящиеся в музее, описываются в каталоге за 1915 г., как «фигуры рыцарей из бронзы, сломанные посредине, в боевых доспехах, голова покрыта коническим шлемом с обломанным забралом. Возможно, фрагменты монументального церковного канделябра». Эти фигуры, очевидно, тождественны двум бронзовым идолам (duo ydola erea), которые еще в 1525 г. были внесены в список инвентаря капитула св. Марии в Утрехте. В 1592 г. Эрнут Бушель писал о них как об изваяниях «Фоста и Вода», то есть Фосите и Водана.[29] О тех же статуях упоминает в 1587 г. Корнелий Кемпий из Доккума[30] и, несколько фантастически толкуя их имена, добавляет, что они «почитались в фоситанской (Fosetanea) стране, называемой Гельголандом». Корнелий описывает их: «С панцирем на груди, надетым на голову шлемом и обнаженными руками и ногами; за спиной крылья, при помощи которых они якобы летали по воздуху. После принятия фризами крещения эти идолы в правление Карла Великого были низвергнуты, и в память на вечные времена об этом событии по сей день хранятся, как идолы фризов в Утрехте, в архиве коллегии св. Марии». Это описание полностью подходит к двум скульптурам, хранящимся в Амстердамском государственном музее, которым каталог музея дал чрезвычайно фантастическое толкование. Изображения этих изваяний приводит Шпанут[31] и с присущей ему убедительностью доказывает, что оба они изображают Фосите: одно — богом войны, другое — богом правосудия.[32]

Итак, надо пересмотреть еще широко распространенную и объясняющуюся ошибкой Адама Бременского гипотезу, будто Гельголанд был древней «страной Фосите». Эта гипотеза считается теперь настолько бесспорной, что перешла даже в энциклопедические словари.[33] Пересмотра, в частности, требует и толкование путешествия Виллиброрда в первом издании настоящего труда. Гельголанд не был ни Янтарным островом древности, ни «страной Фосите» раннего средневековья. Вполне прав был Фогель, когда еще [130] в 1915 г. утверждал, что «вопреки Адаму Бременскому остров Фосите, бесспорно, нельзя отождествлять с Гельголандом».[34]

Нам следует искать «страну Фосите» в северной Фрисландии. Тем местом, где некогда стоял замок, служивший резиденцией Радбоду, где около 690 г., еще до св. Бонифация, св. Виллиброрд занимался самой ранней среди фризов миссионерской деятельностью и где спустя 70-80 лет Людгер посвятил в сан (согласно ирландско-шотландскому обычаю) первого фризского епископа, была маленькая деревушка Борделум и возвышающийся над ней холм, называемый Штолльбергом.[35]

Следует выяснить еще один пункт. Как в «Житии св. Виллиброрда», так и в «Житии св. Людгера» сообщается о плаваниях с миссионерскими целями «ad quondam insulam» [к некоему острову. — Ред.], называвшемуся Фосите. Между тем Борделум и Штолльберг отнюдь нельзя считать островами. Однако в VIII в., когда залитые водой и заболоченные территории в этой местности были значительно обширнее, чем теперь, Штолльбергский холм соединялся с материком только узкой полосой возвышенности в районе Хёгеля и, следовательно, являлся «практически островом».[36] Через 300 лет, когда природные условия уже изменились, Адам Бременский, вероятно, был введен в заблуждение именно словом «остров» и потому искал «страну Фосите» на Гельголанде.

Глава 81. Поход китайской армии в бассейн Инда через Памир и Гиндукуш

(747 г.)[1]

