Османская империя. Шесть столетий от возвышения до упадка, XIV–ХХ вв.

Мехмед был особенно активен в продвижении экономики, для чего всячески старался развить традиционный исламский институт имарета, который был уже известен в прежних столицах — Бурсе и Адрианополе и теперь способствовал росту Стамбула. В реальности это был комбинированный институт религиозного, культурного и коммерческого характера, вакф, благотворительное начинание, финансируемое государствами или частными лицами, поддерживаемое или контролируемое государством. Вакф включал комплекс общественных зданий, группировавшихся вокруг мечети, с медресе (центром религиозного образования), больницей и постоялым двором для путников. Вместе с тем доходы гостиницы, рынка, караван-сарая, мельниц, бань, красилен, складов, скотобоен и суповых кухонь дополняли религиозные пожертвования и помогали финансированию.

Как часть материального обеспечения Айя-Софии, великой мечети Стамбула, Мехмед Завоеватель распорядился построить бедестан, большой базар или крытый рынок, с несколькими сотнями лавок и складов, наряду с еще тысячей лавок на окрестных улицах. По сути, это был торговый и деловой центр, где купцы могли без опасений хранить свой товар и вести дела. Когда Мехмед построил собственную Большую мечеть, вокруг нее разместились восемь медресе, в которых каждый день занимались шестьсот студентов, школа для детей, библиотека, две гостиницы для приезжих, столовая, кухни, где кормили бедняков, а также больница, где бесплатно лечили офтальмолог, хирург и фармацевт и работали повара, готовившие пищу по указаниям врача. Здесь располагался центр бесплатного обучения и медицинской помощи благополучного средневекового исламского государства.

Султан Мехмед требовал от ведущих деятелей своей империи создания имаретов в других частях города, где они становились центрами новых жилых кварталов. Такие комплексы зданий, построенные для общественного блага, стали возникать на караванных путях по всей стране, способствуя их расширению по мере роста торговли. И Стамбул сначала дополнил, а затем и превзошел Бурсу и Адрианополь в качестве крупнейшего торгового центра империи, заняв господствующее положение на торговых путях, проходивших через Черное море, Средиземноморье и Азиатский континент.

Другим традиционным институтом исламской экономической жизни, который Мехмед всячески поддерживал и держал под контролем, был институт ремесленных гильдий — профессиональных организаций, или союзов, к которым принадлежала значительная часть работающего населения. Зародившись, вероятнее всего, в корпорациях греко-римского мира, эти союзы были характерны для средневековой Европы, а при исламе обрели особый характер, объединив черты религиозного и социального братства. Они играли важную роль — под руководством аги — в раннем османском пограничном обществе, когда еще не существовало сильной централизованной власти, и обеспечивали политическую защиту ремесленников и рабочих. Гильдии были разделены по видам деятельности. Каждой руководил лидер, которого ремесленники избирали, согласно правилам гильдии, для гарантии своей автономии и поддержки своих интересов перед правительством. Хотя гильдии были, по крайней мере теоретически, независимы от государственного контроля, они по закону несли перед государством ответственность за соблюдение тех коммерческих правил, которые касались системы мер и весов, стоимости труда, прибыли, качества товара, недопущения мошенничества и спекуляции. Уважая традиционную структуру гильдий как источника порядка и стабильности, государство не вмешивалось в их внутренние дела, осуществляя только защиту интересов казны и широких масс.

Развитие системы гильдий, наряду с ростом урбанизации и увеличением возможностей рынка, характеризовало новый этап экономического развития Османской империи, теперь уже полностью развившейся. Имело место значительное расширение торговли с Западом, ставшей в последние десятилетия XV века кардинальным элементом в отношениях империи с европейскими державами. Теперь, когда Византии больше не существовало и любая угроза Востоку со стороны крестоносцев стала достоянием истории, Османская империя явила себя миру в качестве основного центра торговли, служащего жизненно важным торговым звеном между Азией и Европой и создающего более широкое поле для экономического обмена, что также влияло на общественные и культурные отношения между странами. В то время как Византия находилась под экономическим влиянием Венеции, Османская империя с ее процветающим многонациональным сообществом торговала одинаково со всеми державами на основе четко установленных защищающих таможенных тарифов. Ее купцы с течением времени проникли с востока в центр, а потом и на север Европы, основывая собственные торговые центры в ключевых городах и развивая свою кредитную систему, обменивая сельскохозяйственные продукты и товары Востока на оружие, минералы и другое сырье Запада. Развившись из ряда осевших кочевых сообществ в исламскую империю с базовой структурой традиционного восточного государства, она управлялась с помощью проверенных временем экономических институтов и принципов. Там, где функцией всех классов общества и всех источников его богатства было сохранение власти правителя, население делилось на два главных класса. Один из них представлял власть султана — чиновники, армия, служители культа; другой составляли райя — земледельцы и ремесленники, которые, собственно, и были единственными производителями и платили налоги. Их методы производства и прибыль строго контролировались государством в интересах общест венного и политического порядка. Он обеспечивался посредством жесткой логической установки, согласно которой человек должен был оставаться только в своем собственном классе.

