Османская империя. Шесть столетий от возвышения до упадка, XIV–ХХ вв.

Теперь Сулейман готовил планы третьей кампании в долине Дуная, целью которой была защита Запольяи от Фердинанда и вызов самому императору Карлу V. Как мрачно предупреждала о турках германская народная песня:

Из Венгрии он скоро уйдет, В Австрии будет к рассвету дня, Бавария уже почти в руках. Оттуда он достигнет другой земли, Скоро, пожалуй, он придет на Рейн.

10 мая 1529 года Сулейман покинул Стамбул с армией, еще большей, чем раньше, вновь под командованием Ибрагим-паши. Дожди лили еще сильнее, чем раньше, и экспедиция достигла предместий Вены на месяц позже, чем планировалось. Тем временем Запольяи вышел приветствовать своего господина на поле Мохача с шестью тысячами человек. Султан принял его с подобающей церемонией, увенчал священной короной святого Стефана. Захватив после осады Буду, Запольяи еще раз въехал в город, чтобы быть коронованным как король Иоанн. 27 сентября султан, впервые ослабив ограничения, наложенные на акынджи, прибыл к стенам Вены. Жители города уже и раньше видели ночное небо, окрашенное на горизонте заревом пожаров горящих деревень. Сейчас же, насколько хватало глаз, окрестности вдоль городских стен были усеяны десятками тысяч белых мусульманских шатров.

Фердинанду было трудно мобилизовать силы, достаточные для обороны Вены. Император, по-прежнему поглощенный войной на Западе, настойчиво убеждал своего брата прийти к временному соглашению с Запольяи, пока его войска не освободятся, чтобы принять участие в решительном наступлении против турок на востоке. Вместо этого Фердинанд самостоятельно продолжал кампанию по набору в армию во всех своих владениях. Все обещали свою помощь, и в Австрии был призван каждый десятый мужчина. Но всего этого было недостаточно. Он также получил поддержку от принцев императорской семьи в Германии. Вначале они колебались, но в конце концов проголосовали за выделение квоты войск для обороны империи.

Фердинанд направил просьбу о помощи в общих интересах сейму Шпейера, делая особый акцент на самоуверенность Сулеймана, заявившего, что не сложит оружия, пока не воздвигнет монумент в честь своей победы на берегу Рейна. Это произвело определенное впечатление, и наконец, приняв во внимание несколько прохладный призыв Лютера выступить против турок, протестанты и католики объединились и проголосовали за выделение войск для обороны империи. На мобилизацию потребовалось какое-то время, и, не задержи дожди Сулеймана на целый месяц, войска не смогли бы прибыть вовремя, чтобы оказать поддержку в спасении города. На деле подкрепления подошли за три дня до появления турок, увеличив численность венского гарнизона с двенадцати до почти двадцати тысяч человек. Более того, это были не просто новобранцы феодалов, а в основном хорошо обученная профессиональная пехота, ветераны кампаний императора в Италии, и ими командовал храбрый и опытный генерал, имевший за плечами полвека воинской службы, граф Николас фон Сальм.

Оборонительные рубежи Вены были на скорую руку, но предприимчиво укреплены. Задача обороняющихся заключалась в превращении в надежную крепость наполовину разрушенного города, окруженного средневековыми стенами едва ли 6 футов толщиной и хрупким внешним частоколом, удачно названным «изгородью города». Дома, расположенные слишком близко к стенам, сровняли с землей. Позже, чтобы нейтрализовать все возможные преимущества атакующих турок, было решено пожертвовать всеми зданиями, расположенными вне городских стен на расстоянии пушечного выстрела. Для этого пришлось предать огню все пригороды, всего восемьсот зданий, включая городскую больницу, несколько церквей и монастырей, а также замок на вершине холма, который мог бы стать для турок укрепленным пунктом. Внутри города были возведены новые земляные укрепления с траншеями и новая стена высотой 20 футов с новым рвом. Берег Дуная укрепили и перегородили частоколом. В окрестностях собрали все продовольствие, чтобы создать запасы. Были приняты меры пожарной безопасности, на случай использования зажигательных снарядов, и с домов сняли легко воспламеняющиеся крыши. Наконец, все городские ворота, кроме одних, служивших проходом для вылазок, заложили кирпичом. Стариков, женщин и детей, а также священников эвакуировали из города, чтобы осталось меньше ртов, которые следовало кормить. Однако многие из покинувших город попали в руки акынджи. Тем временем, когда началась осада, сам Фердинанд находился вне Вены, в Линце, все еще добиваясь помощи от германских принцев.

К счастью для защитников, Сулейман был вынужден из-за дождей оставить позади основную часть своей тяжелой осадной артиллерии, столь эффективной на Родосе. Он имел только легкие пушки, способные нанести лишь незначительные повреждения укрепленным стенам, и поэтому мог полагаться главным образом на минирование. Тем не менее султан недооценил стоящую перед ним задачу и предложил гарнизону сдаться на согласованных условиях, заявляя, что он стремился только преследовать и обнаружить короля Фердинанда. Он похвастался, что в случае продолжения сопротивления позавтракает в Вене через три дня, в День святого Михаила, и так разрушит город, что тот никогда больше не возродится, и не оставит в живых ни одного человека. Но прошли две недели, а венцы все еще держались. День святого Михаила принес только новые, не по сезону, дожди, от которых турки в своих легких шатрах сильно страдали. Отпущенный на свободу пленный доставил султану записку, где говорилось, что его завтрак уже остыл и ему придется довольствоваться той пищей, которую могут доставить ему пушки с городских стен.

Мушкетный огонь турок был настолько метким и постоянным, что делал невозможным появление любого защитника на этих стенах без риска получить рану или быть убитым. Турецкие лучники, прятавшиеся среди руин пригородов, выпускали бесконечный град стрел, причем настолько точный, что они попадали в бойницы и амбразуры в стенах, и выход горожан на улицы стал делом опасным. Стрелы летели по всем направлениям, и венцы брали некоторые из них, обернутые в дорогие ткани и даже украшенные жемчугом — видимо, выпущенные знатными турками, — в качестве сувениров на память. Турецкие саперы взрывали мины, и, несмотря на активное контрминирование через городские подвалы, в стенах города стали появляться бреши. Непрекращающиеся атаки турок отражались мужественными защитниками, которые отмечали свой успех громкими звуками труб и военной музыкой. Они сами периодически совершали вылазки, возвращаясь иногда с пленными и трофеями. В одном случае они привели с собой восемьдесят человек и пять верблюдов.

Сулейман наблюдал за военными действиями из покры того коврами шатра, увешанного изнутри тонкими дорогими тканями и обставленного украшенными драгоценными камнями диванами. Многочисленные остроконечные башенки шатра венчались головками из чистого золота. Он, казалось, парил над турецким лагерем. Здесь султан допрашивал взятых в плен христиан и отправлял их обратно в город с угрозами и обещаниями, нагруженных дарами — одеждой и турецкими дукатами. Но только на защитников это не производило никакого впечатления. Они, как говорилось в популярной песне, для султана были «не людьми, а дьяволами». Ибрагим-паша, руководя осадой, стремился вдохновить атакующих, раздавая пригоршни золота в награду за голову врага или за захват важного пленного. Но поскольку моральный дух войск падал, их приходилось заставлять идти в бой ударами палок и плетей или угрожая саблями.

Вечером 12 октября в ставке султана был созван диван — военный совет, чтобы решить, продолжать или нет осаду. Ибрагим, выражая взгляды большинства, выступил за ее снятие; моральный дух армии был низок, приближалась зима, припасы подходили к концу; янычары проявляли недовольство, противник ожидал скорого подкрепления. После обсуждения было решено попытаться предпринять четвертый и последний главный штурм с предложением войскам исключительных денежных вознаграждений за успех. 14 октября штурм был начат янычарами и отборными частями армии султана. Турки столкнулись с отчаянным неослабевающим сопротивлением. Атакующим не удалось проникнуть в брешь в стене шириной 150 футов. Потери турок были очень тяжелыми, и среди солдат распространилось разочарование.

Армия султана была, по сути, силой, способной воевать только в летнее время, и ее наступательная мощь ограничивалась тем, что феодальная кавалерия не могла выдержать зимней кампании, не потеряв своих лошадей. Следовательно, продолжительность сезона боевых действий для нее ограничивалась шестью месяцами или немногим больше. Да и сам султан, как и сопровождавшие его министры, не мог так долго отсутствовать в Стамбуле. Учитывая, что шла уже середина октября и последняя атака окончилась неудачей, Сулейман снял осаду и отдал приказ отступить. Турецкие войска сожгли свой лагерь, убили или сожгли заживо пленных, захваченных в австрийской сельской местности, за исключением тех лиц обоего пола, которые были молоды и могли быть проданы на невольничьих рынках. Армия начала долгий обратный путь до Стамбула, одолеваемая стычками с вражеской кавалерией и изматываемая погодой, которая стала еще хуже. Молчавшие во все время осады колокола Вены теперь триумфально звонили, и этот звон не мог заглушить грохот орудийных залпов, а в кафедральном соборе Святого Стефана звучал Те Deum («Тебя, Бога, славим») — благодарность за великую победу. Мейстерзингер Ганс Сакс сочинил благодарственную балладу со словами «Если Бог не хранит город, тщетны все усилия караула».