В конце периода Кай-юань [713—741 гг.] он [Гао Сянь-чжи] был назначен помощником правителя Наньси, а также командующим войсками и кавалерией четырех гарнизонов [в Карачаре, Куче, Кашгаре и Хотане]. Тибетцы склонили на свою сторону царя Малого Пулю, выдав за него замуж одну из своих дочерей. Свыше 20 северо-западных государств стали все подвластны тибетцам. Дань и подарки [во дворец императора] больше от них не поступали. Поэтому цзедуши[2] Тянь Жень-вань и Кай Ця-юнь одновременно с Лин-чжа неоднократно предпринимали против них наступление, но одержать победы не могли. Сюань-цзун[3] специально приказал Гао Сянь-чжи выступить против тибетцев во главе 10 000 всадников и пехотинцев в чине цзедуши. В те времена все пехотинцы имели в своем распоряжении лошадей. Выступив в поход из Наньси, они шли 15 дней… Войска достигли города Боми, а затем, спустя более 20 дней, они пришли в долину Толеман, которая является не чем иным, как царством 5 Шини. Тогда Гао Сянь-чжи разделил свою армию на три отряда. Чжао Чжун-пиню, начальнику военного поста в Суле, он поручил принять командование над 3000 всадников и вести наступление против тибетской крепости Ляньюнь, двигаясь через Бэйку. Ця Чжун-гуаню, начальнику военного поста в Богуане, он приказал вести наступление в направлении через проход Чжифотан. Гао Сянь-чжи и императорский генерал-губернатор Нянь Лин-чжен вели наступление, двигаясь через царство Хуми. Осуществить операцию по соединению войсковых частей они условились возле тибетской [132] крепости Ляньюнь в 13-й день 7-го месяца, между 7 и 9 часами утра. В этой крепости насчитывалось 1000 солдат. Кроме того, в 15 ли к югу от этого бастиона горы были использованы для устройства палисадов, за которыми укрывалось 8000-9000 солдат. У подошвы крепостного вала текла очень широкая река долины Боле, через которую нельзя было переправиться. Гао Сянь-чжи совершил три жертвоприношения этой реке и приказал своим командирам отобрать лучших людей и лошадей. Каждый солдат получил сухой паек на три дня. Утром все собрались на берегу реки. Так как перейти ее вброд было почти невозможно, все офицеры и солдаты считали это предприятие безрассудным. Но когда переправа состоялась, то оказалось, что ни люди не замочили своих знамен, ни лошади — своих седельных ковров. Когда все войска переправились и построились, довольный Гао Сянь-чжи сказал Пянь Лин-чжену: «Во время нашей переправы был такой момент, когда мы были бы разбиты, если бы пришел враг. Теперь же, когда мы переправились и построились, это служит доказательством, что небо отдает врага в наши руки». Он приказал немедленно штурмовать гору и завязал сражение, которое длилось с часа чжень (7-9 часов) вплоть до часа се (9-11 часов). Гао Сянь-чжи нанес врагам тяжелое поражение, и с наступлением ночи они обратились в бегство.

Преследуя их, Гао Сянь-чжи уничтожил 5000 человек, в плен захватил 1000 человек, остальные же рассеялись. В добычу ему досталось свыше 1000 лошадей и бесчисленное количество военных припасов и оружия.

Для составления ежедневного гороскопа Сюань-цзун послал вместе с Гао Сянь-чжи прорицателя Хань Ли-пина. Последний испытывал страх и не хотел идти дальше. Пянь Лин-чжен тоже боялся. Поэтому Гао Сянь-чжи оставил Пянь Лин-чжена и остальных воинов, среди которых насчитывалось свыше 3000 человек истощенных, больных и слабых, для охраны этого города. Гао Сянь-чжи продолжал свой путь. Через 3 дня он пришел к горе Таньцю. В горе были отвесные пропасти глубиной свыше 40 ли. Гао Сянь-чжи высказал такое мнение: «Если варвары из Аную немедленно выйдут нам навстречу, то это будет доказательством того, что они хорошо к нам расположены». Опасаясь, кроме того, что его солдаты откажутся проделать спуск, Гао Сянь-чжи послал вперед 20 всадников, дав им указание переодеться варварами города Аную и выйти навстречу войску на вершине горного перевала. И действительно, солдаты, взобравшись на гору Тяньцю, стали отказываться спускаться, говоря: «Что еще задумал главнокомандующий, куда должны мы идти?» Не успели они это произнести, как навстречу им вышли посланные вперед 20 человек и заявили: «Все варвары города Аную расположены в вашу пользу и торопятся выйти вам навстречу. Разрушение тростникового моста через [133] Сои завершено». Гао Сянь-чжи сделал вид, будто обрадован сообщением, и когда отдал приказ, все отряды стали спускаться.

Река Сои — не что иное, как «Слабая река» древности [Жошуй]. Эта река не может унести с собой ни травинки, ни горчичного семени, ни перышка, ни волоска. Через 3 дня после спуска с горы навстречу войску действительно вышли варвары из Аную. На следующий день достигли города Аную. В этот же день Гао Сянь-чжи отдал приказ генералам Си Юань-цину и Холоу Ю-джуну выступить вперед и подготовить мосты и дороги; на следующий день Гао Сянь-чжи двинул свое войско. Он приказал, кроме того, Си Юань-цину поскорее выехать с 1000 всадниками вперед и передать царю Малого Пулю следующее: «Мы не собираемся брать ваш город и разрушать ваши мосты. Мы хотим только воспользоваться вашей дорогой, чтобы пройти в Большое Пулю». В городе было 5 или 6 сановников, весьма преданных тибетцам. Гао Сянь-чжи заранее условился с Си Юань-цином о том, как последнему надлежало вести себя, сказав ему: «Когда прибудет армия, вожди и народ, наверное, убегут в горы. Заманите их к себе, посулив передать, согласно императорскому приказу, шелка и разные подарки. Когда придут вожди, наденьте на них оковы и ждите меня». По прибытии туда Си Юань-цин, точно следуя во всем приказу Гао Сянь-чжи, заковал вождей в цепи. Царь и его супруга, принцесса, бежали в пещеру, и их нельзя было найти. Прибыв на место, Гао Сянь-чжи приказал обезглавить 5 или 6 сторонников тибетцев и велел Си Юань-цину спешно разрушить мост, что отстоял от столицы Пулю на расстоянии 60 ли. Едва мост был разрушен, как к вечеру прибыла многочисленная тибетская пехота и кавалерия, но было уже слишком поздно, и они не смогли достичь своей цели. Ширина этого тростникового моста была равна полету, стрелы из лука. На его сооружение ушел целый год. Некогда Пулю поддался обману тибетцев, которые пользовались его дорогой, и тогда был построен этот мост.

