Османская империя. Шесть столетий от возвышения до упадка, XIV–ХХ вв.

Мехмед Завоеватель, поставивший себе цель обеспечить полное использование ресурсов своей страны, значительную часть своей неуемной энергии уделил, по рекомендациям западных советников, вопросам развития торговли и финансов. Кроме того, с самого начала своего правления Мехмед посвятил себя делу реорганизации административных управлений, и в особенности казначейства, методы сбора налогов которым были перестроены на эффективных и деловых началах. В подобных практических делах Мехмед превзошел своего отца. В интеллектуальном аспекте он был обязан поблагодарить своего отца за первоклассное образование, правда после не вполне удачного начала. Мехмед свободно владел шестью языками — турецким, греческим, арабским, латынью, персидским и еврейским — и имел, благодаря своим многочисленным наставникам, основательную подготовку в области исламской и греческой литературы, философии и, в меньшей степени, в науках.

Он развил в себе интерес и глубокое уважение к западной культуре — как и к восточной. После захвата Константинополя султан привлек к своему двору многих итальянцев, включая представителей латинской гуманистической школы и специалистов в других областях знаний. Разумеется, его цель была, по крайней мере частично, политической — ему необходимо было обладать знаниями о мире, который он мечтал покорить, по истории и географии Запада, в особенности Апеннинского полуострова, его системах управления, религиозных верованиях, его внутренних противоречиях и дипломатических интригах, вооруженных силах и военной стратегии. Мехмед полагался и на опытных иностранных советников, специалистов в вопросах коммерческой и финансовой политики. С помощью ученых он собрал для своей библиотеки в Серале ряд классических рукописей, на которых основывались его научные занятия, а также работы греков по христианской религии, которые для его удобства были переведены на турецкий язык.

На более поздних этапах своего правления, будучи всегда свободным от запретов ислама на изображения человека, он распространил свое покровительство на западную живопись и скульптуру, и некоторые итальянские художники посетили его двор. Главным среди них был венецианец Джентиле Беллини, который прибыл в 1479 году в ответ на обращенную к дожу просьбу султана прислать ему «хорошего художника». Беллини провел в Стамбуле пятнадцать месяцев, и его принимали с особой благосклонностью. Он написал портреты султана и других важных персон двора. Существует рассказ о том, как Беллини однажды показал султану картину, изображавшую обезглавливание Иоанна Крестителя. Мехмед долгое время размышлял над увиденным, а затем раскритиковал изображение, объяснив на основании личного опыта, что человеческая шея, после того как отрубят голову, выглядит короче и более сморщенной, чем это передал художник. Беллини украсил внутренние апартаменты Сераля рядом фресок и других живописных произведений. Все эти работы Ренессанса были убраны, как «непристойные», после смерти Мехмеда его сыном-иконоборцем Баязидом II, продавшим все картины на открытом рынке. Большинство работ пропало, кроме портрета султана, приобретенного венецианским купцом и спустя века оказавшегося в Национальной галерее в Лондоне. Помимо просьбы прислать из Венеции хорошего художника, Мехмед попросил также прислать и хорошего скульптора, специалиста по бронзе. Точно неизвестно, кто был послан в ответ на его просьбу. Хотя одним из гостей при дворе султана был Констанцо де Феррара, который изготовил для султана медальон.

Но сам Мехмед Завоеватель не был выдающимся деятелем Ренессанса. Он был сувереном средневековой империи, непоколебимо верившим в те традиции ислама, посредством которых он стремился, как святой воин, сохранить Pax Ottomanica на всей территории бывшей ортодоксальной христианской империи. В культурном плане ему был несравненно ближе Восток, чем Запад. Мехмеда всегда привлекала Персия. Его притягивал шиизм, неортодоксальный ислам Персии с его братствами дервишей. Но на практике он был не способен примирить его ереси с более жесткими суннитскими принципами своего собственного ортодоксального исламского государства. Ведь, согласно турецкой пословице, «тот, кто читает персидское, теряет половину своей веры».

Тем не менее Мехмед читал и особое расположение, которое он оказывал персам сначала в интеллектуальной, а затем и в управленческой сфере, вызывало зависть турок. Число персов, живших и писавших в Османской империи под его покровительством, было большим, чем в любое время до или после него. Помимо юристов, большинство из них были поэты, и османские поэты пользовались персидским стихом в качестве модели, преобразовывали его, придавали турецкую форму — особенно великие эпические творения Фирдоуси и лирику Хафиза. Сам Мехмед написал около восьмидесяти поэм на турецком языке — ни одна из них не отличалась особыми достоинствами — и приобрел известность как «рифмующий султан». Он поощрял занятия литературой, ежемесячно выплачивая пособия поэтам и другим мастерам литературного жанра. В то же время он многое делал для продвижения карьеры своих бывших профессоров, людей интеллектуальных и других профессий. Он любил беседы в своем дворце в окружении известных ученых и богословов.

Но в этой обстановке науки прогрессировали сравнительно медленно. Сам Мехмед интересовался астрономией, но главным образом как фоном для астрологии. Он никогда не предпринимал важных шагов, особенно в военном деле, не проконсультировавшись сначала у любимых астрологов при дворе. Дата и даже час события должны были быть точно определены положением планет. Все еще малоразвитой у турок оставалась медицинская наука, и личные медицинские советники султана были по большей части евреями из Италии. Известной личностью среди них был Джакопо де Гаете, который под именем Якуб-паши достиг должности визиря и на протяжении более чем тридцати лет пользовался большим влиянием при дворе султана не только в медицинских, но и в финансовых вопросах и сопровождал султана во всех его военных походах. Венецианцы, постоянно стремившиеся убить Мехмеда, за двадцать лет предприняли через своих агентов не менее четырнадцати попыток отравить его и с этой целью пытались заручиться поддержкой Джакопо, но безуспешно.

Здоровье Мехмеда не было крепким. Повод для тревоги появился в тридцать лет, когда он стал сильно полнеть, результатом чего явились острые проявления наследственного артрита, которые временами делали слишком болезненным пребывание в седле, что было для него привычно во время военных кампаний. Очень любивший хорошо поесть и — в этом отношении он был плохим мусульманином — выпить, султан с годами становился все более тучным. Он страдал от острых приступов подагры и колик, зачастую в течение долгого времени не мог покинуть свой дворец. В последующих поколениях средняя продолжительность жизни османских правителей сократилась. За полтора века только одному из них удалось прожить чуть больше пятидесяти лет. В 1479 году, когда Мехмеду было за сорок, у него появилась опухоль на ноге, озадачившая врачей. К концу следующего года, когда Беллини писал его портрет, султан был явно больным человеком.

Весной 1481 года Мехмед переправился со своей армией в Азию и начал продвижение на юг, ведя кампанию, назначение которой, в соответствии с его привычкой, держалось в секрете. Возможно, он планировал лично возглавить еще один поход на Родос. Или у него имелись планы относительно владений мамлюкского султана в Египте. Но по пути у Мехмеда началось сильное обострение колита, усилившее проявления подагры и артрита, от которых он мучительно страдал. Личный врач султана — перс по национальности — дал ему лекарство, оказавшееся неэффективным и которое, как заявили его недруги, было чрезмерной дозой опиума, предписанной по указанию его сына Баязида. Когда Якуб-паша наконец добрался до постели своего господина, он объявил, что эта доза была фатальной. Ничего нельзя было сделать. Мехмед Завоеватель скончался 4 мая 1481 года, в час полуденной молитвы, в возрасте сорока девяти лет.