Сердце христианской Европы было избавлено от турок. Сулейман потерпел первое поражение, будучи отброшенным от стен великой столицы силой, которую его собственная сила превосходила в три раза. В Буде вассал султана Запольяи встретил его поздравлениями по поводу «успешной кампании». Таковой султан пытался представить ее своим подданным, отмечавшим его возвращение народными гуляньями во время пышного праздника обрезания его пяти сыновей. Султан стремился сохранить лицо, представляя дело так, будто он и не собирался овладевать Веной, а лишь хотел сразиться с эрцгерцогом Фердинандом, который так и не осмелился выступить против него, а значит, как впоследствии выразился Ибрагим, он и не король вовсе, а маленький венский обыватель, недостойный серьезного внимания.

В глазах всего мира авторитет султана был спасен прибытием в Стамбул второго посольства от Фердинанда, предложившего перемирие и ежегодный пансион султану и великому визирю, если они признают его королем Венгрии, уступят Буду и откажут в поддержке Запольяи. В ответ на это Ибрагим распахнул окно и с гордостью указал на знаменитый Едикуле — замок Семи башен, где хранились несметные богатства Сулеймана. И никакая личная взятка, добавил он, не заставит визиря предать своего господина. Несмотря на все его высокомерие, сознательное упоминание эрцгерцога просто как Фердинанда и отказ называть Карла императором — титул, который он оставлял только для одного султана, — атмосфера встречи была более дружественной, чем раньше. Тем не менее послам дали понять, что мир может быть заключен только на условиях, которые изложит сам султан.

Султан по-прежнему выражал решимость скрестить оружие с императором Карлом, которого предпочитал пренебрежительно именовать «королем Испании». И 26 апреля 1532 года он еще раз двинулся вверх по Дунаю со своей армией и речным флотом. Еще не достигнув Белграда, Сулейман был встречен новыми послами Фердинанда, который теперь предлагал мир на еще более привлекательных усло виях, увеличив размеры предложенного пансиона и выразив готовность признать отдельные претензии Запольяи. Но султан, приняв послов Фердинанда в обстановке роскоши и одновременно унизив их тем, что разместил ниже посланника короля Франции, подчеркнул, что его враг не Фердинанд, а Карл. «Король Испании, — с вызовом сказал он, — на протяжении длительного времени заявлял о своем желании пойти против турок; но я, милостью Божьей, иду с моей армией против него. Если у него храброе сердце, пусть он подождет меня на поле боя, и тогда пусть на все будет воля Божья. Если, однако, он не захочет подождать меня, пусть пришлет дань моему императорскому величеству».

На этот раз император, вернувшийся в свои германские владения и временно находившийся в мире с Францией, полностью осознал серьезность турецкой угрозы и свою обязанность защитить от нее Европу. Он собрал самую многочисленную и наиболее сильную императорскую армию из всех, когда-либо противостоявших туркам. Вдохновленные сознанием того, что наступил решающий поворотный момент в борьбе между христианством и исламом, солдаты толпами стекались к театру военных действий из всех уголков его владений. Из-за Альп пришли итальянские и испанские контингенты. Никогда раньше в Западной Европе не собиралась такая крупная армия.

Для этого Карлу пришлось договориться с лютеранами, которые прежде делали напрасными все усилия по обороне империи своим нежеланием выделить для этой цели соответствующие денежные средства, военное снаряжение и припасы. Теперь, в июне 1532 года, в Нюрнберге было согласовано перемирие, по которому католический император в обмен на поддержку пошел на важные уступки протестантам и на неопределенное время отложил окончательное решение религиозного вопроса. Так Османская империя парадоксальным образом стала, по сути, «союзником Реформации». Более того, союз оказался таковым, что напрямую повлек за собой на завоеванных христианских территориях поддержку турками протестантов в противовес католическим общинам; он даже принес некоторое одобрение турками веры реформаторов, не просто в политическом, но в религиозном плане, с точки зрения запрета на поклонение образам, свойственного также исламу.

Теперь Сулейман, вместо того чтобы, как и раньше, следовать по долине Дуная прямо на Вену, выслал вперед нерегулярную кавалерию, чтобы продемонстрировать свое присутствие перед городом и разорить его окрестности. Сам он вел главные силы армии несколько южнее, на открытую местность, возможно с намерением выманить врага из города и дать ему сражение на местности более благоприятной для регулярной кавалерии. В 60 милях к югу от города он был остановлен перед небольшой крепостью Гюнс, последним венгерским городом перед австрийской границей. Здесь султан столкнулся с неожиданным героическим сопротивлением небольшого гарнизона, который под руководством хорватского аристократа по имени Николай Юрисич стойко держался, задержав продвижение Сулеймана почти на весь август.

Турки расположили свою артиллерию для ведения огня по городу в деревянном укрытии, выстроенном напротив наиболее уязвимого места в городских стенах. Они пробили в нескольких местах бреши в оборонительных сооружениях. Однако двенадцать следовавших друг за другом атак были удачно отбиты. Многочисленные мины, заложенные в стены города, обнаружили и взорвали воины гарнизона. Из-за дождей траншеи турок превратились в болота. Требования сдаться с презрением отвергались. В конце концов Ибрагим придумал компромисс. Защитникам объявили, что султан, учитывая их храбрость, решил даровать им пощаду. Военачальника с почетом принял Ибрагим, и тот согласился на условия сдачи «на бумаге», передав ключи от города в знак номинального турецкого владения. После этого лишь небольшому количеству турецких солдат было разрешено пройти внутрь города, чтобы встать на часах у пробоин в стенах и не допустить массового убийства и разграбления остальными.

Ценное для турок время было потрачено впустую, а погода все ухудшалась. Тем не менее Сулейман еще мог пойти походом на Вену. Вместо этого он, возможно в последней надежде выманить врагов из города на открытую местность, дал знать, что жаждет не города. Ему нужен император, который, как он надеялся, выйдет со своей армией, чтобы противостоять ему на поле битвы. На самом же деле Карл находился в 200 милях оттуда вверх по Дунаю, в Ратисбоне, и не имел намерения втягиваться в какое-либо решительное противостояние туркам. И султан, испытывая нехватку тяжелой артиллерии и зная, что гарнизон Вены теперь сильнее, чем тот, который нанес ему поражение прежде, повернул прочь от города на юг. Он начал обратный путь домой, ограничившись широкомасштабными разрушительными набегами по долинам и горам Штирии, где, избегая главных крепостей, разрушал деревни, разорял крестьян и превращал в пустыни большие участки сельской местности Нижней Австрии.

Двумя месяцами позже в Стамбуле султан записал в дневнике: «Пять дней празднеств и иллюминаций… Базары открыты всю ночь, и Сулейман посещает их инкогнито…» Несомненно, он хотел выяснить, рассматривают его подданные эту вторую кампанию против Вены как поражение или как победу. Как и в первом случае, официальная версия, предназначенная для общественного мнения, заключалась в том, что султан вновь хотел дать бой своему врагу, императору христиан, но тот не посмел показаться ему на глаза и предпочел спрятаться. Чтобы как-то возместить утрату престижа, Сулейман мог, по крайней мере, утверждать, что не произошло решающего испытания сил, — но таков был выбор противника. Главные силы турецкой армии вернулись в Стамбул невредимыми и готовы в любой момент сражаться.

Пришло время для мирных переговоров, к которым Габсбурги были готовы, так же как и османы. Соглашение было достигнуто с Фердинандом, который в формулировке, продиктованной Ибрагимом, обращался к султану, как сын к отцу, тем самым удовлетворив османскую гордость и престиж. Со своей стороны, Сулейман обещал отнестись к Фердинанду как к сыну и даровал ему мир «не на семь лет, не на двадцать пять лет, не на сто лет, а на два века, три века, в действительности навсегда, если Фердинанд сам не нарушит его». Венгрию следовало расчленить и ее крепости поделить между двумя суверенами, Фердинандом и Запольяи.

В действительности достичь соглашения оказалось трудно. Сулейман, с одной стороны, натравливал Запольяи, «моего раба», на Фердинанда и настаивал, что «Венгрия моя»; Ибрагим, с другой стороны, предпочитал соглашение на базе того, что каждый должен иметь то, что занимает. В конце концов, к полному замешательству Сулеймана, вдобавок еще и за его спиной, Фердинанд и Запольяи заключили самостоятельное соглашение, оговорившись, что каждый из них будет править как король в своей части страны до смерти Запольяи, после чего всей страной будет править Фердинанд. Тем временем так и не было мирного договора между султаном и императором, которые никак не могли согласовать имперские претензии в части титулов и званий.