После этого Гао Сянь-чжи путем увещеваний, не применяя насилия, предложил царю Пулю и его супруге, принцессе, выйти из своего укрытия и покориться. Гао Сянь-чжи усмирил все это царство. В 8-м месяце 6-го года Тянь-бао [747 г.] Гао Сянь-чжи выступил в обратный путь через перевал Чжифотан, взяв с собой пленниками царя Пулю и принцессу, его супругу. В 9-й месяц он снова пришел к крепости Ляньюнь, где встретился с Пянь Лин-чженом и со своими. В конце этого месяца Гао Сянь-чжи вернулся в долину Боми. Он приказал Лю Таню составить письмо с извещением о своей победе, а вперед послал чжуншипаньгуаня Ван Тин-фана возвестить о своей победе.[4] [134]

* * *

Спустя некоторое время тибетцы отторгли у него 9 городов [в 722 г.]. Моциньман просил помощи. Императорский цзедуши в Бэйтине Чжан Сяо-сун поручил заместителю уполномоченного в Суле Чжан Си-ли выступить форсированным маршем, возглавив войско из 4000 отборных солдат. Воспользовавшись этим подкреплением, Моциньман приказал выступить своим войскам, которые нанесли тибетцам тяжелое поражение, уничтожили десятки тысяч человек и вновь отвоевали 9 городов. Императорским эдиктом Моциньману был присвоен титул царя Малого Пулю. Моциньман послал знатного сановника Чжачжонасимомошена выразить свою благодарность двору… [В 737 г. последовало новое нападение тибетцев на Малое Пулю. Китай требует прекращения военных действий.]

Моциньман умер. Его сын Наньни пришел к власти. Он умер. Его старший брат Молайси пришел к власти. Он умер. Сушиличжи пришел к власти. Тибетцы тайно склонили его на свою сторону, выдав за него замуж одну из своих дочерей. В результате свыше 20 северо-западных царств стали все подвластны тибетцам. Дань и подарки больше не поступали ко двору. Правитель Наньси трижды предпринимал военные экспедиции против [Малого Пулю], но одержать победы не мог.

В 6-й год Тянь-бао [747 г.] императорским указом было предписано помощнику наместника Гао Сянь-чжи выступить против Малого Пулю. Гао Сянь-чжи послал вперед генерала Си Юань-цина, чтобы тот вместе с 1000 всадников как можно скорее отправился к Сушиличжи и сказал ему: «Мы требуем от вас предоставить нам ваши дороги, дабы мы могли пройти в Большое Пулю». В городе было 5 или 6 знатных вождей, всей душой преданных тибетцам. Гао Сянь-чжи условился с Си Юань-пином [о его поведении], сказав ему: «При приближении наших войск [эти вожди], наверное, скроются в горах. Тогда, чтобы заманить и успокоить людей, огласите императорский эдикт, будто им будут поднесены в дар шелка. Затем свяжите вождей и ждите меня». Си Юань-цин сделал так, как было условлено. Сушиличжи бежал, взяв с собой свою супругу; нельзя было обнаружить, где они находились. Прибыл Гао Сянь-чжи и приказал обезглавить приверженцев тибетцев. Он снес мост на реке Сои, и прибывшие в тот же вечер тибетцы не могли оказать никакой помощи [своим сторонникам]. Гао Сянь-чжи обязался водворить мир в этом царстве, если царь сдастся. Тогда объятые страхом Фулинь, Таши и 72 царства различных народов ху — все ему покорились.