«Великий Орел мертв». Так посыльный передал эту новость в Венецианскую республику. Запад мог снова вздохнуть, освобожденный от страха перед Востоком. Он оставался свободным от угроз с этой стороны еще сорок лет. На деле султан Мехмед II, несмотря на большое число военных кампаний, не слишком расширил границы империи. Он потерпел неудачу под Белградом, на Родосе и под Отранто. Тем не менее он утверждал, что стал хозяином двух морей и двух континентов. Как завоеватель, султан Мехмед окончательно закрепил основы великой исламской империи; как государственный деятель, он создал внутри империи структуру нового и прочного исламского государства со своими институтами, традициями и политикой, достойными того, чтобы наследовать имперским цивилизациям классического Рима и христианской Греции. Мехмед на деле был ревностным защитником ортодоксального христианства и уже только за это главное достижение может оцениваться в исторической перспективе как выдающийся монарх Средних веков.

Часть третья. Зенит империи

Глава 11

XVI веку было суждено увидеть величайшего из всех османских султанов, Сулеймана I, известного миру как Сулейман Великолепный, а его собственным подданным как Сулейман Законодатель. Правнуку Мехмеда II предстояло расширить Османскую империю и поднять ее выше, чем помышлял сам Завоеватель. Но пока еще порок братоубийства, присущий Османской династии, после смерти Мехмеда вырвался на свободу, положив начало продолжительному периоду борьбы между двумя его сыновьями, Баязидом II и его младшим братом принцем Джемом.

Султан Баязид, полная противоположность своему отцу, был миролюбивым человеком, вдумчивым ученым, мистиком в убеждениях, строгим в привычках и терпимым во взглядах, не стремившимся к завоеваниям. Современные писатели называли его «соблюдающим законы». Он был первым османским султаном, отказавшимся от практики обязательного личного руководства армиями на поле боя. Джем, напротив, будучи на двенадцать лет моложе, был человеком действия, увлекающимся и романтичным, сильным и храбрым, имеющим вкус к наслаждениям прелестями жизни. Он любил искусство и, живя среди поэтов, сам стал незаурядным поэтом. «В его руке, — писал биограф, — чаша Джамшида заменила печать Соломона, и с ним вместо барабана победы был слышен голос менестрелей».

После смерти Завоевателя Джем немедленно взялся за оружие и заявил свои претензии на трон, к чему благосклонно относился его отец. Однако порядок престолонаследия у османов постепенно стал зависеть от власти янычар, а они предпочли Баязида, как более явно выражающего традиции гази. Пользуясь поддержкой некоторых чиновников и народа, янычары резко выступили против последнего великого визиря Завоевателя, Караманлы Мехмед-паши, и его политики. Джем, который поддерживал его, был губернатором Карамана со столицей в Конье, расположенной ближе к Стамбулу, чем Амасья, где губернатором был Баязид. Но Баязид, при поддержке оппозиции, сумел первым достичь столицы. Здесь он обещал янычарам требуемые ими дары и уступки и таким образом гарантировал свое восхождение на трон.

Янычары, ожидая прибытия Баязида, захватили контроль над столицей и, сговорившись с некоторыми придворными, умертвили великого визиря, после чего пронесли его голову на копье по улицам города. Затем они перехватили и посадили на колья эмиссаров, которых визирь направил к Джему. В благодарность Баязид дал обещание отказаться от непопулярной практики девальвации денег, проводимой его отцом, и вернуть земли, которые тот отделил под фьефы, их частным владельцам и религиозным учреждениям. В общем, Баязид был склонен изменить политику отца и вернуться к политике деда — Мурада II.

Однако Джем был боец и не хотел сдаваться. Подняв знамя восстания против Баязида, при поддержке войска Карамана и туркоманских племен Тавра, он захватил Бурсу, где провозгласил себя султаном. В Бурсе Джем отчеканил собственные монеты, заставил читать публичную молитву в свою честь и правил восемнадцать дней. Он предложил своему брату разделить империю между ними, так чтобы Баязид правил в Европе, а Джем — в Азии. Но войска Баязида выступили против Джема под командованием Гедика Ахмед-паши, лучшего командира его отца и героя янычар, который ради этой цели отменил возобновление своей кампании против Италии из Албании.

Он нанес поражение Джему в двух последовательных кампаниях, всякий раз упуская возможность взять его в плен, но все же вынудил его удалиться в изгнание. Сначала Джем бежал от османов на территорию мамлюков, через Алеппо, Дамаск и Иерусалим в Каир, где его гостеприимно встретил и оказал покровительство Каитбай, мамлюкский султан Египта. Оттуда Джем совершил паломничество к святым местам Мекки и Медины. Вернувшись с помощью своего покровителя в Анатолию, он опять собрал вокруг себя сторонников в Карамане, но был вновь разбит, когда армия покинула его перед Ангорой. Ему пришлось бежать в Киликию.

Баязид, заняв примиренческую позицию, предложил Джему значительные доходы государства Караман, которым тот управлял, если брат добровольно удалится в Иерусалим. «Империя, — утверждал Баязид, — это невеста, которая не может быть поделена между соперниками». Но Джем предпочел искать покровительства у рыцарей ордена святого Иоанна Иерусалимского, госпитальеров на Родосе, где его принял с императорскими почестями Великий магистр д’Обюссон. Позднее был подписан договор, согласно которому Баязид выплачивал рыцарям ордена ежегодную сумму сорок пять тысяч золотых монет, столь долго, сколько его брат будет находиться под их опекой.

Хотя Джем вначале не полностью осознавал это, забота рыцарей о нем по существу была политической по своим мотивам. В руках христианского мира он был драгоценным заложником против османской агрессии. Его покровители, сначала во Франции, а затем в Ватикане и Риме, были на самом деле его тюремщиками, желавшими его использовать, выжидающими подходящего момента, чтобы спустить этого «брата Турка» с цепи на своего, теперь уже общего страшного врага. Он явился, чтобы быть использованным в качестве пешки в дипломатических интригах соперничавших христианских правителей. В конце концов он внезапно скончался в Неаполе, возможно отравленный, во что многие не без основания верили, папой Борджиа, назло королю франков и с молчаливого согласия его брата султана, который мог при необходимости сослаться на закон о братоубийстве как на правовое обоснование любого подобного преступления.

При всех своих миролюбивых намерениях Баязид, как до, так и после смерти Джема, оказался втянутым в маневры европейской дипломатии. В практику европейских государств вошло использование друг против друга в Италии угрозы османской поддержки. Османская империя была теперь фактором, с которым следовало считаться не только на суше, но и на Средиземном море. Баязид, исполненный решимости положить конец всем авантюрам крестоносцев, продолжал наращивать турецкий флот, как это вначале делал его отец. Стремясь с помощью программы массового строительства кораблей достичь господства своего флота на Средиземном море, он использовал флот для возобновления войны с Венецией, когда его наземные и морские силы последовательно овладели Лепанто, Модоном, Короном и Наварино в Греции. Баязид предложил помощь Милану и Неаполю, от монарха которых надеялся добиться уступки Отранто. Но пока Баязид не решился пересечь Адриатику, поскольку Венеция могла рассчитывать на военно-морскую поддержку французов, испанцев и португальцев.

В 1503 году между султаном, венецианцами и этими различными союзниками был подписан мирный договор, который главным образом подтвердил существующий статус-кво. Но война снизила морскую мощь Венеции к выгоде турецкого флота, который после этого стал осуществлять активные рейды не только на восточные, но и на западные берега Средиземноморья. Здесь их приветствовали, как «морских гази», мусульмане Испании и Северной Африки. В то же время Баязид в больших масштабах поощрял торговую и экономическую экспансию своей империи, выгодно торгуя с купцами итальянских государств и поощряя иммиграцию в свои владения новых групп евреев, которых в конце XV века изгоняли из Испании.

В это времен у турок возникли проблемы в Азии с туркоманскими кочевниками — беспокойными племенами, которые с незапамятных времен скитались по пограничным областям Анатолии. Теперь они, благодаря подстрекательству из-за сирийской и персидской границ, постоянно бунтовали против центральной власти. В ходе шести последовательных ежегодных военных операций османы сражались за господство над ними против сил мамлюкского султана в Сирии, и мир был достигнут только ценой османских пограничных уступок мамлюкам.