Таким образом, получалось, что на одном из поворотных этапов истории Сулейман был остановлен перед Веной и не смог проникнуть в сердце Европы, так же как мусульмане из Испании восьмью веками раньше потерпели неудачу в битве под Туром. Его провал частично объяснялся героическим сопротивлением хорошо подготовленных и умело управляемых европейских войск, опытных бойцов, дисциплина и профессиональный опыт которых превосходили уровень воинов феодальных армий, до того времени противостоявших туркам на Балканах и в Венгрии. В этом случае Сулейман встретил равного себе противника.

Но его неудача в равной мере объяснялась географией и климатом регионов: растянутыми на более чем 700 миль между Босфором и Центральной Европой линиями коммуникаций, тяжелыми климатическими условиями долины Дуная с затяжными дождями, бурями и наводнениями. Эти факторы значительно сокращали продолжительность кампаний, и без того сокращенную — для армии, которая не везла с собой собственных припасов, — необходимостью заготавливать фураж для лошадей кавалеристов, что невозможно в зимнее время и в разоренных местностях. Сулейман теперь признал, что в Центральной Европе есть город, дальше которого вести военные кампании невыгодно. Вена в контексте военных событий века была, по сути, недосягаема для султана в Стамбуле.

Однако страх Европы перед турецкой угрозой был усилен, благодаря полученному опыту, уважением к турецкой армии. Здесь были не варварские орды из азиатских степей, а высокоорганизованная, современная армия, с которой Запад в этом веке еще не сталкивался. О ее солдатах итальянский наблюдатель отмечал: «Их военная дисциплина настолько справедлива и строга, что легко превосходит дисциплину древних греков и римлян. Турки превосходят наших солдат по трем причинам: они быстро подчиняются своим командирам; в сражении они никогда не проявляют ни малейшего страха за свою жизнь; они длительное время могут обходиться без хлеба и вина, ограничиваясь ячменем и водой».

Бесконечное множество европейцев подтверждало боевые качества османов, их боевой энтузиазм, самообладание, единое чувство цели.

Имея за собой такую сплоченную силу, Османская империя приобрела большое влияние в делах Запада. Сулейман сделал из этого обстоятельства долговременный политический фактор, который позднее получил название европейского согласия.

Глава 14

Когда Сулейман в юности унаследовал османский трон, кардинал Уолси сказал о нем послу Венеции при дворе короля Генриха VIII: «Этому султану Сулейману двадцать шесть лет, и он не лишен и здравого смысла; следует опасаться, что он будет действовать как его отец». Дож написал своему послу: «Султан молод, очень силен и исключительно враждебен к христианству». Великий Турок, Синьор Турко для венецианцев, внушал правителям Западной Европы только страх и недоверие к себе, как «сильный и грозный враг» христианского мира.

За исключением подобных воинственных определений, поначалу мало что свидетельствовало о будущем величии Сулеймана. Но вскоре его военные кампании стали все более и более уравновешиваться дипломатическими сражениями. До этого иностранные представительства при дворе султана ограничивались главным образом венецианцами, которые со времени поражения, нанесенного им турками на море в начале века, и последовавшей за этим утратой превосходства в Средиземном море, «научились целовать руку, которую не удалось отрубить». Венеция, таким образом, развивала тесные дипломатические отношения с Портой, что считала крайне важным. Она часто направляла в Стамбул миссии и имела там постоянную ре зиденцию байло, министра, который обычно был человеком высшего круга. Венецианские дипломаты постоянно направляли дожу и его правительству донесения и тем самым косвенно помогали держать Европу в целом хорошо информированной относительно развития событий при дворе султана. Король Франциск I однажды сказал о них: «Из Константинополя не поступает ничего правдивого, кроме как через Венецию».

Но теперь зарубежные контакты и, таким образом, присутствие в городе влиятельных иностранцев возросли с прибытием новых миссий других держав — французов, венгров, хорватов и, главное, сопровождаемых свитами представителей короля Фердинанда и императора Карла V. Благодаря им, а также растущему числу иностранных путешественников и писателей христианский мир Запада постоянно открывал для себя новые подробности о Великом Турке, образе его жизни, институтах, с помощью которых он правил. Европейцы узнавали больше о характере его двора с изощренным церемониалом, о жизни его подданных с диковинными, но далеко не варварскими традициями, манерами и обычаями. Образ Сулеймана, который теперь увидел Запад, был, в сравнении с его османскими предками, образом цивилизованного монарха. Пусть пока еще в восточном, а не западном понимании. Было очевидно, что он поднял восточную цивилизацию, вышедшую из племенных, кочевых и религиозных истоков, на самую вершину. Он обогатил ее новыми пышными чертами и отнюдь не случайно получил на Западе прозвище Великолепный.

Повседневная жизнь Сулеймана во дворце, с утра до вечера, следовала ритуалу, сравнимому в его детальной точности с ритуалом французских королей в Версале. Когда султан утром вставал с кушетки, избранные из числа слуг должны были одеть его в кафтан, который он надевал лишь один раз, с двадцатью золотыми дукатами в одном кармане и тысячей серебряных монет в другом. И кафтан, и неизрасходованные монеты в конце дня становились «чаевыми» постельничего. Еду для трех его ежедневных трапез подносила ему длинная процессия пажей. Он съедал ее в одиночестве из превосходных фарфоровых и серебряных блюд, поставленных на низком серебряном столике, с подслащенной и ароматизированной водой (изредка вином) для питья, в присутствии стоящего рядом доктора в качестве меры предосторожности от возможного отравления.

Ночью султан спал на трех бархатных матрацах малинового цвета, одном из пуха и двух из хлопка, летом под простыней из тончайшей дорогой ткани, а зимой — завернувшись в мягчайший мех соболя или черной лисицы, а голова его покоилась на двух подушках с зелеными кисточками. Над его ложем возвышался золоченый балдахин, а вокруг было поставлено четыре высоких восковых свечи в серебряных подсвечниках, при которых на протяжении всей ночи находились четыре вооруженных стража, гасившие свечи с той стороны, в которую мог повернуться султан, и охранявшие его до пробуждения. Каждую ночь в качестве меры безопасности он спал в разных комнатах, по своему выбору, которые его постельничий должен был успеть приготовить. Большая часть его дня была занята официальными аудиенциями и консультациями с чиновниками. Но когда не было заседаний дивана, он мог посвятить время досугу, возможно читая «Книгу Александра» — легендарный отчет персидского писателя о подвигах великого завоевателя — или изучая религиозные и философские трактаты. Также он мог слушать музыку или веселиться, наблюдая за ужимками карликов и поединками борцов, а еще развлекаться остротами придворных шутов. Во второй половине дня, после сиесты на двух матрацах: одном — парчовом, шитом серебром, и другом — шитом золотом, он нередко переправлялся с избранным спутником через пролив на азиатский берег Босфора, чтобы отдохнуть там в садах. Дворец мог тоже предложить ему отдых и восстановление сил. Для этого существовал сад у третьего двора, где росли пальмы, кипарисы и лавровые деревья и стоял павильон со стеклянным куполом, по крыше которого в жаркое время струились каскады сверкающей воды.

Его развлечения на публике оправдывали репутацию поклонника великолепия. Когда, желая отвлечь внимание от своего первого поражения под Веной, он летом 1530 года устроил торжество обрезания пятерых своих сыновей, празднества длились три недели. Ипподром был превращен в город ярко драпированных шатров с величественным павильоном в центре, в котором султан восседал перед своим народом на троне с колоннами из лазурита. Над ним возвышался балдахин из золота, инкрустированный драгоценными камнями, всю землю вокруг покрывали мягкие дорогие ковры. Здесь же располагались шатры самых разнообразных расцветок, но всех превосходили яркостью захваченные павильоны властителей, потерпевших поражение от оружия османов. Помимо официальных церемоний с пышными процессиями и роскошными банкетами, ипподром предлагал множество развлечений для народа. Здесь проходили игры, турниры, учебные бои и показательные выступления конников. Еще людям предлагались танцы, концерты, театр теней, постановки батальных сцен и великих осад; цирковые представления с клоунами, фокусниками, обилием акробатов. Не обходилось без шипения, взрывов и каскадов фейерверков в ночном небе — и все это с размахом, доселе невиданным в городе.

Когда торжества закончились, Сулейман с гордостью спросил Ибрагима, чей праздник был лучше — этот, в честь его сыновей, или свадьба великого визиря. Ибрагим смутил султана, ответив: «Никогда не было праздника равного моей свадьбе». А затем продолжал: «О мой падишах, моя свадьба была удостоена чести присутствия Сулеймана, господина века, оплота ислама, владельца Мекки и Медины, господина Дамаска и Египта, халифа высоких врат и господина жилища Плеяд. Но на твой праздник кто мог прийти, равный тебе по положению?»