Гао Сянь-чжи вернулся в столицу и привел с собой пленными царя Малого Пулю и его супругу. Императорским указом название его царства было переименовано в Гуйчжен. Было организовано [135] военное управление Гуйчжен и поставлен гарнизон в 1000 человек. Император помиловал Сушиличжи и сохранил ему жизнь; он пожаловал Сушиличжи титулом генерала грозной гвардии правой руки, даровал ему лиловое платье и золотой пояс, а также принял его в свою личную охрану.[5]

* * *

Как уже говорилось в гл. 77, в VII в., в правление великих императоров Тай-цзуна (626—649) и Гао-цзуна (649—683), Китай распространил свое господство далеко по ту сторону гигантских стыков горных систем Центральной Азии: за Сыр-Дарью — вплоть до южной окраины Каспийского моря,[6] а также за верховья Аму-Дарьи и Гиндукуш — вплоть до восточного Афганистана. Здесь, однако, китайскому владычеству угрожали различные опасности, частично со стороны обрушивавшихся, подобно лавине, арабов, частично со стороны тибетцев. Последним удалось в конце VII в. значительно усилить и увеличить свое государство. Так, например, в 677 г. тибетцы подчинили своей власти Кашгарию.[7]

Примерно к этому времени арабы завоевали большую часть Афганистана, где стали соседями китайцев, а в 705—715 гг. они утвердились в древней Согдиане, стране Двуречья, между Аму-Дарьей и Сыр-Дарьей. Со своей стороны тибетцы вторглись в 715 г. в Фергану,[8] несколько позднее — в Кашмир, а в 722 г. — в лежащую в верховьях Инда область Балтистан, фигурирующую в китайских летописях под названием «Большой Пулю». Отсюда тибетцы стремились продвинуться через высокогорные перевалы в расположенную у одного из истоков Аму-Дарьи область Вахан, соответствующую примерно современному узкому выступу на северо-востоке Афганистана. Там тибетцы хотели установить контакт с арабами, чтобы соединенными усилиями изгнать китайцев из этих горных районов. Властитель Вахана Чандрапида был в хороших отношениях с китайским императором, который присвоил ему в 720 г. титул царя.[9] Чандрапида и его преемник трижды направляли посольства к императору,[10] предлагая ему даже заключить союз против тибетцев. Чандрапиде удавалось противостоять тибетцам, но в 741 г. новый властитель Вахана, именуемый в китайских источниках Сушиличжи, был вынужден вступить с ними в соглашение и жениться на тибетской принцессе.[11] Тогда и многие другие страны, лежавшие далее к северо-западу от Вахана, покорились тибетцам. [136]

Китайцы стремились сорвать предполагавшееся объединение тибетцев с арабами. Китайский цзедуши западных провинций трижды предпринимал военные походы в высокогорный район, пытаясь преградить единственный доступный перевал между Балтистаном и Ваханом (в современном северном Кашмире), но успеха не достиг. Слишком велики были трудности, связанные с передвижением войск и снабжением их продовольствием и бездорожных высокогорных районах.

Тогда китайский император Сюань-цзун отдал в 747 г. приказ главнокомандующему гарнизонов, размещенных в Таримской впадине, Гао Сянь-чжи, корейцу по происхождению, попытаться решить эту задачу. И попытка удалась Гао Сянь-чжи. Его поход следует причислить к самым поразительным проявлениям человеческой энергии, а по своей грандиозности он значительно превосходит знаменитый переход Ганнибала через Альпы. Вот как описывает Стейн первые этапы похода Гао Сянь-чжи: «Весной 747 г. Гао Сянь-чжи с армией численностью в 10 000 кавалеристов и пехотинцев выступил из Аньси, столицы тогдашнего китайского протектората в Таримской впадине, соответствовавшего современным городу и оазису Куча. За 35 дней Гао Сянь-чжи достиг Суле, или Кашгара, следуя через Аксу и по великому караванному пути вдоль подножия Тянь-Шаня. 20 дней спустя его войско подошло к военному посту в горах Цзунлин, находившемуся на месте современного Ташкургана в Сарыколе. Оттуда после 20-дпевного перехода они достигли долины Боми, то есть Памира, а еще через 20 дней Гао Сянь-чжи пришел в царство пяти Шини, то есть в нынешний Шугнан на Оксе.[12]

Совершенно непостижимо, как китайский генерал сумел при этом переходе через труднодоступную высокогорную местность продвинуть с такой быстротой свое огромное войско и обеспечить его продовольствием, хотя китайские летописи и сообщают, что «в те времена все пехотинцы имели в своем распоряжении лошадей». Однако китайские войска уже совершали такие переходы через Памир (см. т. I, гл. 56), и эта часть операции Гао Сянь-чжи вряд ли заслуживает особого упоминания. Еще в 646 г., при императоре Тай-цзуне, китайцы предприняли военную кампанию против Индии,[13] правда в другом месте — в бассейне Ганга. Но тогда сами китайцы были только полководцами, а солдат приходилось вербовать из Непала и Турфана.[14]