Но теперь в обществе появился третий класс — класс купцов, который был свободен от юридических и социальных ограничений. Только составляющие его торговцы могли стать капиталистами. Это были крупные бизнесмены, в числе которых не было мелких торговцев и ремесленников, занятых в торговле между регионами и продаже товаров, ввозимых издалека. Забота правительства о коммерции в этот период XV века нашла отражение в отрывке из «Османского зеркала для принцев» Синан-паши: «Взирай с благосклонностью на купцов своей земли, всегда заботься о них; никому не позволяй помыкать ими, ибо благодаря их торговле земля становится процветающей, а благодаря их товарам дешевизна приходит в мир; благодаря им великолепная слава султана доходит до окружающих стран, и ими прирастает богатство внутри страны».

Мехмед начал перестраивать и укреплять стены города. Он решил создать город в архитектурном отношении столь же прекрасный, каким он всегда был в Византии, достойным отражением славы Османской империи, которая выросла из Сельджукского султаната Рума. По его указу была возведена большая мечеть, ставшая известной народу как мечеть Фатиха, Завоевателя. Он воспользовался услугами греческого архитектора и выбрал для нового здания место и материалы, оставшиеся от церкви Святых Апостолов, которая была снесена, а греческий патриарх перенес свою резиденцию в монастырь Паммакаристоса, что в греческом квартале Фанар, на берегу Золотого Рога. Мехмед любил хвалиться, что его мечеть со всеми внешними приделами превзошла размерами Айя-Софию. Венчая противоположный западный гребень холмистой гряды между Мраморным морем и бухтой Золотой Рог, новая мечеть стала первой из серии огромных мечетей с куполами, которые со временем придали Стамбулу новые очертания. Первоначально вдохновленные византийским стилем церкви Святой Софии, они отразили в исламской трактовке величественную имперскую манеру нового поколения архитекторов, создавших мусульманскую столицу, которая должна была превзойти христианскую.

Мехмед заложил также первый камень в фундамент мечети Айюба (Эйюба), спутника Пророка, который встретил свою смерть под стенами этого города — его могила была обнаружена во время осады. Затем, поскольку дворцы императора лежали в руинах, да и не устраивали Мехмеда своими размерами, он построил для себя дворец, расширив монастырь Пантократора, в который должен был переехать из Адрианополя и который он сделал более доступным, проложив к нему несколько новых мощеных улиц. Этим, как и другим строительным работам, султан уделял личное внимание, правда, по большей части в зимние месяцы между ежегодными военными кампаниями, которые ему приходилось вести на протяжении остававшихся двадцати пяти лет своего правления.

Глава 9

Военной задачей султана Мехмеда, после захвата столицы в качестве базы, обезопасившей его фланг и тыл, стала консолидация империи, а также расширение и окончательное установление ее границ. Со стороны моря он имел большую, хорошо укрепленную гавань с постоянно увеличивающимся флотом. На другом берегу Дарданелл, между Сестосом и Абидосом, была возведена новая крепость, чтобы контролировать пролив со стороны юга, подобно тому как Румели Хисары и Анадолу Хисары господствовали над ним с севера. Султан лично возглавлял свои армии, командовал военачальниками, не созывая военных советов, не доверяя никому планов использования своих отлично вымуштрованных армий, которые он каждый год собирал и из Азии, и из Европы. Как-то раз один из полководцев поинтересовался целью его следующей кампании, и султан ответил, что, если бы хоть один волос в его бороде знал о его намерениях, он вырвал бы его и бросил в огонь.