Четыре венецианских посланника, единственные представители Запада, как всегда, оказались усердными и старательными в наблюдениях и описаниях происходящего во время празднества. Самого Сулеймана описал один из них, Пьетро Брагадино, венецианский посланник: «Ему тридцать два года, у него смертельно бледное лицо с орлиным носом, длинная шея; нет внешних признаков физической силы, но его рука очень сильна, что я заметил, когда целовал ее. Говорят, он способен согнуть более жесткий лук, чем кто-либо другой. По натуре он меланхолик, большой любитель женщин, либерал, горд, вспыльчив и все же временами очень благодушен».

Со временем двор Сулеймана приобретал все большее дипломатическое значение, и венецианцев дополнили представители других держав, которые вели, ради Запада, записи своих наблюдений об Османской Турции и ее султане. Выдающимся среди них был Ожье Джиселин де Бусбек, выходец из фламандской знати, видный ученый и человек, имеющий богатый опыт, широкий и открытый кругозор, который начиная с 1554 года с небольшими перерывами был послом императора Карла V в Стамбуле. В серии подробных и ярких писем другу он дал Западу уникальную возможность получить свежий, объективный и личный взгляд на Сулеймана, его двор и народ. С самого начала Бусбек, человек Запада, доказал свою способность быстро оценить более цивилизованные аспекты незнакомого мира Востока. Вскоре после прибытия в Стамбул для занятия должности посла он писал о зале приемов султана в Амасье: «Иди со мной и брось взгляд над необъятной толпой голов в тюрбанах, свернутых в бесчисленные складки белейшего шелка, и ярких одеждах любого вида и оттенка, и везде блеск золота, серебра, пурпура, шелка и сатина… Более красивого зрелища моему взору еще никогда не представлялось. И даже посреди всей этой роскоши большая простота и экономия. Одежда на всех была одного покроя, каким бы ни был ранг одетого в нее; и никакой особой вышивки или бесполезной отделки, как это принято у нас… Что поразило меня как особенно заслуживающее похвалы в этом огромном скоплении людей, так это тишина и хорошая дисциплина. Не было никаких криков и говора, которые обычно исходят от скопления разных людей, никто не толпился. Каждый человек занимал отведенное ему место и вел себя самым спокойным образом».

Бусбек быстро различил принципы, присущие обществу, которое составляло двор Сулеймана, обществу, где высокая степень демократического равенства преобладала под правлением абсолютной автократии.

«Во всем этом огромном собрании ни один человек не обрел достоинства иначе, чем с помощью своих личных заслуг и храбрости; ни один не выделен из массы остальных своим происхождением, и почет оказывается каждому человеку соответственно характеру должности и обязанностей, которые он исполняет. Никакой борьбы за старшинство, каждый занимает место, предписанное ему, согласно особенностям функции, которую он выполняет. Султан лично назначает на все должности и места и, делая это, не обращает внимания на богатство или пустые претензии высшего общества и не принимает во внимание влияние или популярность, которыми может обладать кандидат. Он учитывает только заслуги и тщательно изучает характер, прирожденные способности и наклонности каждого. Таким образом, каждый человек вознаграждается соответственно своим заслугам и должности занимают люди, способные выполнять требуемые функции».

Султан дал Бусбеку аудиенцию, «сидя на низкой софе, не выше одного фута от пола, покрытой многими покрывалами и усыпанной диванными подушечками, расшитыми изысканными орнаментами. Рядом с ним лежали его лук и стрелы. Выражение его лица… было каким угодно, только не улыбчивым, и отличалось суровостью, хотя и мрачной, но исполненной величия. По прибытии нас привел к нему его камергер… После церемониального целования руки султана нас подвели к стене, находившейся позади него, так чтобы мы не могли повернуться к нему спиной».

Далее Бусбек излагает цель своей миссии, заключавшейся в том, чтобы убедить турок прекратить набеги на Венгрию. Это вежливое требование и сопровождавшие его аргументы не отвечали политике султана, лицо которого «приняло презрительное выражение». Он только коротко молвил «Ну, ну», отпустив посланников императора к месту их пребывания. Бусбек не был удивлен прохладным отношением султана к его петиции. Такова была обычная практика Сулеймана — принимая иностранных послов, проводить четкое разграничение между представителями дружественных стран, таких как Венеция или Франция, и теми, кто представлял страну, считающуюся враждебной.

Прибытие Бусбека ко двору султана совпало с приездом пользовавшегося большим расположением посла Персии, привезшего великолепные подарки, просьба которого о мире была немедленно удовлетворена. «Ни одна из возможных почестей в отношении перса не была пропущена, — писал Бусбек, — так что у нас не могло возникнуть ни малейших сомнений относительно подлинности мира, заключенного с ним… Во всех делах… турки отличаются привычкой к крайностям, будь то воздаяние должного друзьям или демонстрация презрения и унижения врагов». Мир с Персией был ратифицирован, а Бусбек смог добиться всего лишь перемирия сроком на шесть месяцев. Поэтому он предпочел отправиться домой в Вену с письмом от султана и, возможно, вернуться с ответом. Вновь удостоенный чести быть принятым султаном, Бусбек писал: «Я был облачен в два богато расшитых халата, доходивших мне до лодыжек, — я должен был их надеть. Мои помощники также получили в подарок шелковые халаты разных расцветок и, облачившись в них, сопровождали меня. Я, таким образом, прошествовал в величавой процессии, как если бы собирался сыграть роль Агамемнона или похожего на него героя в трагедии, и попрощался с султаном после получения его послания, завернутого в шитую золотом ткань».

Он и его свита отбыли без официального завтрака, обычно предлагаемого отъезжающим послам, потому что «это делается, только если они дружественные, а наши отношения еще не были поставлены на мирную основу».

Стиль дипломатии Сулеймана менялся в тесном согласии с Ибрагим-пашой, который оставался его великим визирем вплоть до отлучения от власти в 1536 году. Этим назначением султан подготовил новую почву, выбрав своим главным министром не какого-нибудь армейского судью или провинциального губернатора из официальной иерархии, как это в основном делали его предшественники, а фаворита из своего собственного двора, о деловых качествах которого мог судить на основании личного опыта общения. Тем самым Сулейман создал важный прецедент, хороший или плохой — как посмотреть, для своих преемников в султанате. Статус и влияние Ибрагима среди иностранных правителей и их послов, несомненно усиленные изначально его греческим христианским происхождением, были таковы, что и Франциск, и Фердинанд писали письма ему лично и всем без исключения послам, едущим в Константинополь, неизменно рекомендовалось прежде всего встретиться с Ибрагим-пашой.

Венецианцы, давшие ему прозвище Ибрагим Великолепный, были склонны принимать за истину похвальбу Ибрагима, что он якобы может заставить султана делать то, что хочет он, его хвастливое утверждение, что «это я, кто правит». Сарказм и презрение, запугивание и бахвальство, напыщенность и неприступность — все это было просто уловками в дипломатическом арсенале Ибрагима, предназначенными произвести впечатление, выбить почву из-под ног и запугать послов враждебных государств. Искусство манипулирования ими в контексте османской победы и европейских мирных инициатив требовало скорее сурового, чем мягкого подхода. Сулейман вроде бы никогда и не возражал против наглых претензий своего визиря. Высокомерие Ибрагима соответствовало собственной надменности султана, вынужденного в силу занимаемого положения скрывать это за маской сдержанности и отстраненности. Эти двое, Сулейман и Ибрагим, по сути удачно дополняли один другого. Внешняя политика Сулеймана в долгосрочной перспективе была направлена на расширение своей власти в Европе за счет Габсбургов и в союзе с Францией. Ибрагим дополнял ее тактическими приемами решения более срочных проблем, а главное — своим собственным пониманием Европы, идеи которой, находящиеся вне сферы его хозяина, он открывал для него. Так в этот важный момент османской истории он способствовал установлению дипломатических отношений с Западом и, следовательно, развитию нового отношения европейцев к Османской империи.

Заключительным достижением Ибрагима было проведение переговоров, составление и подписание в 1535 году договора с его «добрым другом» Франциском I. Это позволило французам торговать на всей территории Османской империи, уплачивая султану такие же пошлины, какие уплачивали сами турки. Турки, в свою очередь, могли пользоваться аналогичными привилегиями во Франции. Договор признавал действующей в империи юрисдикцию французских консульских судов с обязательством для турок исполнять предписания консульств, в случае необходимости даже силой. Он предоставлял французам в Османской империи полную религиозную свободу с правом держать охрану в святых местах и на деле был равнозначен протекторату французов над всеми католиками Леванта. Он положил конец торговому превосходству Венеции в Средиземноморье и обязал все корабли христиан, за исключением кораблей венецианцев, нести французский флаг в качестве гарантии защиты.