Разделив свои войска на три отряда, китайский полководец повел наступление по трем проходам через горные хребты против одного из занятых тибетцами пунктов — Ляньюня, расположенного на реке Боле. Как указал Шаванн, вряд ли может возникнуть какое-либо сомнение в том, что эта местность тождественна с современным Сархади-Ваханом на Аби-Пяндже, истоке Аму-Дарьи в северо-восточном выступе Афганистана. Этот населенный [137] пункт находится на высоте 3190 м над уровнем моря, тогда как высота перевалов в его окрестностях достигает примерно 4600-5000 м. В середине августа китайские войска, ведя наступление с трех сторон, стремительно атаковали тибетцев у Сархади-Вахана и в двухчасовом бою одержали над ними полную победу. В битве пало 5 тыс. тибетцев, в плен было взято 1 тыс. человек, а остальные рассеялись, причем победителям в добычу досталась 1 тыс. лошадей.

Но этим дело не ограничилось. Китайский полководец продолжал свой победоносный поход дальше по направлению к югу и за три дня достиг горы Тяньцю, под которой, согласно Стейну, бесспорно, следует подразумевать Даркотский перевал, ведущий в Дардистан.

Этот переход с многочисленным войском через Даркотский перевал следует признать непревзойденным достижением. Вероятно, уже и раньше какому-нибудь отряду случалось переходить через Гиндукуш, как перешел его Александр Македонский (см. т. I, гл. 21). Но отряд Александра преодолел только перевал Хавак на высоте 3548 м, находящийся дальше к западу. Между тем перевал Даркот, проходящий на уровне 4572 м, поднимаясь вверх между одетыми в сплошную ледниковую броню горными гигантами высотой 6000 м, остается даже в разгаре лета в состоянии значительного обледенения и примерно па расстоянии 8 км круто обрывается вниз приблизительно на 1500 м.[15] Стейн, сам совершивший переход через этот перевал в 1913 г. в конце августа, в то же время года, когда его форсировала китайская армия, достаточно убедительно описывает все связанные с этим трудности.

«Трудности, с которыми мне пришлось столкнуться на вершине перевала в глубоких снегах фирновых бассейнов, на огромном, испещренном многочисленными трещинами леднике, сползающем по северному склону, на гигантских боковых моренах, по которым идет спуск, вызвали во мне чувство глубочайшего уважения к величию альпийского подвига Гао Сянь-чжи, который провел военный отряд через Даркот».[16]

Форсировав перевал Даркот, китайские войска через три дня достигли города Аную, под которым следует понимать Ясин. Пройдя еще 60 ли, войска достигли реки Сою, в которой нетрудно узнать Гилгит, и оказались в бассейне Инда. Чтобы затруднить отступление потерпевшим поражение тибетцам, мост через реку был разрушен.

Стратегическая цель похода была достигнута: с преграждением пути к верховьям Аму-Дарьи тибетцы уже не могли соединиться с арабами для совместного нападения на китайские гарнизоны, размещенные в Таримской впадине. И действительно, на протяжении нескольких десятков лет тибетцы никогда, не делали попыток угрожать с верховьев Аму-Дарьи китайским позициям в бассейне Тарима. На реке Гилгит Гао Сянь-чжи сделал [138] остановку. Идти дальше к находившемуся неподалеку Инду у Гао Сянь-чжи не было повода, ибо он, разумеется, преследовал не географические, а военные цели, а поставленная перед ним задача была разрешена. Как предполагает Стейн, Гао Сянь-чжи, вероятно, посетил еще город Гилгит, главный центр этого района, а затем возвратился обратно.

Возвращение состоялось в сентябре по дороге, названной в источнике Чжифотан (Ларец красного Будды). Не вполне ясно, какой проход подразумевался под этим названием. По данным Стейна, по всей вероятности, речь идет о проходе Иршад. Как бы то ни было, Гао Сянь-чжи снова прибыл в Сархади-Вахаи, где ранее одержал победу над тибетцами. Это произошло в октябре, в весьма позднее для тех мест время года. В конце октября Гао Сянь-чжи снова перешел через Памир и, увенчанный победой, благополучно вернулся в Китай.

Завоеванный Гао Сянь-чжи Малый Пулю, соответствовавший примерно современному Дардистану в Кашмире, стал китайским военным округом, под названием Гуйчжен. Здесь был размещен гарнизон, состоявший из 1 тыс. человек. Успех Гао Сянь-чжи, разумеется, не имевший примера в военной истории, должен был произвести на современников огромное впечатление. Никогда прежде не совершался такой многомесячный поход на огромных высотах над уровнем моря, сопровождавшийся к тому же боями. Явно преувеличивая, китайские летописи Танской династии так описывают этот поход: «Тогда объятые страхом Фулинь (Сирия), Таши (арабы) и 72 царства различных народов — все ему покорились». Однако Стейн с полным основанием отмечает: «Громада естественных преград, преодоленная в победоносном походе Гао Сянь-чжи через негостеприимный Памир и скованный льдами Гиндукущ, была причиной далеко разнесшейся славы о последнем успехе танского оружия в Центральной Азии».[17]