Мехмед унаследовал и врагов своего отца: Хуньяди в Венгрии, деспот Георгий Бранкович в Сербии, Скандербег — в Албании, венецианцы — в Греции и Эгейском море. Он методично поочередно выступил против каждого из них. Сразу после завоевания Константинополя, в 1454–1455 годах, его целью стала Сербия, буферное государство, за которое соперничали венгры и турки. Здесь он оккупировал большую часть княжества, которое его отец, Мурад, возродил после битвы под Варной, завладел его ценными серебряными рудниками и более тесно привязал к Османской империи. Но на пути к решительному наступлению османов в Венгрию все еще оставалось препятствие — город Белград на Дунае.

Полный решимости захватить город, чего не удалось сделать его отцу, Мехмед в 1456 году собрал хорошо вооруженную армию численностью около 150 тысяч человек и флотилию легких кораблей, которая поднялась вверх по Дунаю до Видина. На крупных кораблях доставляли тяжелую осадную артиллерию. Легкие орудия были отлиты в Сербии, главным образом мастерами, привезенными с Запада. Прочее вооружение, боеприпасы и продовольствие были доставлены сухопутным путем с помощью хорошо организованных караванов верблюдов и других вьючных животных. Стремясь заблокировать город со стороны Дуная, Мехмед разместил выше крепости по течению цепь из лодок, которая служила боновым заграждением. С берегов реки тяжелая артиллерия взяла под прицел западные стены крепости. Здесь в начале июня, когда начали созревать зерновые культуры, на вершине холма был поставлен шатер султана, вокруг и ниже которого разместились позиции янычар. Непоколебимо уверенный в себе после успешного захвата Константинополя, Мехмед не предвидел особых трудностей с Белградом.

В начале июля турецкая кавалерия разорила окрестности города и начался обстрел, продолжавшийся две недели и серьезно повредивший стены, но не нанесший заметных потерь обороняющимся. В это время ниже по течению Дуная неожиданно появилась эскадра речных судов Хуньяди, а его кавалерия расположилась вдоль берегов, чтобы не допустить подхода подкреплений и отрезать туркам путь к отступлению. Жестокая битва продолжалась пять часов. Турки оказали яростное сопротивление, и воды Дуная окрасились кровью. В конце концов венгры, имеющие более легкие и маневренные суда, прорвали цепь неповоротливых турецких кораблей с неопытными командами, рассеяли их, потопили две галеры вместе с командами и захватили четыре других со всем вооружением. Оставшиеся корабли турецкой флотилии, заваленные мертвыми и умирающими, попытались спастись бегством, но были сожжены по приказу султана, чтобы не допустить их попадания в руки врагов.

Победа венгров была полной. Теперь Хуньяди и пламенный монах-крестоносец Капистрано ввели войска в крепость, чтобы усилить и подбодрить осажденный гарнизон. Пробоины в стенах были спешно заделаны, орудия отремонтированы. Мехмед, взбешенный поражением на реке и вынужденный штурмовать крепость, лично повел янычар в решающую ночную атаку. В конце концов они пробились в нижнюю часть города, а отдельные группы пытались взобраться на стены, чтобы проникнуть внутрь цитадели. Хуньяди хитроумно увел свои войска от стен и приказал им спрятаться, пока янычары рыскали по пустынным улицам в поисках наживы. По заранее условленному сигналу боевые кличи венгров перекрыли их победные выкрики, и, прежде чем турки успели собраться вместе, они были окружены небольшими группами и по большей части истреблены.

Оставшиеся в живых бросились вон из крепости, но только для того, чтобы встретиться с еще более серьезной опасностью. Накануне ночью Хуньяди и Капистрано подготовили груды вязанок хвороста с ветками, пропитанными серой. Утром эти вязанки были подожжены и сброшены вниз, вслед отступающему врагу. Пламя занялось со всех сторон. Бесчисленное количество турок оказалось в ловушке без малейшего шанса спастись. Они сгорели во рвах, которые вскоре оказались заваленными грудами обуглившихся и изуродованных тел, а пытавшиеся спастись бегством все равно попадали в огонь. Отряды крестоносцев решительно бросились прямо на осадную артиллерию противника. Турки в беспорядке отступили, оставив орудия, и были отброшены вплоть до их третьей линии обороны, расположенной прямо перед лагерем султана. Мехмед, ослепленный яростью, устремился в гущу сражения. Он снес мечом голову одному крестоносцу, но получил ранение стрелой в бедро и был вынужден покинуть поле боя. Янычары в смятении разбежались. Взбешенный столь вопиющим отсутствием субординации, султан проклял их командира Хасан-агу, который лично бросился в бой и был убит на глазах у своего господина. С наступлением сумерек султан подал сигнал к отступлению, которое превратилось в беспорядочное бегство, и большое количество орудий, боеприпасов и провианта попало в руки противника.