Этот договор имел важное значение, поскольку положил начало системе привилегий иностранным державам, известной как капитуляция. Умело оговоренный французами и допускающий обмен постоянными послами между двумя странами, договор позволил Франции стать и долгое время оставаться страной преобладающего иностранного влияния в Блистательной Порте. Франко-турецкий союз действительно мог под прикрытием торгового сотрудничества стабилизировать в пользу султана европейский баланс политических и военных сил между королем и императором, ось которого теперь смещалась в Средиземноморье. Но, предоставляя иностранной державе признанный статус, как таковой, в пределах границ империи, этот союз создал прецедент, чреватый проблемами на века вперед. Между тем это был последний дипломатический акт Ибрагима. Его падение было уже близко.

«Великолепный» для Запада, султан Сулейман для своих османских подданных стал Законодателем. Ибо он был не только великим полководцем и воином, как его отец и дед. Он существенно отличался от них тем, что был также человеком пера. Сулейман был великим законодателем, ставшим в глазах своего народа великодушным сувереном и благородным выразителем правосудия, которое он на деле осуществлял лично, сидя верхом на лошади во время проведения военных кампаний. Благочестивый мусульманин, с годами ставший строже, он был более, чем когда-либо, приверженным идеям и институтам ислама. В этом духе султан показал себя мудрым и гуманным отправителем правосудия.

Ранним законодателем империи был Мехмед Завоеватель. На заложенном им фундаменте развернул свою деятельность Сулейман. В консервативной стране, уже обладавшей обширным сводом законов и с течением времени принимавшей новые письменные и устные постановления султанов-предшественников, он не должен был стать радикальным реформатором или новатором. Сулейман стремился не создать новую правовую структуру, а осовременить старую, приводя законы в целом в соответствие с условиями новых времен и необъятно разросшейся империи. Он одновременно уточнял, кодифицировал и упрощал запутанную систему обычаев и практики. Он делал это, опираясь на два главных устоя османского правления: институт государственного управления — светское и исполнительное учреждение; и на мусульманский институт — религиозное и законодательное учреждение. Объединенные под абсолютной властью султана, они представляли, с точки зрения их различных функций, приблизительный эквивалент западного разграничения между церковью и государством.

Институт управления состоял наряду с султаном и его семьей из чиновников его двора, должностных лиц правительства, постоянной армии и большого числа молодых людей, которых готовили к службе в одном или другом из вышеупомянутых мест. Они были почти исключительно людьми или сыновьями людей, рожденных христианами и, таким образом, рабами султана. Как писал венецианский байло Морозини, они «очень гордились тем, что могли сказать: „Я раб Великого господина“, потому что знали, что это есть власть или республика рабов, где именно им предстоит командовать». Как замечает другой байло, Барбаро: «Это действительно заслуживающий отдельного рассмотрения факт, что богатые слои, вооруженные силы, правительство, короче, все государство Османской империи основано и передано в руки лиц, рожденных в вере Христа».

Параллельно этой управленческой структуре существовал мусульманский институт, состоявший только из лиц, рожденных мусульманами. Судьи и юристы, богословы, священники, профессора, они составляли в качестве хранителей традиции и исполнителей священного закона ислама улему, сословие ученых мужей, ответственных за поддержание структуры просвещения, религии и закона на всей территории империи.

У султана не было власти изменить или игнорировать принципы шариата, священного закона, данного от Бога и посланного людям через Пророка, который служил ограничением его Божественной суверенной власти. Не то чтобы у него, благочестивого мусульманина, возникали подобные намерения. Но чтобы его подданные оставались добрыми мусульманами в быстро меняющемся мире, он видел необходимость вносить изменения в порядок применения закона. Начать с того, что Османская империя, захваченные территории которой в начале века были преимущественно христианскими, с тех пор необычайно расширила свои границы благодаря обширным завоеваниям в Азии, включив такие города бывшего исламского халифата, как Дамаск, Багдад, Каир, а также протекторат над священными городами Меккой и Мединой. Четыре пятых всего населения империи, которое к концу правления Сулеймана насчитывало около пятнадцати миллионов человек двадцати одной национальности, находившихся под управлением двадцати одного правительства, теперь были жителями Азии. Поскольку это давало ему права султана-халифа, Сулейман одновременно был покровителем ислама, защитником его веры, а также защитником, истолкователем и исполнителем его священного закона. Весь мусульманский мир взирал на него как на вождя священной войны. В любом случае империя подошла к обретению более широкого мусульманского характера, что требовало нового свода законов для дополнения предыдущего.

Сулейман поручил эту работу ученому судье мулле Ибрагиму из Алеппо. Получившийся кодекс, причудливо названный им из-за гигантских размеров Multeka-ul-uther, «Слияние морей», реально действовал до правовых реформ XIX столетия. Одновременно новый кодекс законов, по сути равнозначный новой конституции, был составлен для администрации Египта. Все работы по созданию нового законодательства Сулейман скрупулезно выполнял в тесном взаимодействии с правоведами и богословами улемы, которые советовали ему, насколько он может отклониться, не нарушая изначальный священный закон. Они классифицировали его положения для султана, уточняли различные степени обязанности им подчиняться и делали все возможное, чтобы обеспечить наиболее гибкие толкования.

В отличие от священного закона каноническое право (kanun) было инструментом только воли султана. Здесь сознательно и с пристальным вниманием к деталям он трудился на благо своих христианских подданных, с начала своего правления наставляя губернаторов провинций считать своей главной целью беспристрастное отправление правосудия в отношениях между мусульманами и райя, независимо от вероисповедания. В законодательстве имели место пробелы, которые два его предшественника за сорок лет так и не заполнили. Восполнение этих пробелов было равнозначно реформе и усовершенствованию государственной феодальной системы в аспектах землевладения и налогообложения, установленной законами Мехмеда Завоевателя.

В случае более крупных фьефов, зеаметов, Сулейман намеревался устранить злоупотребления, благодаря которым наследственная передача земли, теоретически, как при первых султанах, выделявшейся только на срок жизни, стала превращаться в общепринятую практику. Аналогичным образом обстояло дело с отчуждением фьефов провинциальными губернаторами и визирями, обязательства по которым прекращались из-за отсутствия мужчины, способного их выполнять, вассалам по их собственному выбору. Это привело к злоупотреблениям в форме частых и безответственных смен владельцев земли. Это же, в свою очередь, посягало на прерогативу султана, который, теоретически, как представитель Бога, был владельцем всей земли.

Сулейман подтвердил этот принцип указом, согласно которому губернаторы в будущем могли жаловать только тимары, или мелкие фьефы, передача зеаметов, крупных наделов, должна была одобряться центральным правительством в Стамбуле, иначе самим султаном. Указ, таким образом, имел целью снова поставить под контроль «мелкопоместное дворянство» и помешать образованию крупных земельных владений. Также султан гарантировал регулярную и эффективную службу вооруженных сил, для которых предоставлялись его земли. В это же время в интересах беспристрастного правосудия была проведена общая чистка губернаторов и чиновников, признанных виновными в жестокостях, вымогательстве, несправедливостях, взяточничестве и некомпетентности.

В ходе реформ Сулейман особенно интересовался условиями райя, христианских подданных, которые обрабатывали земли сипахов. Его Kanune Raya, или Кодекс райя, регулировал сбор их десятин и подушный налог, делая их обременительными и более продуктивными, поднимая людей с уровня рабства и крепостной зависимости до статуса, приближавшегося, в османских условиях, к статусу европейского арендатора — копигольдера.

В действительности судьба многих райя под «турецким игом» оказалась настолько лучше по сравнению с положением крепостных в христианском мире под властью некоторых христианских господ, что жители соседних стран зачастую предпочитали, как писал современный автор, бежать за границу: «Я видел множество венгерских крестьян, предававших огню свои жилища и бежавших со своими женами и детьми, скотом и орудиями труда на турецкие территории, где, как было известно, кроме уплаты десятин, они не подвергнутся никаким другим налогам или притеснениям». Такая же тенденция преобладала среди жителей Мореи, которые предпочитали османское правление венецианскому.

В кануны Сулеймана также было включено новое полицейское и уголовное законодательство, охватывавшее преступления против морали, насилие, увечья, воровство и разбой. В целом наказания стали более мягкими, чем раньше. Система штрафов, предусматривавшая тариф за каждое нарушение, была призвана заменить телесные наказания. Наказания в виде смертной казни и нанесение увечий стали менее частыми, хотя лжесвидетельства, подделка документов и изготовление фальшивых денег по-прежнему карались отсечением кисти правой руки. Более цивилизованными стали формы наказания за клевету и доносы: теперь можно было компенсировать нанесенный ущерб. Процент по займам ограничивался максимальным уровнем — 11 процентов. Также предписывалось доброе обращение с вьючными животными.

Введенная Сулейманом система налогообложения, помимо традиционных для ислама налогов на землю и личности, как предписывает священный закон, была разноплановой и широкомасштабной. Что касалось домашних дел, вводился налог как на холостяков, так и на вступление в брак. В придворном мире имели место скрупулезно расписанные изменения в церемониале. В коммерческой области Сулейман издал ряд эдиктов, призванных регулировать рынки и гильдии, цены и вознаграждения, промышленность и розничную торговлю. При этом он зашел довольно далеко, в деталях прописав, как именно должны изготавливаться и продаваться продукты питания.