Правда, слава о военном подвиге китайцев слишком скоро померкла. Увенчанному победой полководцу Гао Сянь-чжи изменило счастье. В 750 г. ему удался, видимо, следующий поход в Читрал, граничащий на западе с Дардистаном, и в Тохаристан. Но спустя год, выступив в Ташкент для подавления поднятого местным населением и поддержанного арабами восстания, Гао Сянь-чжи потерпел полное поражение в ожесточенном сражении при Атлахе на Таласе в июле 751 г. и сумел ускользнуть лишь с небольшой горсткой своих войск.[18] Гао Сянь-чжи удалился в Наньси и отстранился от дел.[19] Его роль была сыграна, но одновременно Китай навсегда утратил власть над странами, расположенными по ту сторону Памира. Спустя 40 лет тибетцы (туфани) снова отторгли у китайцев в кровопролитном бою также [139] и большую часть Таримской впадины.[20] Между тем предшествующее завоевание тибетцами Чанъаня (18 ноября 763 г.) опять создало весьма серьезную помеху для беспрепятственного движения по «шелковой дороге».[21]

Поход Гао Сянь-чжи особенно хорошо подтверждает слова Пешеля: «Войны и завоевания всегда способствовали расширению географических познаний».[22]

Глава 82. Ирландский монах Фиделий в «Суэцком канале» и в Суэцком заливе

(около 764 г.)

Хотя нигде в сочинениях какого-либо писателя мне не приходилось читать, что часть реки Нила впадает в Красное море,[1] сие все же подтвердил монах Фиделий учителю моему Снибнею и в моем присутствии рассказал ему (если я и достиг чего-либо, то тем обязан, после Господа, прежде всего ему), что клирики и миряне, в целях паломничества в граде Иерусалиме… пребывавшие, плыли под парусами к Нилу. Долгое время плывя по Нилу… они узрели 7 житниц… уготованных Святым Иосифом, кои издали с виду горам подобны:[2] в одном месте — четыре, в другом — три…

Затем они сели на стоявшие на Ниле корабли и плыли до самого места впадения реки в Красное море. Расстояние от той гавани, до восточного берега и до пути Моисеева через Красное море весьма незначительное… Оттуда, подгоняемые ветром, они плыли на всех парусах по западной части Красного моря, то есть gj простирающемуся далеко к северу морскому заливу…[3]

* * *

Во все времена, несомненно, совершались многочисленные замечательные путешествия, о которых до нас не дошло никаких сведений. Такое убеждение складывается на основании сохранившихся литературных источников, иногда вскользь упоминающих о каком-нибудь событии, более подробное описание которого, вероятно, представляло бы огромный интерес. К сожалению, такого описания не было сделано. Так, например, мы совершенно случайно узнали от Григория Турского, что один его современник, Феодор, добрался до самой Индии (см. гл. 72). Адам Бременский как-то мимоходом сообщил (гл. 116), что в его время некий монах трижды совершил паломничество в Иерусалим, а однажды добрался даже до Двуречья.[4] Подобно этому, из краткой записи Дикуила мы узнаем о путешествии к Красному морю [141] ирландского монаха Фиделия, совершавшего паломничество в Иерусалим. Цель и маршрут этого путешествия, несомненно, бывшего выдающимся достижением для VIII в., покрыты мраком неизвестности. Ведь Египет и страны побережья Красного моря входили в то время в состав мировой арабской державы. Следовательно, мы имеем здесь дело со случаем проникновения христианского монаха в сферу влияния ислама, что вдвойне поразительно.

Дата путешествия монаха Фиделия не указана, но ее можно установить приблизительно. Самое существенное значение имеет то обстоятельство, что ирландец Дикуил уже кое-что знал о судоходном канале, соединявшем тогда временами Нил с Красным морем. Этот канал он ошибочно принял за устье Нила в Красном море, из чего можно сделать определенные выводы.