Недовольство туркоманов возникло из-за введения по мере развития империи власти централизованной администрации, которая стремилась установить над ними контроль и обложить налогом, ограничив их прежнюю племенную автономию и защищая оседлое сельскохозяйственное население от их разрушительных набегов. Носившие красные шапки и известные с тех пор как кызылбаши, или «красноголовые», они были религиозными еретиками. В пограничных регионах Персии их всячески поддерживало духовное и политическое руководство Исмаила, нового правителя, который в 1502 году провозгласил себя персидским шахом. Унаследовав амбиции Узун-Гасана и племенные связи «белобаранных», Исмаил последовал его примеру, ища союза с Венецией, и сам возглавлял набеги на османскую территорию. Тем временем мятежные силы кызылбашей, действуя от его имени, дошли до стен Бурсы, где в сражении погиб великий визирь Баязида Али-паша. Исмаил утверждал, что является прямым потомком Пророка по линии зятя Мухаммеда — Али, и провозгласил официальной религией государства шиизм — ветвь ислама, которая поддерживала законность претензий Али на халифат и к которой (с ее мистицизмом и созерцательностью) народ Персии был особенно привязан. В отличие от шиизма суннитский ислам, который поддерживал претензии рода Омейядов и который был господствующей верой исламского общества, с тех пор стал именоваться ортодоксальным.

Исмаил приобрел известность как великий суфи, а его неортодоксальные верования завоевали широкую поддержку во всей Восточной и Южной Анатолии. Сам Баязид, склонный к мистике, продемонстрировал некоторую симпатию к философским доктринам суфизма. Но ему пришлось отказаться от него, когда суфизм стал использоваться иностранным монархом в качестве инструмента политической подрывной деятельности в его собственных границах. Османские армии выступили против Исмаила, хотя и не вынудили его принять сражение. Но его приход к власти не мог не стать причиной нового конфликта в Османской династии, на этот раз имеющего религиозный характер. Из троих остававшихся в живых сыновей султана — все они управляли провинциями — младший, Селим, был самым энергичным и воинственным, не похожим на отца, но напоминающим деда, Завоевателя. Любимцем Баязида был его второй сын, Ахмед, таланты которого лежали скорее в области управления.

Селим, знавший, что здоровье Баязида слабое, и исполненный решимости претендовать на трон, нанес визит в Стамбул, где заручился поддержкой янычар, ныне недовольных военной бездеятельностью Баязида и вытекающей из этого невозможностью для них пользоваться материальными плодами завоеваний. Однако пока еще Баязид оказался в состоянии помешать младшему сыну и продолжал при поддержке чиновников действовать в пользу Ахмеда. Селим бежал в Крым, где губернатором был его сын Сулейман, будущий великий султан. Здесь он собрал новую армию, обошел с севера Черное море и захватил Адрианополь. Тем временем Ахмед в Анатолии стал еретиком, облачился в красную шапку кызылбашей и собрал войско, чтобы взять Бурсу. Тем самым он пожертвовал поддержкой отца. Селим, договорившись с янычарами, направился с отрядом к Стамбулу, и там Баязид согласился отречься от престола в его пользу. После передачи младшему сыну имперского скипетра смещенный султан попросил разрешения удалиться на родину, в Димотику, но скончался по пути, возможно, был отравлен по приказу сына.

Так началось правление Селима I, Селима Явуза, или Беспощадного, как его стали называть. Его первым действием после восшествия на трон было удушение с помощью шнурка двоих его братьев. Он расширил принцип братоубийства, распространив его также на пятерых своих племянников-сирот, мальчиков пяти лет от роду и старше. Они все были задушены с помощью шнурка, а Селим слушал их крики, находясь в соседней комнате. Обеспечив таким чудовищным методом себе полную власть дома, Селим направил вооруженные силы на восток — в Азию, на какое-то время оставив Европу в покое.

Религиозный и фанатичный в своих побуждениях, новый султан стал делать все возможное для искоренения в своей империи ереси шиизма. Его главным врагом был ее носитель, персидский шах Исмаил. Прежде чем начать против него священную войну, Селим отдал приказ уничтожить около сорока тысяч религиозных последователей Исмаила в Анатолии — деяние сравнимое с современной ему резней в Варфоломеевскую ночь в христианской Европе. За такую борьбу с шиизмом он получил имя Справедливого.

Объявляя свою грядущую кампанию борьбой гази с еретиками, Селим адресовал шаху ряд провокационных и язвительных посланий. Исмаил не поддался на провокацию, предложив поддерживать мирные отношения. Когда Селим и его войска выступили на врага, Исмаил отошел за свои границы, проводя политику выжженной земли, но в конце концов был вынужден дать бой в долине Чалдырана, в котором успех был на стороне Селима. Султан захватил Тебриз, перебил пленных, но отправил в Стамбул несколько тысяч ремесленников и мастеров, которыми город славился, чтобы там они могли заниматься своим ремеслом и обогащать архитектуру османов. В последующих кампаниях Селим оккупировал различные города и территории и в итоге аннексировал высокогорное плато Восточной Анатолии, обеспечив Османскую империю природным стратегическим бастионом против любых вторжений с востока и тем самым кардинально изменив баланс сил в Азии.

В качестве экономического оружия против Персии Селим запретил торговлю шелком, главным экспортным товаром страны, дававшим основную часть выручки серебром и золотом, и выслал на Балканы персидских торговцев шелком в Бурсе. Действуя в том же духе экономической войны, он позже попытался приостановить мамлюкскую торговлю черкесскими рабами с Кавказа.

Одержав победу над Персией, Селим в 1516 году бросил свои силы на мамлюков. До этого времени мамлюки полагались на поддержку османов, с одной стороны, против угрозы со стороны Исмаила, а с другой стороны, на море, против угрозы португальцев в их тылу, возникшей после африканских и индийских плаваний Васко да Гамы. Чтобы достойно ответить на угрозу со стороны португальцев, мамлюкам нужен был от турок лес и другие материалы для строительства кораблей, а также черный порох и оружие.

Но теперь, когда войска Селима приближались к пограничным районам Сирии, престарелый султан мамлюков Кансух аль-Гаури больше не мог позволить себе оставаться нейтральным и направил войско из Египта на север. Это спровоцировало Селима возглавить наступление на Алеппо и наголову разбить войско мамлюков перед городом — при этом султан аль-Гаури был убит. После этого он захватил Дамаск, Бейрут и Газу, в Палестине. Здесь он совершил паломничество к могилам Пророков и к скале Авраама в Иерусалиме.

Во всех завоеванных городах были назначены османские губернаторы. Они обращались с правителями Ливана как с ничтожными вассалами, вели себя более или менее терпимо с евреями и христианами и снизили платы и сборы для паломников в Иерусалим. Селим был более терпимым к христианам, чем к мусульманским еретикам.

На границах Египта султан сделал остановку. В его руках теперь находился ортодоксальный аббасидский халиф Аль-Мутаваккил, который сопровождал армию потерпевшего поражение султана мамлюков. С ним Селим обращался с бдительным почтением. Он написал Туман-бею, преемнику Аль-Гаури в Каире, послание, заявив, что халиф и его судьи поклялись ему, османскому султану, в верности, следовательно, теперь он является законным султаном всех владений мамлюков. Однако он был готов к тому, чтобы оставить мамлюка губернатором в Каире, вассалом, уплачивающим Стамбулу дань.

Когда Туман-бей отказался сдаться и демонстративно провозгласил султаном мамлюков себя, Селим со своей армией пересек Синайскую пустыню. После успешной пробы сил он направил халифа с армией в Каир, обещая, в отличие от его правителей, доброжелательно обращаться с народом Египта и надеясь таким путем успокоить его страхи. На следующий день в честь Селима была прочитана пятничная молитва, что означало конец режима мамлюков. После нескольких дней борьбы в Каире и окрестностях Туман-бей был разбит в сражении вблизи пирамид и повешен на городских воротах, традиционно служивших виселицей.