Победа христиан вызвала ликование по всей Европе. Но вскоре после осады и Хуньяди, и Капистрано умерли от чумы, которая опустошила Белград и его окрестности. Пятью месяцами позже, в канун Рождества, скончался проживший долгую жизнь Георгий Бранкович. Сербия распалась на протурецкие и провенгерские части и погрузилась в династические и религиозные распри. Наконец после двух успешных кампаний туда вторгся Мехмед, и страна была присоединена к Османской империи, обеспечив туркам удобную базу для экспансии в северном направлении. Она оставалась в руках турок на протяжении следующих пяти веков.

На протяжении всего 1457 года Мехмед, лишившийся вооружений во время бесславного отступления от Белграда, никаких военных действий не предпринимал. Все это время он предпочитал находиться в своем дворце в Адрианополе, заново возведенном на острове посреди реки Марицы, поскольку его дворец в Стамбуле все еще строился. Здесь два его юных сына — Баязид из Амасьи и Мустафа из Магнесии — были подвергнуты обрезанию, сопровождавшемуся торжественной церемонией и шумными празднествами, в присутствии собрания иностранных послов и видных представителей религиозных, правовых и литературных кругов, собранных со всей империи.

В следующем, 1458 году Мехмед начал первую из кампаний по покорению Греции. Здесь, в разделенной на деспотии Морее, находившейся под бесплодным правлением двух оставшихся в живых представителей династии Палеологов — Димитрия и Фомы, нашли убежище многие представители правящего класса Византии. Братья последнего императора — Константина, — они правили, враждуя друг с другом, соответственно из Патраса (Патры) на западе и Мистры на востоке, с обязательством платить султану дань. Задолженности по выплате дани росли. И султан, перейдя Коринфский перешеек, повел свою армию через всю Западную Морею, встречая лишь незначительное сопротивление со стороны народа, который находился под столь неясным правлением, что еще не успел выработать национальное самосознание. Он оккупировал и разграбил большую часть Западной Мореи, но отложил штурм основной крепости — Коринфа — до возвращения из похода на север. Султан предложил жителям почетную капитуляцию без обращения в ислам. Встретившись с отказом, он осадил тройные стены крепости, стреляя из своей пушки мраморными ядрами, которые тесались тут же на месте, среди руин древнего классического города. После того как две первых стены были проломлены, гарнизон сдался, уступив место янычарам, а два Палеолога согласились на договор, по которому уступали значительную часть бывшей деспотии Константина. Они сохранили кое-какие остатки территории, но с прежним обязательством платить дань.

После этого султан посетил Афины, которые были захвачены турками двумя годами раньше у герцога Флоренции. Османам Афины были известны как «город мудрых», и на Мехмеда, «мудрого и великого проэллинского монарха», произвели большое впечатление реликвии классической Античности. Он особенно восхищался Акрополем. Султан великодушно обошелся с афинянами, подтвердив их гражданские свободы и освобождение от налогов, но особенно восхитил их тем, что после краха Римско-католической церкви даровал привилегии ортодоксальному клиру.

Братоубийственная вражда между двумя деспотами Палеологами вспыхнула снова вскоре после отъезда султана, причем Димитрий поддерживал турок и договор с ними, а Фома нарушил договор и призвал на помощь войска римского папы. В 1460 году Мехмед еще раз пришел со своей армией в Грецию. Димитрий сначала бежал от него, но в итоге сдал город Мистру и свою деспотию, за исключением Монемвазии, которая противостояла туркам с помощью папских войск. Затем Мехмед намеревался подавить силы деспота Фомы. Но тот вскоре бежал на Запад, оставив свой народ во власть турок.

Таким образом, османы установили господство над всем Греческим полуостровом, за исключением нескольких прибрежных аванпостов, которые могли снабжаться по морю и благодаря этому оставались в руках венецианцев. Отныне там утвердился Pax Ottomanica, сменивший феодальные отношения франков, причем с греческим народом обращались с разумной терпимостью, не перегружая чрезмерными налогами, не беря дань детьми. Грекам разрешалось свободно торговать и выбирать свою собственную местную власть. Вместе с тем христианский мир Запада предпочитал видеть греков народом, угнетенным иноверцами и жаждущим освобождения руками латинян. С течением времени именно Греция сменила Константинополь и Святую землю в качестве цели европейского крестового энтузиазма.