Налоги вводились на многие виды продукции, на животных, рудники, торговую прибыль, а также существовали в форме экспортных и импортных пошлин. Помимо налогообложения, весомым источником доходов для государства была конфискация имущества попавших в немилость высокопоставленных чиновников и других состоятельных частных лиц. Военные кампании Сулеймана с избытком оправдывали первоначальные затраты на них, пополняя императорскую казну за счет военной добычи из покоренных провинций и дани христианских вассальных государств.

В финансовом отношении Османская империя становилась все более процветающей. Доходы Сулеймана, собираемые главным образом с собственных владений султана и в виде налогов на земли подданных, вероятно, превышали доходы любого из современных христианских правителей. Более того, эти доходы во время правления Сулеймана быстро росли, требуя пропорционального расширения бюрократии, необходимой для их сборов.

Реформы Сулеймана при всех либеральных намерениях и принципах были неизбежно ограничены тем, что он вводил законы сверху, на основе советов очень узкого круга высокопоставленных чиновников и правоведов. Находясь в столице, вдали от основной массы своих разбросанных по обширным пространствам подданных, без непосредственных связей с ними и четкого представления об их нуждах и обстоятельствах жизни, султан не имел возможности посоветоваться с ними относительно вероятных последствий его законодательства для них. Не мог он и следить за его справедливым внедрением. Поэтому неизбежная децентрализация в ее различных формах привела в провинциях к вымогательствам и взяткам, доходившим до уровня официальной коррупции, чреватой опасными последствиями для будущего. Но пока, благодаря преданности Сулеймана делу справедливости, честности и порядка, проводимых в жизнь сильным центральным правительством, законодательство в целом несколько облегчило условия жизни подданных.

По всей стране Сулейман укреплял государственную власть, особенно в части института мусульманства. Он подтвердил и расширил полномочия и привилегии главы улемы, великого муфтия, Sheikh-ul-Islam, сделав его фактически равным великому визирю и тем самым установив баланс между полномочиями законодательной и исполнительной ветвей власти в государстве. В то же время он реорганизовал и усилил остальную улему, которая включала в свою иерархию других муфтиев и судей. Всем были даны особые привилегии и, главное, иммунитет от налогообложения и конфискации собственности. Их наследство могло таким образом переходить от отца к сыну, развивая в империи наследственный класс, складывающийся из представителей образовательных и юридических профессий, «аристократии ума», а не земли. Эти привилегии тем не менее с течением времени породили проблемы.

Сулейман развил образовательную систему улемы, школы которой по-прежнему финансировались религиозными учреждениями и работали при мечетях. Они давали мальчикам-мусульманам образование, которое в основном было свободным и, сверх того, значительно более обширным, чем доступное в то время в христианских странах. Расширяя систему образования, созданную Мехмедом Завоевателем, Сулейман явил себя щедрым основателем школ и колледжей. Во время его правления число начальных школ, или мектебов, в столице увеличилось до четырнадцати. Они обучали детей чтению, письму и фундаментальным принципам ислама. Когда обучение заканчивалось, детей проводили по улицам города в веселых процессиях, как и в дни обрезания.

Если дети желали и имели к этому способности, они могли продолжить учебу в одном из восьми колледжей (медресе), построенных в приделах восьми главных мечетей и известных как «восемь храмов знаний». Колледжи предлагали курсы из десяти предметов, основанных на гуманитарных науках Запада — грамматике, синтаксисе, логике, метафизике, философии, географии, стилистике, геометрии, астрономии и астрологии. Существовали также высшие медресе, правовые школы университетского уровня, большинство выпускников которых становились имамами (ведущими молитвы) или учителями. Эти академии, как и раньше, были частью комплексов зданий, окружающих и примыкающих к внутренним дворам мечетей. Их приделы по-прежнему включали также казначейства, банки, приюты для путешественников, трапезные, библиотеки, бани, фонтаны и такие благотворительные прелести Османского государства благоденствия, как суповые кухни, больницы и дома для душевнобольных.

Сулейман, окруженный великолепием золотого века, был одновременно султаном-халифом и великим сеньором в традициях европейского Ренессанса. Умело соединяя в себе священное величие Востока и княжескую роскошь Запада, султан стремился превратить Стамбул в столицу, достойную в своем архитектурном великолепии лучших городов цветущей цивилизации XVI века. По мере того как множились завоевания Сулеймана и росли доходы, шла постепенная архитектурная эволюция очертаний округлых куполов и остроконечных минаретов, уникальный силуэт которых до сих пор — через четыре века после него — украшает Мраморное море. При Сулеймане произошел полный расцвет того архитектурного стиля, который развил из византийской школы Мехмед Завоеватель. Этот стиль в материальной форме восславил религию ислама и распространение его цивилизации по миру, где до этого безраздельно царило христианство.

Явившись связующим звеном между двумя отличными друг от друга цивилизациями, этот новый восточный архитектурный стиль достиг вершины в работах одного из выдающихся архитекторов своего времени. Это Мирмар Синан, сын христианского каменщика из Анатолии, который в юности был завербован в янычары и во время военных кампаний султана служил военным инженером, став экспертом по строительству фортификационных сооружений и арсеналов, мостов и акведуков. В возрасте пятидесяти лет он стал главным архитектором Сулеймана, используя свои великолепные технические знания военного инженера для возведения прекрасных религиозных зданий. Он обогатил архитектурное наследство XVI века многими сотнями мечетей и надгробных памятников, построенных одновременно в сдержанном и, в то же время, нарядном стиле, соединяя простоту с грацией и мощь с легкостью в манере, что является особенностью османской турецкой архитектуры. Среди этих творений выделяется Сулеймание, личная имперская мечеть султана Сулеймана, и мавзолей. Синан попытался превзойти великий храм Хагия-София (сейчас мечеть Айя-София). Синан изучал архитектурные особенности храма и адаптировал его наземную часть к нуждам исламской паствы. Благодаря своему имперскому патрону Синан смог довести до совершенства в Константинополе стиль, бывший синтезом восточной и западной культур.

Во внутреннее убранство религиозных и гражданских зданий проектировщики этого периода привлекали больше восточного, чем западного. Возводимые ими стены украшались керамической плиткой с ярким цветочным орнаментом, пришедшей из Персии ранних веков, но теперь плитка изготавливалась в мастерских Изника (Древняя Никея) и Стамбула мастеровыми-персами, доставленными из Тебриза специально с этой целью. Культурное влияние Персии все еще преобладало в литературе, как это было со времен Мехмеда Завоевателя. При Сулеймане, особенно поощрявшем поэзию, литература достигла значительного развития. Под его активным покровительством классическая османская поэзия в персидских традициях стала настолько совершенной, как никогда ранее. Сулейман ввел высокий официальный пост имперского ритмического хроникера, вид османского придворного поэта, обязанностью которого было отражать текущие события в стихотворной форме в подражание манере Фирдоуси и других аналогичных персидских хронистов исторических событий.

Глава 15

Теперь султану Сулейману предстояло изменить сферу своей оперативной стратегии. До предела растянув свои ресурсы под стенами Вены, он больше не замышлял территориальной экспансии в Центральную Европу. Сулейман ограничился стабильными владениями империи в Юго-Восточной Европе, которые ныне простирались далеко на север от Дуная, включая значительную часть Венгрии, но немного не доходили до границ Австрии. В своих сухопутных операциях султан отвернулся от Европы, чтобы продолжить экспансию в Азии, где ему предстояло провести три продолжительные кампании против Персии. Его военные действия против Габсбургов, все еще имевшие целью противостояние «королю Испании», продолжались столь же целеустремленно, как и раньше, но в другой стихии, а именно в Средиземном море, на котором флот османов, построенный на фундаменте, ранее заложенном Мехмедом Завоевателем, скоро начал господствовать.

До сих пор император не осмеливался входить в Восточное Средиземноморье, а султан не пытался проникнуть в Западное. Но теперь Сулейман намеревался встретить императора в его территориальных водах — в районе Италии, Сицилии и Испании. Благодаря великим мореплавателям и их недавним открытиям океан в мире XVI века шел на смену степям в качестве главного средства мировых сообщений. В коммерции турки, насколько это было возможно, все еще придерживались традиционных наземных маршрутов, сходившихся из далеких уголков Османской империи к неуязвимой гавани Стамбула. Но теперь, когда морские пути сменили или дополнили их, туркам пришлось адаптироваться к этой перемене. Гази Азиатского континента превратились в гази Средиземного моря.

Время для этого было самым подходящим. За падением халифа Фатимидов последовал упадок зависимых от него мусульманских династий. В результате берберское побережье Северной Африки попало в руки не контролировавшихся ими мелких племенных вождей, использовавших гавани как базы для пиратства. Их активно поддерживали мавры, которые бежали в Северную Африку, после того как мусульманское королевство Гранады пало в 1492 году под ударами испанских христиан. Эти мусульмане, охваченные жаждой мести, вдохновляли широко распространившуюся враждебность к христианам и осуществляли настойчивые пиратские рейды к южным берегам Испании. Испанцы при королеве Изабелле были вынуждены принимать ответные меры возмездия, перенеся войну в Северную Африку и установив контроль над рядом ее портов. Мавры нашли действенных лидеров в лице двоих братьев-мореплавателей, Аруджа и Хайреддина Барбароссы.