Селим провел в Каире около шести месяцев, планируя будущее Египта в качестве государства-данника. Осенью 1517 года, оставив генерал-губернатора, он начал вывод армии обратно в Стамбул. Тем временем халиф был заранее выслан вперед, чтобы находиться при дворе, и, в общем, управление халифатом теперь передавалось турецким султанам. Более реальное значение имели перемещение в Стамбул знамени и плаща Пророка, реликвий, обладание которыми символизировало статус султанов как защитников святых мест Мекки и Медины и путей пилигримов в Хиджасе, а следовательно, и ислама в целом. Сулим теперь мог претендовать на роль главы исламского мира, как это делали до него султаны-мамлюки. Поскольку он был самым могущественным сувереном мусульманского мира, все остальные правители теперь, по крайней мере теоретически, считались подчиненными его неоспоримой власти.

Двумя годами позже Селим скончался в муках от рака, в деревне, расположенной по дороге в Адрианополь, заметив чуть раньше, что больше он никуда поехать не сможет. Крупный мужчина со свирепым выражением лица, неистовый по характеру, горящими глазами и холерическим темпераментом, Селим не обладал уважением к человеческой жизни. Рассказов о его импульсивной жестокости великое множество. Говорят, что одним из его самых ранних публичных деяний было убийство ударом меча провинциального губернатора, который вслед за уступками, сделанными султаном янычарам, поторопился потребовать увеличить свой доход. Селим всегда был готов отдать приказ своим немым слугам убить на месте любого человека, осмелившегося возразить или как-то иначе вызвать его неудовольствие.

По этой причине жизни и карьеры его великих визирей были недолгими. Семеро из них были обезглавлены по его приказу вместе с другими чиновниками и военачальниками. Фраза «Чтоб тебе быть визирем Селима» вошла в обиход на турецком жаргоне как проклятие: «Порази тебя смерть!» В качестве меры предосторожности визири выработали разумную привычку брать с собой, когда их вызывали к султану, свои завещания. Один из них рискнул игриво попросить своего господина о неком предварительном уведомлении — когда ему следует ожидать смерти, чтобы успеть привести в порядок свои дела. На это Селим ответил, громко смеясь: «Я уже некоторое время думал, чтобы убить тебя, но у меня сейчас нет никого подходящего на твое место; в противном случае я бы тут же сделал это».

Несмотря на подобные опасности, в желающих занять высшие посты недостатка не было. Ибо вознаграждения были столь же велики, как и риск. Более того, жизнь при дворе Селима была полна событий и возбуждала множеством возможностей для безрассудства и безудержного веселья. Жестокости султана, типичные для духа того времени, компенсировались грубыми удовольствиями, контрастируя с холодной, расчетливой жестокостью его деда Завоевателя. Ибо, несмотря на свое варварство, Селим был также человеком парадоксально высокой культуры, влюбленным в литературу и наделенным талантом к поэзии. Он написал книгу од на персидском языке и щедро покровительствовал ученым людям, беря с собой в военные кампании бардов и историков, чтобы записывать происходящие события и воспевать подвиги османов.

Сверх всего, он был великим воином. Уравняв своими имперскими захватами в исламской Азии завоевания своего деда и его предшественников в христианской Европе, Селим менее чем спустя десятилетие удвоил размеры Османской империи. Ко времени его смерти она простиралась от берегов Дуная до берегов Нила, от Адриатики до Индийского океана. Таким, раскинувшимся далеко на два континента, было теперь имперское наследие его сына Сулеймана.

Глава 12

Появление в 1520 году у Османского султаната нового главы — Сулеймана совпало с поворотным моментом в истории европейской цивилизации. Мрак позднего Средневековья с его отмиравшими феодальными институтами уступал место золотому свету Ренессанса. Зрелые, цивилизованные государства набирали силу под властью молодых суверенов, обладавших выдающимися способностями. XVI век был веком Карла V и империи Габсбургов; Франциска I и дома Валуа во Франции; Генриха VIII и Тюдоров в Англии. Этим трем могущественным монархам теперь противостоял «второй Соломон», двадцатишестилетний султан Сулейман.

На Западе ему предстояло стать составной частью христианского баланса сил. На исламском Востоке Сулейману были предсказаны великие свершения. Десятый османский султан, правивший в начале X века хиджры, он был в глазах мусульман живым олицетворением благословенного числа десять — числа пальцев на руках и ногах человека; десяти чувств и десяти частей Корана и его вариантов; десяти заповедей Пятикнижия; десяти учеников Пророка, десяти небес исламского рая и десяти духов-хранителей, живущих в них. Восточная традиция утверждает, что в начале каждого века появляется великий человек, предназначенный для того, чтобы «взять его за рога», управлять им и стать его воплощением. Такой человек явился в лице Сулеймана — «самого совершенного из числа совершенных», следовательно, ангела небес.

После падения Константинополя и последующих завоеваний Мехмеда западные державы были вынуждены сделать серьезные выводы из продвижения турок-османов. Видя в нем постоянный источник для беспокойства, они готовились противостоять этому наступлению не только военными средствами, но и дипломатическими действиями. Угроза турецкой интервенции, слух о секретном альянсе турок служили полезным орудием дипломатии среди итальянских государств. В этот период религиозного брожения встречались люди, верившие, что турецкое вторжение станет Божьим наказанием за грехи Европы; существовали места, где «турецкие колокола» призывали верующих каждый день к покаянию и молитве. Легенды крестоносцев гласили, что турки-завоеватели дойдут до священного города Кельна, но здесь их вторжение будет отражено великой победой христианского императора — не папы — и их армии будут отброшены за Иерусалим. Когда Карл V стал императором Священной Римской империи, он был всенародно провозглашен, в этом контексте, защитником христианства.

Имперские владения Карла, благодаря сочетанию благоразумных браков и удачных смертей, простирались от Балтики до Средиземного моря, от Нидерландов, через Германию и Австрию, до Испании. Они включали также королевства Неаполя и Сицилии и плацдармы в Мексике и Перу. На унаследованных им австрийских землях за Альпами Карл столкнулся с реальной угрозой со стороны турок-османов, которая теперь, при Сулеймане, еще более возросла.

Хотя он понимал эту опасность, в это время ближайшим и самым активным врагом Карла был Франциск I из Франции, его соперник, потерпевший поражение в выборах претендента на мантию императора Священной Римской империи, с которым он вступил в войну вскоре после восхождения Сулеймана на престол. Честолюбивой мечтой Карла было объединение в Священную Римскую империю всего западного христианского мира под властью Габсбургов. Но Франция оставалась препятствием на пути осуществления мечты о европейских завоеваниях. Она разделяла его германские и испанские владения от его владений в Испании, мешала его замыслам в Северной Италии, где два монарха вели непрекращающиеся пограничные споры, и угрожала морским коммуникациям, от которых зависели его военная безопасность и процветание торговли. Таков был конфликт, разделявший две главные христианские державы, который часто превращал «неверных» из общего врага в потенциального и желанного союзника.

Это и предстояло обнаружить Франциску. Изначально проповедуя великий папский Крестовый поход против турок, он довольно скоро начал искать их поддержки, поскольку они имели общего врага в лице империи Габсбургов. Франциск делал это тайно и двулично, выковывая на основе их соответствующих политических интересов «святотатственный союз Лилии и Полумесяца», который он сначала скрывал от христианского мира, но который в конечном итоге просуществовал, с перерывами и превратностями, почти три сотни лет. Сулейман в нескольких случаях субсидировал Франциска. В 1533 году он послал ему сто тысяч золотых, чтобы помочь создать коалицию с участием английских и германских правителей против Карла. Двумя годами позже Франциск потребовал сумму в миллион дукатов. Венецианскому послу он признался, что видит в Османской империи единственную силу, гарантирующую общее существование европейских государств в противовес императору Габсбургу.