Древнейший канал между Нилом и Суэцким заливом был прорыт еще Рамсесом Великим в XIII в. до н.э. После того как этот водный путь был засыпан песками, фараон Нехо приступил около 600 г. до н.э. к сооружению нового канала, строительство которого, однако, было завершено только при Дарии, около 500 г. до н.э. Позднее канал был значительно расширен Птолемеями. Незадолго до начала нашей эры этот канал из-за песчаных заносов, видимо, стал опять несудоходным. Иначе нельзя было бы объяснить сообщение Плутарха о том, что царица Клеопатра после морского сражения у мыса Акций, спасаясь от преследования римлян, была вынуждена переправить свои суда волоком через перешеек в Красное море. Будь канал в те времена судоходным, эта изнурительная работа оказалась бы излишней. Вот что пишет Плутарх:

«После этого Антоний отплыл в Александрию, где он застал Клеопатру занятой осуществлением великого и смелого замысла. Как известно, Красное море отделяется от омывающего Египет моря перешейком, который одновременно образует границу между Азией и Ливией. Так вот, в том месте, где эти моря больше всего наступают на перешеек и где ширина его наименьшая, а именно всего 300 стадий,[5] Клеопатра намеревалась вытянуть свои корабли из моря и, перетащив через перешеек, снова спустить в Арабский залив (Суэцкий залив), обильно нагрузив сокровищами и войсками, чтобы, избежав порабощения и войны, поселиться там, за границей. Но так как арабы Петры сожгли первые вытащенные на сушу суда… она отказалась от этого предприятия и пыталась только преградить доступ в Египет».[6]

Император Траян как будто пытался восстановить судоходство разрушенного капала между Нилом и Красным морем, о чем свидетельствует дошедшее до пас случайное упоминание о какой-то реке Траяна (amnis Trajani) в Египте. Однако этой попытке, скорее всего, не суждено было увенчаться успехом, так как нигде ни слова не говорится о ее результатах.

Однако Амр-ибн-ал-Ас, полководец халифа Омара, подчинив в 640 г. Египет исламской державе, восстановил канал между восточным рукавом [142] Нила и Суэцким заливом. В немалой степени им руководили стратегические соображения, а именно желание облегчить Аравии военное управление страной. Этот третий предшественник современного Суэцкого канала использовался свыше 100 лет, так что в VIII в. монах Фиделий, безусловно, мог по нему проплыть. Но в 767 г. халиф Абу Джафар эль-Мансур приказал снова засыпать этот водный путь, чтобы лишить возможности арабского мятежника Мухаммеда ибн-Абу Талиба вторгнуться в Египет на своих судах.[7] С той поры на протяжении 1100 лет никакого водного сообщения между Средиземным и Красным морями не существовало, пока в 1869 г. не был открыт Суэцкий капал.

Следовательно, 767 г. представляется наиболее вероятной предельной датой, до которой состоялось путешествие Фиделия к Суэцкому каналу. Дикуил сообщает, что рассказ монаха Фиделия о его приключениях на Востоке он слышал в давно прошедшие времена. Отсюда, безусловно, можно предположить, что путешествие состоялось еще за 60 лет до того, как был написан труд Дикуила (825 г.). Ведь почти на 100 лет раньше галльский епископ Аркульф, о котором рассказывает Беда Достопочтенный, «ходил на поклонение ко святым местам в Иерусалим и, обойдя всю Святую землю, побывал еще в Дамаске и Константинополе, a также в Александрии и на многих островах в море».[8]

[Дополнения к II тому, данные автором в 1953 г. в конце III тома]

К гл. 82 (Суэцкий канал)

О занесенном песками древнем канале рассказывал еще в конце XV в. некий французский монах Франческо Суриано, долго подвизавшийся в Каире. Вот что он пишет:

«Чтобы добраться от Каира до Синайских гор, нужно затратить 10-12 дней на поездку к каналу. Столько времени и длилось мое путешествие. На 12-й день после отправления из Каира увидели мы Красное море и большой канал, который приказал прорыть египетский фараон Сезострис, а позднее персидский царь Дарий и Птолемей. Достигая 100 футов, то есть 35 шагов в ширину и 30 футов в глубину, он соединял Красное море со Средиземным, но, поскольку уровень Индийского океана был выше, чем Средиземного моря, эти цари не захотели закончить канал, чтобы соединение двух морей не привело к затоплению Египта. Сохранившиеся следы теперь скрыты пылью, а также переносимыми самумом песками, которые наполовину засыпали их».[9]

В этой цитате нашли отражение некоторые часто рассказывавшиеся в те времена сказки. К их числу относится утверждение, что еще фараон Сезострис приказал соорудить канал, а также ложное представление о разных уровнях двух морей. Это ошибочное мнение господствовало еще во времена наполеоновского похода в Египет (1798 г.) и в течение нескольких десятилетий мешало сооружению Суэцкого канала.

Глава 83. Открытие Исландии ирландскими отшельниками и проблема страны Хвитраманналанд

(около 795 г.)

Тридцать лет тому назад [trigesimus nunc annus est] несколько клириков, находившихся на этом острове с 1 февраля до 1 августа, сообщили мне, что там не только во время летнего солнцестояния, но и в предшествующие и последующие дни заходящее солнце как бы только прячется за небольшой холм, так что там даже на самое короткое время не бывает темно. Как будто солнце всегда стоит на небе и можно заниматься какой угодно работой, даже вылавливанием вшей из своей рубашки. Если бы клирики жили на высоких горах этого острова, то солнце, возможно, совсем не скрывалось бы от них.