Отважные рыжебородые сыновья гончара, христианского вероотступника, ушедшего в отставку из корпуса янычар и женатого на вдове греческого священника, они были турецкими подданными с острова Лесбос, известного центра христианского пиратства, господствовавшего над входом в Дарданеллы. Став одновременно корсарами и торговцами, они устроили свою штаб-квартиру на острове Джерба, что между Тунисом и Триполи, удобном трамплине, с которого можно было нападать на судоходные пути и совершать налеты на побережья христианских государств. Имея гарантии защиты со стороны правителя Туниса, Арудж подчинил себе многих местных вождей племен и наряду с другими портами освободил от испанцев Алжир. Однако, попытавшись утвердить свое присутствие в глубине материка, в Тлемсене, он потерпел поражение и погиб от рук испанцев, сражаясь, как сказано в хронике, «до последнего вздоха, подобно льву».

После его гибели в 1518 году Хайреддин Барбаросса, подтверждая, что он был наиболее способным из двоих братьев-корсаров, стал крупным флотоводцем на службе у турок в Средиземном море. Сначала он укрепил свои гарнизоны, расположенные вдоль побережья, и заключил союзы с арабскими племенами внутренних территорий. Затем он установил контакты с султаном Селимом, который завершил завоевание Сирии и Египта. Его правый фланг мог быть с выгодой для него прикрыт силами соотечественников-османов на побережье Северной Африки. Барбаросса, как гласит запись, направил в Стамбул корабль с богатыми подарками султану, сделавшему его бейлербеем Африки, выслав в Алжир традиционные атрибуты должности — лошадь, турецкую саблю и знамя с двумя бунчуками, — а также оружие, отряд солдат и разрешение облагать налогами других. Еще Барбаросса получил привилегии янычар.

Только в 1533 году преемник Селима Сулейман, до того времени занятый сухопутными кампаниями в Европе, вступил в контакт с Барбароссой, подвиги которого в столкновениях с силами императора в Западном Средиземноморье не остались без внимания. Но сейчас султана беспокоило проникновение годом раньше морских сил христиан из западной части Средиземноморья в восточную. Ими командовал опытный генуэзский адмирал Андреа Дориа, который сменил лояльность королю Франции на верность Габсбургу. Пройдя Мессинский пролив, Дориа вошел в турецкие территориальные воды для захвата Корона, что на северо-западной оконечности Греции. Он надеялся таким путем создать тактический отвлекающий маневр в то время, когда султан вел осаду Гюнса, что недалеко от Вены. Султан направил сухопутные войска и флот, которые, несмотря на численное превосходство, не смогли отбить Корон. Хотя позже христиане были вынуждены оставить порт, Сулейман был озадачен этой неудачей, осознав, что, пока он укреплял сухопутные силы, состояние его военно-морского флота ухудшилось до такого уровня, когда он перестал быть равным морским силам Запада. Требовались решительные и, главное, неотложные меры по реорганизации, поскольку султан был накануне начала кампании против Персии и нуждался в обеспечении защиты морских рубежей империи в его отсутствие.

И Сулейман направил посла в Алжир, приказав Барбароссе явиться к нему в Стамбул. Не проявляя спешки, как и приличествовало его статусу правителя, Барбаросса в надлежащее время провел в величественном церемониальном строю сорок ярко расцвеченных судов своего берберского флота через Дарданеллы, вокруг мыса Сераль в бухту Золотой Рог. Он привез царские подарки султану — золото, бриллианты, драгоценные ткани, бродячий зверинец львов и других африканских животных, также большую группу молодых христианских женщин для гарема султана, каждая из которых несла подарок из золота или серебра. Барбаросса, с побелевшей бородой, свирепыми кустистыми бровями, но все еще здоровый и сильный физически, засвидетельствовал почтение султану на аудиенции в диване, сопровождаемый капитанами восемнадцати галер, закаленными морскими волками, которым были пожалованы почетные одежды и денежные пособия. Сам Барбаросса был назначен капудан-пашой, или главным адмиралом. Получив задание султана «показать свое умение в строительстве кораблей», они направились на имперские верфи, чтобы осуществить надзор, ускорить и внести улучшения в ведущиеся работы по строительству. Благодаря их усилиям в ходе зимы морская мощь султана вскоре распространилась по водам всего Средиземного моря и на большую часть североафриканского побережья.

Барбаросса был убежденным сторонником активного сотрудничества Турции с Францией в Средиземноморье. Он видел в этом союзе эффективный противовес морской мощи Испании. Это отвечало и планам султана, который теперь намеревался продолжить борьбу против императора Карла скорее на море, чем на суше, и также планам короля Франциска, которому это обещало помощь на море против итальянских государств императора, причем напрямую здесь, в Средиземноморье, а не косвенно — в отдаленном бассейне Дуная. Такая политика привела к подписанию турецко-французского договора 1536 года, содержащего секретные статьи о взаимной обороне.

Тем временем летом 1534 года, незадолго до отъезда султана в Персию, Барбаросса направился со своим отремонтированным флотом через Дарданеллы в Средиземное море. Флоты этого времени, типичным представителем которых был флот Барбароссы, состояли главным образом из больших галер, «броненосцев» своего времени, приводимых в движение гребцами, в основном рабами, захваченными в плен в сражениях или каким-либо иным способом. Также в них входили компактные галеоны, «эсминцы» XVI века, меньшие по размерам и более быстроходные. Гребцами на них были по большей части свободные люди, имеющие профессиональные навыки. Еще в них были галеоны, «линейные корабли», приводимые в движение только парусами; и галеасы, приводимые в движение частично парусами и частично гребцами.

Барбаросса решил продвигаться в западном направлении, чтобы разорить побережья и порты Италии вдоль Мессинского пролива и к северу от него, во владениях Неаполитанского королевства. Но его главной целью был Тунис — королевство, ослабленное кровопролитными распрями в местной династии Хавсидов, которое он обещал султану. Барбаросса стал подумывать о создании османской территории под собственным эффективным управлением, которая простиралась бы вдоль всего побережья Северной Африки, от Гибралтарского пролива до Триполи, включив в себя цепь удобных портов и гаваней. Под предлогом восстановления власти беглого принца династии он высадил своих янычар в Ла-Голетте, в самом узком месте канала, который вел к озерной гавани Туниса. Здесь, будучи свободными пиратами, он и его брат Арудж в прошлом укрывали свои галеры. Барбаросса был готов начать атаку. Но его репутация и сила были ныне таковы, что правитель Туниса Мулей-Хасан бежал из города, претендент на его трон отрекся, и Тунис был аннексирован Османской империей. Это дало туркам стратегический плацдарм, господствовавший с южной стороны над узким проливом, соединявшим восточную и западную часть Средиземноморского бассейна, в пределах досягаемости для галеры до Мальты, где теперь базировались бывшие рыцари Родоса (рыцари святого Иоанна), и до Сицилии. Остров Сицилия был когда-то завоеван именно с этого плацдарма сначала Карфагеном, а позднее — сарацинами, и теперь он, определенно, стал ближайшей целью османов в Средиземноморье.

Император Карл сразу осознал опасность — вероятно, Сицилию будет невозможно удержать. Сначала он попытался противостоять ей с помощью интриги. Он направил генуэзского посла, хорошо знавшего Северную Африку, лазутчиком в Тунис, поручив ему поднять мятеж против турок при поддержке свергнутого правителя Мулей-Хасана. На случай, если мятеж не удастся, он должен был либо путем подкупа склонить Барбароссу к измене султану ради императора, либо организовать его убийство. Однако Барбаросса раскрыл заговор, и генуэзца-лазутчика приговорили к смерти.

В результате император, вынужденный принимать меры, собрал с помощью Испании и Италии внушительный флот из четырехсот кораблей под командованием Андреа Дориа, а также императорскую армию из испанцев, германцев и итальянцев. Летом 1535 года она высадилась вблизи руин Карфагена. Прежде чем добраться до Туниса, войскам надо было захватить башни-близнецы крепости Ла-Голетта, которые охра няли «горловину потока», ведущего к городу через закрытую бухту. Войска осаждали крепость в течение двадцати четырех дней, неся огромные потери при яростном сопротивлении турок. Крепость хорошо защищалась под руководством способного командира, корсара из Смирны, еврея по национальности, с помощью артиллерии, снятой с находившихся в озерной гавани кораблей. Но в конце концов крепость пала, в основном из-за проломов в стенах, проделанных пушками корабля рыцарей святого Иоанна — восьмипалубного галеона необычайных размеров, который был боевым кораблем, лучше всех вооруженным в то время.