Когда Карл обвинил Франциска в промусульманских симпатиях, тот открыто пообещал присоединиться к Крестовому походу и сразу попытался оправдаться перед султаном через своего посланника в Стамбуле. Пояснения удовлетворили проницательного султана, который отлично понимал потребность французов в союзе с османами, да и сам стал полагаться на этот союз, как существенный элемент структуры своей внешней политики.

Таким образом, Сулейману в Европе XVI века была отведена уравновешивающая роль, которая усиливала в дипломатическом и военном отношении могущество и престиж Османской империи.

Как следовало растущей мировой державе, османы создали службу разведки для постоянного информирования властей о событиях и тенденциях в Западной Европе. Их главными информаторами были венецианцы, которые, несмотря на упадок как великой державы, на протяжении века постоянно участвовали в основных событиях и имели дипломатического представителя при дворе султана. Аналогичным образом они сообщали Западу о характере и деятельности Сулеймана.

Раннее описание нового султана дал венецианский посланник Бартоломео Контарини через несколько недель после его восхождения на трон: «Ему двадцать пять лет, он высокий, но жилистый, с приятным цветом лица. Его шея немного длиннее, чем обычно, лицо тонкое, нос орлиный. У него пробиваются усы и небольшая бородка; тем не менее у него приятная наружность, хотя кожа несколько бледна. Говорят, что он мудрый повелитель, любящий учиться, и все люди ждут хорошего от его правления».

Получивший образование в дворцовой школе в Стамбуле, Сулейман большую часть своей юности был знаком с цивилизованными принципами и занятиями двора, жители Стамбула и Эдирне (Адрианополя) относились к нему с уважением и приязнью.

Сулейман получил также хорошую подготовку в административных делах, будучи юным бейлербеем, или губернатором, трех разных провинций. Он, таким образом, стал государственным деятелем, сочетавшим в себе знания с практическим опытом, человеком действия, остававшимся человеком культурным и тактичным, достойным эпохи Ренессанса, в которой он был рожден. И наконец, Сулейман имел искренние религиозные убеждения, которые сформировали в нем дух доброты и терпимости, без следа отцовского фанатизма. Его вдохновляла собственная роль Предводителя правоверных. Следуя традициям своих предков-гази, он был воином Аллаха, обязанным с самого начала своего правления доказать свою военную мощь по сравнению с силой христиан. Он стремился с помощью имперских завоеваний достичь на Западе того же, что его отцу, Селиму, удалось добиться на Востоке.

В западном направлении его экспансионистские горизонты раскинулись шире, чем даже у Мехмеда Завоевателя. Тщательно изучив историю Александра Великого, Сулейман стал вынашивать честолюбивую идею объединить, как это хотел сделать Искандер, земли и народы Востока и Запада. Причем в стремлении к аналогичной мировой империи он продвинулся гораздо дальше современной османской окраины в Восточной Европе, прямо в имперское сердце самой Центральной Европы.

Здесь он был полон решимости встретиться лицом к лицу с императором Карлом, нанести ему поражение, оккупировать территории и даже затмить его как Повелителя века. Двумя предварительными оперативными территориями, соответственно на суше и на море, стали для него королевство Венгрия, щит центральных владений Габсбургов, и Средиземное море с его христианскими островами и берегами Испании и Северной Африки. Его ближайшими целями были те, которых не смог достичь Мехмед Завоеватель, — город Белград и остров Родос.

В погоне за первой целью он мог воспользоваться преимуществом нынешней слабости Венгрии как звена в цепи оборонительных позиций Габсбургов. В короткой и решительной кампании он окружил Белград, затем обстрелял его из тяжелой артиллерии с острова на Дунае. «Враги, — записал он в дневнике, — отказались от обороны города и подожгли его; они отступили в цитадель». Взрывы мин, подведенных под стены, предопределили сдачу гарнизона, который не получил никакой помощи от венгерского правительства. Оставив в Белграде гарнизон янычар, Сулейман с триумфом вернулся в Стамбул, уверенный, что венгерские равнины и бассейн верховьев Дуная теперь открыты для османских войск. Тем не менее, занятый множеством других дел, султан смог возобновить вторжение только спустя четыре года.

Его внимание в это время переключилось с Центральной Европы на Восточное Средиземноморье. Здесь, на морских путях между Стамбулом и новыми турецкими территориями Египта и Сирии, лежал надежно укрепленный аванпост христианства, остров Родос. Рыцари-госпитальеры из ордена святого Иоанна Иерусалимского, умелые и грозные мореходы и воины, известные туркам как «профессиональные головорезы и пираты», теперь постоянно угрожали османской торговле с Александрией. Они перехватывали турецкие грузовые суда, везущие лесоматериалы и другие товары в Египет, и паломников по пути в Мекку через Суэц, препятствовали операциям собственных корсаров султана, поддерживали восстание против османских властей в Сирии.

И Сулейман решил во что бы то ни стало захватить Родос. С этой целью он направил на юг армаду из почти четырехсот кораблей, а сам повел армию в сто тысяч человек по суше через Малую Азию к месту на побережье напротив острова.

У рыцарей был новый Великий магистр, Вильер де Л’Иль-Адам, человек действия, решительный и мужественный, полностью преданный — в воинственном духе — христианской вере. На ультиматум султана, содержавший привычное предложение мира, которое согласно коранической традиции должно было предшествовать атаке, Великий магистр ответил только активизацией планов укрепления обороны крепости, стены которой были дополнительно усилены после предыдущей осады Мехмедом Завоевателем.

Гарнизон крепости в последнее время получил подкрепление отрядами от разных командиров ордена в Европе и теперь насчитывал по меньшей мере семьсот рыцарей. Это был самый крупный гарнизон из когда-либо собиравшихся на Родосе. Дополнительно Великий магистр сумел, вопреки нейтралитету Венеции, доставить с Крита пятьсот лучников, которые высадились на берег под видом носильщиков и палубных матросов с судов, нагруженных бочонками критского вина и другим нужным провиантом.

Но поскольку это была осада, решающим видом оружия была артиллерия. Турки славились своим мастерством в инженерном деле, и их артиллерия считалась одной из лучших в мире. Они особенно преуспели в искусстве организации и поддержания непрерывного планомерного наступления против укрепленных позиций. Более того, на Родосе Сулейман намеревался дополнить обстрел массовой установкой мин из дымного пороха. Скорее это, чем артиллерийский огонь, должно было стать основным тактическим оружием.

Турки, когда был собран их флот, высадили на остров инженеров, которые в течение месяца разведывали подходящие места для батарей. В конце июля 1522 года подошли главные силы султана, состоявшие из пяти армейских корпусов, которые заняли заранее подготовленные позиции под стенами крепости, образуя полумесяц вокруг пяти бастионов рыцарей из Франции и Германии, Оверни, Кастилии и Арагона, Англии, Прованса и Италии. Так они окружили крепость от моря до моря. На следующий день начался сильный обстрел. Он продолжался в течение месяца в условиях встречного артобстрела, который вскоре рассеял все надежды султана на быстрый захват крепости штурмом.

Однако это, в сущности, было лишь прелюдией к главной операции по минированию крепости. Она включала рытье саперами невидимых сверху подкопов в каменистой почве, по которым батареи можно было продвинуть ближе к стенам, и расстановку мин в стенах и под ними. Это был постепенный подземный подход, редко применявшийся в осадных войнах до этого времени. Наиболее неблагодарная и опасная работа по рытью подкопов пала на «расходную» часть войск султана, состоявшую в основном из крестьян христианского происхождения из таких подвластных ему провинций, как Босния, Болгария и Валахия.

Только в начале сентября удалось продвинуть необходимые силы вплотную к стенам, чтобы начать вести подкопы. Вскоре большая часть крепостной ограды вала была пронизана почти пятьюдесятью подкопами, идущими в разных направлениях. Однако рыцари заручились содействием итальянского специалиста по минам из венецианцев по имени Мартинегро, и он также вел подкопы. Вскоре Мартинегро создал собственный подземный лабиринт тоннелей, перекрещивавшихся с турецкими и контактировавших с ними в разных точках. При этом часто расстояние между ними было немногим больше, чем толщина доски. Он имел свою сеть подслушивания, оборудованную миноискателями собственного изобретения — барабанами из пергамента, которые отражали звуки и сигнализировали о любом ударе вражеской кирки, и команду родосцев, которых обучил пользоваться ими. Также Мартинегро устанавливал контрмины и «вентилировал» обнаруженные мины путем бурения спиральных отдушин, чтобы погасить силу взрыва.