Я считаю, что лгут или заблуждаются те, кто писал, будто Туле окружает застывшее [concretum] море, а равным образом и те, кто писал, что со дня весеннего до дня осеннего равноденствия там царит сплошной день без ночи и, напротив, со дня осеннего до дня весеннего равноденствия — непрерывная ночь. Добравшиеся туда, клирики прибыли в страну в обычный сезон сильных холодов и тем не менее, пока они там жили, дни всегда сменялись ночами, кроме периода летнего солнцестояния, однако на расстоянии одного дня пути дальше к северу они обнаружили замерзшее [congelatum] море.[1]

* * *

В те времена Исландия от гор до берега была покрыта лесами, и жили там христиане, которых норвежцы называли папарами. Но позднее эти люди, не желая общаться с язычниками, ушли оттуда, оставив после себя ирландские книги, колокольчики и посохи; из этого видно, что они были ирландцами.[2] [144]

* * *

В книге «Дух времени», составленной священником Бедой, упоминается остров, называемый Туле, и говорится, что он лежит в 6 днях плавания к северу от Британии. Там, по словам Беды, зимой не бывает дня, а летом, когда день самый длинный, не наступает ночи. Поэтому ученые мужи полагают, что под Туле разумелась Исландия, так как в одной части этой страны по ночам светит солнце, когда день бывает самым длинным, и долго совсем не видно солнца, когда ночь бывает самой длинной.

Священник Беда, как записано, умер в 735 г. по воплощении Господа нашего, и более чем за 100 лет до заселения Исландии норманнами там жили люди, которых норманны называют паппа [священники]. Эти люди были христианами, и полагают, что они приплыли с запада [kristnir menn ok komnir til vestan um haf], ибо после их отъезда остались ирландские книги, колокольчики, посохи и еще много других вещей, по которым можно было судить, что это были западные люди. Такие вещи находились на востоке — на Папее и Папили. И в английских книгах упоминается, что в те времена между этими землями существовала связь.[3]

* * *

Морское течение отнесло [Ари] в Страну белых людей [Хвитраманналанд], которую многие называют Большой Ирландией. Эта страна находится в море на западе близ Славного Винланда. Сообщается, что она лежит в 6 днях плавания к западу от Ирландии.[4] Из этой страны Ари не смог вернуться и был там крещен. Впервые об этом рассказал лимерикский мореплаватель Храфн, долгое время живший в Лимерике, в Ирландии. Как сообщил [145] Торкель сын Геллирса, люди из Исландии говорили, со слов ярла Торфина с Оркнейских островов, что Ари опознали в Стране белых людей и уехать оттуда он не мог, но пользовался там большим уважением.[5]

* * *

Плывя из Винланда при южном ветре, они попали в Маркланд. Там они встретили пять скрелингов: одного бородатого мужчину, двух женщин и двух детей. Люди Карлсефни схватили мальчиков, остальные же скрелинги убежали и скрылись под землей. Мореплаватели увезли с собой обоих мальчиков, обучили своему языку и окрестили их. Мальчики называли свою мать «фетхильди», а своего отца — «уфеги». Они говорили, что в стране скрелингов правили короли: одного зовут Афальдамон, другого — Афальдида. Мальчики рассказывали, что там нет домов, а люди живут в пещерах или норах.

Они говорили, что против страны скрелингов лежит другая земля. Там жили люди, которые ходили в белых одеждах, громко кричали и носили шесты с привязанными к ним флагами. Полагали, что это была Страна белых людей, или Большая Ирландия.[6]

* * *

В гл. 79 мы уже познакомились с одним из самых своеобразных фактов в истории культуры — со страстным стремлением к отшельничеству благочестивых ирландских христиан, побуждавшим их к постоянным поискам необитаемых океанских островов. Исследователи последнего времени неоднократно указывали на это примечательное явление как на «всегда коренившуюся в ирландцах страсть к путешествиям, которая влекла на отдаленные острова меньшие или большие группы людей, первоначально стремившихся к отшельничеству».[7] Лучший знаток истории Ирландии Покорный высказывает по этому поводу следующее мнение: «Когда Ирландия стала для них слишком тесной, они заселили Гебридские, Оркнейские и Шетландские острова; более того, на своих утлых суденышках ирландцы отваживались отправляться в плавание по безграничным просторам океана и в 795 г. достигли Исландии, далее Гренландии (?) и, возможно, даже берегов Северной Америки».[8] [146]

Важнейшим из сделанных ирландцами открытий новых земель было, несомненно, открытие Исландии, состоявшееся примерно за 75 лет до того, как норманны достигли этого острова.