Таким образом, путь к Тунису для императорских войск был открыт. Войдя в озеро, они захватили основную часть флота Барбароссы. Однако пират в качестве гарантии против возможного поражения направил эскадру своих самых больших и хорошо вооруженных галер в Бон, что между Тунисом и Алжиром, — в резерв. Теперь он готовился встретить су хопутную армию императора, которая, в условиях страшной жары, продвигалась по берегу озера. После неудачной попытки блокировать ей доступ к колодцам по пути следования Барбаросса отошел под стены Туниса, где приготовился дать бой на следующий день во главе своей армии из турок и берберов.

Но в это время в городе несколько тысяч плененных христиан, поддержанные перебежчиками и ведомые одним из рыцарей святого Иоанна, при приближении своих единоверцев вырвались на свободу, захватили арсенал и, вооружившись, обрушились на турок, за которых отказались сражаться берберы. Император вошел в город, встретив лишь незначительное сопротивление, и после трех дней массовых убийств, грабежей и насилий, устроенных его христианскими солдатами, — что было столь же отвратительно, как и любое подобное деяние из анналов варварства мусульман, — восстановил на троне Мулей-Хасана в качестве своего вассала, оставив испанский гарнизон в Ла-Голетте. По всему христианскому миру Карла провозгласили завоевателем, был создан новый орден рыцарей крестоносцев, Тунисский крест, с девизом «Барбария». Ганс Сакс, мейстерзингер из Нюрнберга, отметил победу пышным зрелищем, представив шутливую осаду игрушечной крепости, обороняемой турецкими марионетками, чей рыжебородый капитан сгорел в пламени под громкие аплодисменты зрителей.

Но не такая судьба ждала Барбароссу. Убедившись, что город потерян и предан разграблению, он в неразберихе бежал с несколькими тысячами турок в Бон, где, благодаря его прозорливости, ждал резервный флот. Император с армией, предавшейся грабежам, его не преследовал. Андреа Дориа, который ранее, несмотря на приказы императора принять меры предосторожности, оккупировал Бон, не сделал этого и теперь уже никак не успевал перехватить беглеца. Барбаросса зря времени не терял. Поднаторевший в мастерстве стратегии и тактики, он немедленно отплыл из Бона, уводя галеры и войска, но не в порядке отступления и не для защиты Алжира, как могли бы предположить его противники, а для того, чтобы, пополнив флот, направиться к Балеарским островам и нанести ответный удар на территории императора.

Здесь он достиг эффекта полной внезапности. Его эскадра, появившаяся внезапно под испанскими и итальянскими флагами, развевавшимися на мачтах, поначалу была встречена с радостью, как часть возвращавшейся армады победоносного императора. Затем, после захвата крупного португальского торгового судна, она вошла в порт Маго (ныне Махон), что на Минорке. Обратив поражение в победу, войска Барбароссы разграбили город, взяв в плен и рабство тысячи христиан, разрушили оборонительные сооружения порта и увезли в Алжир богатства и запасы испанцев. Захват Туниса — совершенно независимо от создания внутренних политических проблем — мало что давал императору до тех пор, пока Барбаросса имел свободу действий на море, готовый дать бой кому угодно в той стихии, где он по праву господствовал.

В 1536 году Барбаросса вновь прибыл в Стамбул, где «коснулся лицом королевского стремени» (так называлось в хронике выражение беспрекословного подчинения и преданности своему господину). Султан, недавно вернувшийся после повторного захвата Багдада, приказал бывшему пирату построить новый флот из двухсот кораблей для решающего похода против Италии. Ожили верфи и арсеналы города. Андреа Дориа спровоцировал султана, совершив набег на торговые пути из Мессины, во время которого захватил десять турецких торговых судов; затем перебрался восточнее, пересек Ионическое море и нанес поражение турецкой морской эскадре у берегов острова Паксос. Все это полностью оправдывало совет Барбароссы султану: утвердив свое присутствие в западной и центральной части Средиземноморского бассейна, следует укрепить его, поставив на более прочную основу и ближе к дому, в восточной части.

В 1537 году Барбаросса со своим новым флотом отплыл из бухты Золотой Рог для нападения на юго-восточный берег Италии, за которым должна была последовать быстрая кампания в Адриатике. Операция планировалась комбинированной, при поддержке крупной турецкой наземной армии под командованием султана, которая должна была переправиться морем из Албании и направиться по Италии в северном направлении. План предполагал вторжение с севера короля Франциска I при поддержке турецких галер, присутствие которых на протяжении всей зимы в порту Марселя открыто демонстрировало франко-турецкое сотрудничество. Барбаросса высадился в Отранто и «опустошил побережье Апулии, словно чума», настолько устрашив Андреа Дориа размерами своей армады, что тот не рискнул вмешаться из Мессины. Но сухопутная кампания так и не осуществилась, частично потому, что Франциск с привычной для него двуличностью договорился с императором о перемирии.

В результате султан, находясь в Албании, решил перебросить свои войска против Венеции. Венецианские острова в Ионическом море давно уже являлись источником разногласий между двумя державами; более того, позже, завидуя коммерческим преимуществам, которые турки давали французам, венецианцы совершили ряд враждебных актов против турецкого судоходства. Близ Корфу они захватили корабль, везший губернатора Галлиполи, и убили всех, находившихся на борту, кроме одного юноши, которому удалось спастись. Держась за доску, он доплыл до берега и доложил об этом вопиющем действе великому визирю. Сулейман немедленно приказал осадить Корфу. Его армия высадилась на остров по понтонному мосту, составленному из лодок от албанского берега, и разграбила близлежащие деревни. Однако крепость стойко держалась, и с приближением зимы осада была снята.

Переполненные жаждой мести за это поражение, Барбаросса и его команда спустились вниз по Ионическому морю и поднялись в Эгейское море, безжалостно грабя и разоряя венецианские острова, которые издавна вносили большой вклад в процветание республики. Турки взяли в рабство множество местных жителей, захватили их корабли и под угрозой новых набегов заставили выплачивать Порте ежегодную грабительскую дань. Затем Барбаросса с триумфом вернулся в Стамбул, привезя с собой, согласно турецкому историку Хаджи Халифу, «одежды, деньгами, тысячу девушек и пятнадцать сотен мальчиков — добычей, равнявшейся стоимости четырехсот тысяч золотых монет: таким был, по крайней мере, подсчет его богатства». На следующий день, выражая уважение султану и преподнося ему дары, «паша нарядил в пурпур две сотни мальчиков, которые несли в руках фляги и кубки из золота и серебра. За ними следовали тридцать других, каждый нес на плечах мешок золота; после них пришли две сотни мужчин, каждый с мешком денег; и, наконец, две сотни неверных в ошейниках, каждый нес на спине рулон одежд». В ответ Барбаросса получил щедрое вознаграждение, «ибо никогда во все времена ни один капудан не оказал такой выдающейся услуги». Испанский историк назвал его «создателем турецкого флота, его адмиралом и его душой».

Теперь турецкий флот представлял угрозу христианскому миру, для противодействия которой в кои-то веки объединились христианские государства, папство и император в союзе с Венецией. Каждый отправил военно-морские контингенты, которые под командованием Андреа Дориа составили армаду общей численностью около двух сотен кораблей. Также было собрано шестьдесят тысяч человек и большое количество артиллерии. Этот флот, превосходивший флот Барбароссы, включал пятьдесят больших галеонов современного типа, под квадратными парусами, которые уже преобладали в Новом Свете, но еще не были известны на Средиземном море. Дориа был уверен, что массированная огневая мощь легко подавит менее крупные галеры корсаров и сломит морское господство турок раз и навсегда.

Пока корабли христиан собирались у острова Корфу, Барбаросса, находясь у материковой части Греции, смог занять стратегическую позицию к югу, пройдя укрепленный пролив Превезы (Превезе), вокруг исторического мыса Акциум (Акций) и зашел в удобное укрытие залива Арты, почти со всех сторон окруженного сушей. Адмирал в точности повторил курс, которым за пятнадцать веков до него прошел Октавиан, будущий цезарь Август, готовившийся к разгрому Антония вместе с Клеопатрой в битве при Акциуме. На этой сильной позиции он поджидал Дориа и его армаду, которая в надлежащее время снялась с якоря у Превезы, в устье залива.

У Барбароссы не было намерения выходить со своей безопасной якорной стоянки. Но и Дориа не мог войти в залив дальше мыса Акциум, где его ждал огонь турецких галер. Единственным шансом Дориа войти в контакт с противником было высадить на берег войска и орудия, захватить крепость Превезы и заблокировать устье гавани. Он мог таким образом поймать турецкий флот в ловушку в его собственных водах и обстрелять его с прибрежных высот. Такая операция действительно обсуждалась, но была отвергнута Дориа, который побоялся, что в это время года — уже наступил сентябрь — могли начаться штормовые ветра, которые вынудят флот уйти и оставить сухопутные войска на милость янычар Барбароссы.