Серия атак, дорого обходившихся туркам, достигла наивысшего накала на рассвете 24 сентября, во время решающего общего штурма, которому накануне вечером предшествовало несколько взрывов вновь установленных мин. Возглавили штурм четырех бастионов, под прикрытием завесы черного дыма от артобстрела, янычары, водрузившие в нескольких местах свои знамена. Но после шести часов сражения, столь же фанатичного, как и любая другая схватка в истории войн между христианами и мусульманами, наступавшие были отброшены, потеряв несколько тысяч человек. В следующие два месяца султан не стал рисковать и устраивать новые штурмы, а ограничился операциями по минированию, которые все глубже проникали под город и сопровождались, если достигали успеха, менее успешными местными атаками. Моральный дух турецких войск был низким, к тому же приближалась зима.

Но и рыцари пребывали в унынии. Их потери, хотя и вдесятеро меньше, чем у турок, были достаточно тяжелыми в соотношении к их численности. Сокращалось количество боеприпасов и запасы продовольствия. Более того, среди защитников нашлись и те, кто предпочел бы сдаться. Они вполне обоснованно доказывали, что Родосу повезло продержаться так долго после падения Константинополя, что христианские державы Европы теперь уже никогда не разрешат свои противоречия и не объединятся, чтобы прийти на помощь Родосу. Также они вели речь о том, что Османская империя после завоевания Египта стала единственной полновластной исламской державой в Восточном Средиземноморье, равной которой нет и не предвидится; ее морская мощь быстро растет, а современная артиллерия настолько сильна, что ей невозможно противостоять. Учитывая вышеизложенное, почетное перемирие с османами дало бы рыцарям надежду на жизнь для выполнения их миссии — поиска новых миров для завоеваний и обращения в христианскую веру. Но де Л’Иль-Адам был крестоносцем-романтиком старой школы святого Людовика, готовым пожертвовать всем, сопротивляясь до смерти, которая озарила бы светом путь всему христианскому миру к триумфальному последнему Крестовому походу против «неверных» — турок.

После возобновления общего штурма, который провалился, султан 10 декабря поднял белый флаг на башне церкви, располагавшейся вне городских стен, приглашая обсудить условия почетной сдачи. Но Великий магистр созвал совет: рыцари, в свою очередь, тоже подняли белый флаг, и было объявлено трехдневное перемирие. Переданные рыцарям предложения Сулеймана включали: разрешение рыцарям и желающим того жителям крепости покинуть ее с имуществом, которое они смогут унести. Тем, кто предпочел бы остаться, гарантировалось сохранение их домов и имущества без каких-либо посягательств, полная религиозная свобода и пятилетнее освобождение от дани. После горячих дебатов большинство совета согласилось, что «Богу было бы более угодно просить о мире и сохранить жизни простых людей, женщин и детей». Великий магистр все-таки настаивал на продолжении сопротивления. Но гарнизон был на пределе сил, и жители угрожали восстанием.

И на Рождество, после осады, длившейся 145 дней, капитуляция Родоса была подписана, султан подтвердил свои обещания и в дополнение предложил корабли для отплытия жителей. Был произведен обмен заложниками, и небольшой отряд в высшей степени дисциплинированных янычар был послан в город. Султан скрупулезно соблюдал согласованные условия, которые были нарушены лишь однажды, без его ведома. Небольшой отряд наемников вышел из повиновения, вырвался на улицы и совершил ряд зверств, прежде чем их удалось вновь призвать к порядку.

После церемониального вступления турецких войск в город Великий магистр исполнил формальности официальной сдачи султану, который отнесся к нему с большим почтением. 1 января 1523 года де Л’Иль-Адам навсегда покинул Родос, выйдя из города вместе со своими сторонниками со знаменами в руках. Потерпев кораблекрушение во время шторма вблизи Крита, они потеряли многое из оставшегося имущества, но смогли продолжать свое путешествие до Сицилии и Рима. На протяжении пяти лет у рыцарей не было пристанища. Наконец им дали приют на Мальте, где им снова пришлось сразиться с турками. Их уход с Родоса стал ударом для христианского мира. Он ликвидировал последнюю серьезную угрозу для турецких военно-морских сил в Эгейском море и Восточном Средиземноморье.

Глава 13

Утвердив превосходство своего оружия в двух успешных кампаниях, юный Сулейман предпочел почивать на лаврах в течение трех летних сезонов, прежде чем приступить к третьей. Он занялся усовершенствованиями внутренней организации правительства: впервые после восхождения на престол посетил Адрианополь, где предался охотничьим забавам, затем озаботился египетским кризисом, где восстание турецкого губернатора Ахмед-паши, отказавшегося от своей верности султану, следовало подавить силой оружия. Командование войсками он доверил своему великому визирю Ибрагим-паше, который отбыл в Каир, чтобы восстановить порядок и реорганизовать администрацию провинции.

Но по возвращении из Эдирне в Стамбул султан столкнулся с бунтом янычар. Эти воинственные привилегированные пехотинцы рассчитывали на ежегодные военные кампании, чтобы не только удовлетворить свою жажду боя, но и обеспечить себе традиционные доходы от грабежей. Они негодовали по поводу затянувшегося бездействия султана. Янычары явно становились ощутимо более могущественными и отлично понимали это, поскольку теперь они составляли уже четверть постоянной армии султана. В военное время они были, как правило, преданными и верными слугами господина, хотя могли и не подчиниться его приказам, запрещающим разграбление захваченных городов, и при случае ограничивали его завоевания, протестуя против чрезмерно напряженных кампаний. Но в мирное время, изнывая от бездействия, не ощущая жесткой дисциплины, а наоборот, пребывая в относительной праздности, янычары становились по-настоящему опасными, особенно в периоды между смертью одного султана и восшествием на трон другого, которые они считали временем вольницы.

Весной 1525 года они начали мятеж, грабя таможни, еврейский квартал, дома высших чиновников и знати. Группа янычар даже ворвалась в апартаменты султана, который, говорят, убил троих собственной рукой, но был вынужден удалиться, когда остальные стали угрожать его жизни, наставив на него луки. Мятеж был подавлен с помощью казни их аги и нескольких офицеров, подозревавшихся в соучастии, а другие офицеры были уволены со своих постов. Солдаты были успокоены денежными выплатами, изрядно опустошившими османскую казну, и перспективой кампании в следующем году. Ибрагим-паша был отозван из Египта и назначен главнокомандующим вооруженными силами империи, став в армии вторым после султана. Армия собиралась для второго вторжения в Венгрию. Захват Белграда открывал для этого путь вверх по Дунаю.

Ибрагим-паша — одна из самых блестящих и могущественных фигур правления Сулеймана. Ему как раз исполнился тридцать один год. По происхождению он был греком из христиан, сыном моряка из Парги, что в Ионическом море. Он родился в том же году — и даже, по его утверждению, на той же неделе, — что и Сулейман. Захваченный еще ребенком турецкими корсарами, Ибрагим был продан в рабство вдове в Магнесии, которая дала ему хорошее образование и научила игре на музыкальных инструментах. В какой-то момент, в пору своей юности, он встретил Сулеймана, в то время наследника трона и губернатора Магнесии, который был очарован им и его талантами и сделал его своей собственностью. Ибрагим стал одним из личных пажей Сулеймана, затем его доверенным лицом и фаворитом.

После восхождения Сулеймана на трон молодой человек был назначен сначала на пост старшего сокольничего, затем последовательно занимал ряд постов при императорском дворе. Ибрагим сумел установить со своим хозяином необычайно тесные дружественные отношения, он ночевал в покоях Сулеймана, обедал с ним за одним столом, делил с ним досуг, обменивался записками через немых слуг. Сулейман, человек замкнутый по натуре, необщительный, молчаливый и склонный к проявлениям меланхолии, нуждался именно в таком доверительном друге, который сумел бы «выманить» его из внутреннего мира и с пониманием отнестись к его планам и идеям как суверена.

Под его покровительством Ибрагима женили, с подчеркнутой помпой и великолепием, на девушке, которую считали одной из сестер султана. Восхождение Ибрагима к власти было настолько стремительным, что вызвало даже у него самого некоторую тревогу. Будучи прекрасно осведомленным о причудливых судьбах чиновников при османском дворе, Ибрагим однажды зашел так далеко, что стал умолять Сулеймана не ставить его на слишком высокий пост, поскольку падение будет для него крахом. Говорят, в ответ Сулейман похвалил своего фаворита за скромность и поклялся, что Ибрагим не будет предан смерти, пока он правит, независимо от того, какие обвинения могут быть выдвинуты против него. Но, как заметил историк следующего века в свете дальнейших событий: «Положение властителей, которые являются людьми и подвержены переменам, и положение фаворитов, которые горды и неблагодарны, заставит Сулеймана не выполнить свое обещание, а Ибрагима — потерять веру и лояльность».

Мятеж янычар, возможно, ускорил решение Сулеймана начать поход в Венгрию. Но также на него оказало влияние поражение и пленение Франциска I императором — Габсбургом — в битве при Павии в 1525 году. Франциск из тюрьмы в Мадриде направил в Стамбул тайное письмо, спрятанное в подошве ботинка его посланника, прося султана об освобождении, путем кампании против Карла, который в ином случае станет «хозяином мира». Обращение совпадало с личными планами Сулеймана в момент, когда Венгрия, страна без патриотизма и фактически без друзей, более, чем когда-либо ранее, пребывала в беспорядке. Там царил раскол между «дворцовой партией» слабого короля Людовика II с его знатью, поддерживавшей императора, но получавшей небольшую поддержку от него и еще меньшую от Запада; и «национальной партией» Яноша Запольяи, губернатора и фактического правителя Трансильвании, с группой менее значительных магнатов; и притесняемым крестьянством, которое рассматривало турок как освободителей. Сулейман, таким образом, смог войти в страну как враг ее короля и императора и друг магнатов и крестьян.

После падения Белграда пограничные стычки турок и венгров продолжались непрерывно с переменным успехом. 23 апреля 1526 года султан, предварительно отдав приказ построить два моста через Саву и Драву — два притока Дуная, выступил в поход на запад с армией, насчитывавшей около ста тысяч человек. Из них приблизительно половину составляло ядро из регулярных войск, включавших пехоту (янычар), кавалерию (сипахов) — из наемных солдат либо владельцев фьефов — и артиллерию. Вторая половина — нерегулярное войско, также включавшее пехоту (азапов) и кавалерию (акынджи). Эти солдаты не получали жалованья, но жили за счет военной добычи. По большей части их использовали либо как «расходный материал» и располагали в первых рядах в начале наступления, либо отпускали в набеги, чтобы опустошить земли, в которые вторгались, и терроризировать их жителей. Все — регулярные, феодальные или нерегулярные войска, в лагере, или на марше, или в бою — были объединены под надзором и властью лично султана, высшего военачальника и правителя, которого можно было видеть в гуще своих сражающихся подданных, всегда вместе с министрами правительства вокруг него.

Погода, сопровождавшая кампанию, была суровой, с проливными дождями, грозами и градом, продолжавшимися большую часть лета. Реки часто становились непреодолимыми препятствиями из-за наводнений, потоки воды смывали дороги, мосты и шатры в лагерях. Поэтому движение было медленным, и прошло почти три месяца, прежде чем войска Сулеймана вошли в прямой контакт с силами противника. Их поддерживала Дунайская флотилия из нескольких сотен небольших кораблей, которую сдерживало сильное течение, из-за чего ей было трудно продвигаться параллельно с наземными войсками. Дисциплина, как обычно, была жесткой. В дневнике султана об этом походе 1526 года говорится: «10 мая. Солдат обезглавлен за то, что вытоптал посевы около деревни Кемаль. …11 мая. Двум солдатам, обвиненным в краже лошадей, отрублены головы». И далее: «5 июня. Два силяхдара (оруженосца) обезглавлены за то, что пустили своих лошадей пастись на неубранных полях». На протяжении всего похода Сулейман с полным доверием относился к Ибрагиму, который, какие бы трудности ни встретились, отправлялся вперед, чтобы разведать и подготовить путь. Так, по прибытии армии в Белград обнаружилось, что мосты через Саву уже наведены. Противник отступил на северный берег Дуная, оставив гарнизон на южном берегу в крепости Петервардейн. Сулейман приказал Ибрагиму захватить город и его цитадель, заверив, что «это будет всего лишь легкая закуска, чтобы он смог продержаться до завтрака в Вене». Ибрагим добился успеха после нескольких атак с решившей дело помощью двух мин, проделавших брешь в стенах цитадели. «Великий визирь, — записал в дневнике султан, — обезглавил 500 солдат гарнизона; еще 300 уведены в рабство».

Затем Сулейман и его армия двинулись в западном направлении вдоль реки к сильной стратегической линии реке Драве, где они ожидали обнаружить первые позиции венгров. Но турки были удивлены, увидев северный берег реки незащищенным. Нерешительные и медлительные с организацией снабжения войск в условиях, когда пограничные крепости одна за другой попадали в руки турок, венгры не смогли побороть взаимные подозрения и договориться о согласованном едином плане кампании. Поэтому жители Эссека, забытые на южном берегу, добровольно сдались султану, который после этого распорядился навести через реку понтонный мост. Эксперты, так утверждает Кемаль-паша-заде, турецкий историк этой кампании, оценили, что такая работа должна занять по крайней мере три месяца. Но «благодаря умелым приготовлениям и разумному энтузиазму великого визиря» она была закончена за три дня. Затем, когда армия перешла на другой берег, мост по приказу султана был разрушен, так что «при всех других перекрытых путях к отступлению его солдаты стояли твердо и непоколебимо на поле битвы, не имея помыслов о бегстве, возможность отступления не проявится даже в зеркале воображения, объятого страхом».

К этому моменту венгры сосредоточили свои войска на равнине Мохача, примерно в 30 милях к северу. Молодой король Людовик прибыл с армией всего лишь в четыре тысячи человек. Но к нему стало прибывать весьма разнородное подкрепление, и в конце концов общая численность его войск, включая поляков, германцев и богемцев, достигла двадцати пяти тысяч человек. Император, когда дело дошло до выделения войск для войны с турками, оказался в зависимости от ряда протестантских сеймов. Они не спешили выделять войска, даже противились этому, поскольку среди них были пацифистские элементы, которые видели принципиального врага не в султане, а в папе. В то же самое время они отличались удивительной быстротой, в собственных религиозных целях, извечного светского конфликта между Габсбургами и османами. В результате в 1521 году Вормский сейм отказался выделить помощь на оборону Белграда, а теперь, в 1526 году, Шпейерский сейм, после долгих размышлений, слишком поздно проголосовал за подкрепления для армии у Мохача.

На поле битвы наиболее проницательные из венгерских военачальников подняли вопрос о стратегическом отступлении в направлении Буды, приглашая тем самым турок последовать за ними и растянуть свои коммуникации, а также выигрывая по ходу дела за счет пополнения от армии Запольяи, в тот момент находившейся всего в нескольких днях пути, и от контингента богемцев, уже появившихся на западной границе. Но большинство венгров, самоуверенных и нетерпеливых, грезило о немедленной боевой славе. Ведомые воинственной мадьярской знатью, которая одновременно не верила королю и завидовала Запольяи, они шумно потребовали немедленного сражения — заняв наступательные позиции на месте. Их оказалось большинство, и сражение произошло на болотистой равнине, растянувшейся на 6 миль, к западу от Дуная — на месте, выбранном так, чтобы могла развернуться венгерская кавалерия, но дающем такие же преимущества более профессиональной и многочисленной кавалерии турок. Узнав об этом безрассудном решении, дальновидный и умный прелат предсказал, что «венгерская нация в день сражения будет иметь двадцать тысяч мучеников и было бы хорошо, чтобы папа их канонизировал».

Нетерпеливые как в тактике, так и в стратегии венгры начали сражение ненужной фронтальной атакой тяжеловооруженной кавалерии, ведомой лично королем Людовиком и нацеленной прямо в центр турецкой линии. При первых признаках успеха за ней последовало общее наступление всех венгерских войск. Однако турки, рассчитывая ввести противника в заблуждение и разгромить, спланировали свою оборону в глубину, разместив главную линию дальше к тылу, у склона холма, прикрывавшего ее сзади. В результате венгерская кавалерия, мчавшаяся вперед, столкнулась с основным ядром турецкой армии — янычарами, собравшимися вокруг султана и его знамени. Последовали яростные рукопашные схватки, и в один из моментов даже султан оказался в опасности, когда стрелы и копья ударили в его доспехи. Исход дела решила турецкая артиллерия, превосходившая противника и, как обычно, умело размещенная. Она тысячами косила венгров и дала туркам возможность окружить и разбить врага в центре, уничтожая и рассеивая противника до тех пор, пока оставшиеся в живых не бросились бежать в полном беспорядке на север и на восток. Битва была выиграна за полтора часа.

Король Венгрии погиб на поле боя, пытаясь бежать, раненный в голову. Его тело, опознанное по драгоценным камням на шлеме, было обнаружено в болоте, где под тяжестью собственных доспехов он утонул вместе со своей упавшей лошадью. Его королевство умерло вместе с ним, поскольку у него не было наследника. Погибла и большая часть мадьярской знати, а также восемь епископов. Утверждают, что Сулейман по-рыцарски выразил сожаление из-за смерти короля: «Пусть Аллах будет снисходителен к нему и накажет тех, кто обманул его неопытность: в мои желания не входило, чтобы он так окончил свой путь, едва познав сладость жизни и власти».

Скорее прагматичным, чем рыцарским был приказ султана не брать пленных. Перед его ярко-красным императорским шатром вскоре была сооружена пирамида из тысячи голов венгерской знати. 31 августа 1526 года, на следующий день после битвы, он записал в своем дневнике: «Султан, восседающий на золотом троне, принимает выражения почтения от своих визирей и беев; массовое убийство 2 тысяч пленных; льет проливной дождь». 2 сентября: «Убитые при Мохаче 2 тысячи венгерских пехотинцев и 4 тысячи кавалеристов преданы земле». После этого Мохач был сожжен, а окрестности опустошены отрядами акынджи. Не без основания «развалины Мохача», как до сих пор называют это место, считают «могилой венгерской нации». До сих пор, когда случается несчастье, венгр говорит: «Не важно, в Мохаче было потеряно больше».

* * *

После битвы при Мохаче, утвердившей превосходство Турции в сердце Европы на два столетия, организованное сопротивление венгров фактически сошло на нет. Янош Запольяи и его войска, которые могли повлиять на исход сражения, достигли Дуная на следующий день, но поспешили ретироваться, едва получив известие о поражении соотечественников. 10 сентября султан и его армия вошли в Буду. По пути туда султан записал: «4 сентября. Приказал убить всех крестьян в лагере. Исключение для женщин. Акынджи запрещено заниматься грабежами». Этот запрет они постоянно игнорировали, а султан не слишком на нем настаивал.

Город Буда был сожжен дотла. Сохранился только королевский дворец, где Сулейман устроил свою резиденцию. Здесь, в компании Ибрагима, он собрал коллекцию из дворцовых ценностей, которая была доставлена в Белград, а оттуда далее — в Стамбул. Эти богатства включали большую, известную всей Европе библиотеку Матиаша Корвина, вместе с тремя бронзовыми скульптурами из Италии, изображавшими Геркулеса, Диану и Аполлона. Однако наиболее ценными трофеями были две громадные пушки, которые Мехмед Завоеватель был вынужден бросить после неудавшейся осады Белграда и которые венгры с тех пор гордо демонстрировали как доказательство своего героизма.

Султан, погруженный теперь в удовольствия охоты — обычной и соколиной, музыки и дворцовых балов, тем временем размышлял, что же он будет делать с этой страной, которую покорил со столь неожиданной легкостью. Предполагалось, что он оккупирует Венгрию, оставит там свои гарнизоны и добавит ее к своей империи, как поступил с Белградом и Родосом. Но он пока предпочел довольствоваться плодами ограниченной победы. Его армия, по существу пригодная к ведению боевых действий только в летнее время, страдала от суровой, дождливой погоды долины Дуная. К тому же приближалась зима, и имевшиеся в его распоряжении людские ресурсы не были способны контролировать всю страну. Более того, присутствие султана требовалось в столице, чтобы разобраться с беспорядками в Анатолии, где надо было подавить восстания в Киликии и Карамане. Расстояние между Будой и Стамбулом было огромным. По словам историка Кемаль-паши-заде, «время, когда эта провинция будет присо единена к владениям ислама, еще не пришло. …И дело было отложено до более подходящего случая».

Поэтому Сулейман соорудил мост из лодок через Дунай к Пешту и после предания города огню повел свои войска домой вдоль левого берега реки.

Его уход оставил в Венгрии политический и династический вакуум. Два соперничающих претендента стремились заполнить его, оспаривая корону умершего короля Людовика. Первым был эрцгерцог Фердинанд Габсбург, брат императора Карла V и шурин бездетного короля Людовика, на трон которого он имел законные претензии. Его соперником-претендентом был Янош Запольяи, правящий князь Трансильвании, который, как венгр, мог обратиться к закону, исключающему иностранцев из борьбы за трон его страны, и который, располагая по-прежнему свежей, не измотанной в боях армией, практически контролировал большую часть королевства. Сейм, состоявший в основном из венгерской знати, избрал Запольяи, и тот вошел в Будапешт, чтобы быть увенчанным короной. Это устроило Сулеймана, который мог рассчитывать на то, что Запольяи пойдет у него на поводу, тогда как сам Запольяи получил материальную поддержку от Франциска I и его антигабсбургских союзников. Однако несколько недель спустя соперничающий сейм, поддерживаемый прогерманской частью знати, предпочел Фердинанда, который уже был избран королем Богемии, сделав его королем Венгрии. Это привело к гражданской войне, в которой Фердинанд на свой страх и риск двинулся походом на Запольяи, нанес ему поражение и отправил в изгнание в Польшу. Фердинанд был коронован как король Венгрии, оккупировал Буду и начал строить планы создания центральноевропейского государства Габсбургов из Австрии, Богемии и Венгрии.

Однако подобные планы не могли не зависеть от турок, дипломатия которых отныне и впредь влияла на курс европейской истории. Из Польши Запольяи направил в Стамбул посла, желая союза с султаном. Сначала он встретил со стороны Ибрагима и его коллег-визирей высокомерный прием. Но в конце концов султан согласился дать Запольяи титул короля, фактически даруя ему земли, которые завоевали его армии, и обещая защиту от Фердинанда и всех его врагов.

Был подписан договор, по которому Запольяи обязался выплачивать султану ежегодную дань, выделять в его распоряжение каждые десять лет десятую часть населения Венгрии обоих полов и навечно предоставить право свободного прохода через свою территорию вооруженным силам турок. Это превратило Яноша Запольяи в вассала султана, а его часть Венгрии — в королевство-сателлит под османским протекторатом.

Фердинанд в свою очередь направил в Стамбул послов в надежде достичь перемирия. Их высокомерные требования были встречены враждебно, и султан приказал бросить послов в тюрьму.