Мехмед II, стремясь возродить Византийскую империю под своим правлением, как свидетельствуют турецкие исторические источники, старался не оставить ни одного «из византийских греков, кого можно было бы назвать королем». Он избавился от Палеологов. Теперь наступила очередь Комнинов. Пришло время уничтожить империю Трапезунда. Великий Комнин, император Иоанн IV, уже фактически отказался от ее независимости, выплачивая султану значительную ежегодную дань. После смерти Иоанна его младший брат, император Давид, выбрал себе в союзники против султана не только его известных европейских врагов — Венецию, Геную и папство, но и его признанного врага в Азии, туркменского правителя Узун-Гасана из племенной конфедерации Белого барана (Ак-Коюнлу). Мусульманин с христианской кровью, связанный с Комнинами брачным союзом, Узун-Гасан создал в Восточной Анатолии мощную оппозицию османам, которая объединила также местных турецких правителей Синопа и Карамана и христианских князей Грузии.

Когда Давид потребовал от султана снять дань, наложенную на его отца, он сделал это через послов Узун-Гасана в Стамбуле, которые предъявили султану и ряд других экстравагантных требований. Султан решил, что пришло время разрушить этот нечестивый союз и наконец разрешить все анатолийские вопросы в османских интересах. В 1461 году Мехмед организовал морскую и сухопутную карательную экспедицию в Азию. Захватив сначала порт Амастри, последний торговый пункт генуэзцев на Черном море, он посредством переговоров забрал себе и город Синоп. Затем отправился походом на земли Узун-Гасана, который, не получив никакой поддержки от своих караманских союзников, отступил в восточном направлении. Его мать, принцесса Сара, христианка сирийского происхождения, прибыла к султану от его имени, нагруженная подарками, и согласилась на мирный договор, по которому Узун-Гасан обязался не помогать Комнинам из Трапезунда. Но когда принцесса Сара попыталась убедить Мехмеда не подвергать себя опасностям, связанным со штурмом города, он ответил: «Мать, в моей руке меч ислама».

Выступив в поход со своими войсками, Мехмед совершил трудный переход через Понтийский горный хребет, в то время как его флот осадил Трапезунд с моря, хотя и без особого успеха. После восемнадцатидневного перехода авангард турецкой армии под командованием Махмуд-паши, великого визиря султана, появился под стенами города. Турки не привезли с собой осадной артиллерии, у них почти не было кавалерии, и, более того, путь снабжения армии был крайне ненадежен. Но император Давид не был воином. Брошенный своим самым могущественным союзником, он не имел желания погибнуть среди развалин города и империи, как это сделал его героический соплеменник, император Константин. Предпочитая мир и выживание, Давид был вполне готов принять предложения, сделанные ему Махмудом через греческого сановника сомнительной лояльности, а султан, в свою очередь, оказался более восприимчивым к миролюбивым призывам принцессы Сары.

Итогом стал мирный договор, не делавший чести грекам, по которому османская армия вступала в Трапезунд без помех. Последний император с семьей и чиновниками двора вместе с их золотом и другим ценным личным имуществом по милости султана были доставлены специальным судном в Стамбул, а Сара была вознаграждена за посредничество подарком в виде горсти драгоценных камней. С населением города османы обошлись не столь лояльно. И мужчины и женщины были обращены в рабство и разделены между султаном и его сановниками, мальчики были зачислены в корпус янычар, а большое число семей было лишено собственности и депортировано в Стамбул для увеличения числа жителей города.

Дни Комнинов тем не менее были сочтены. Не прошло и двух лет, как император Давид снова стал тайно плести интриги против османов с Узун-Гасаном. Султан заключил его в новую тюрьму Семи башен, расположенную внутри городских стен Стамбула, и здесь несколько месяцев спустя Давид и остальные Комнины — его брат, семеро сыновей и племянник — были убиты. Более того, султан распорядился, чтобы их тела не предавались земле, а были брошены на съедение бродячим псам и хищным птицам.

Мехмед в ходе Трапезундской кампании включил в свою империю большую часть северного прибрежного района Малой Азии с тремя важными черноморскими портами. В последующей кампании, имевшей место после смерти в 1464 году Ибрагим-бея, великого эмира Карамана, и развала его династии семью недовольными сыновьями, он аннексировал путем захвата почти весь Караман, воинственного соперника турок на протяжении последних 150 лет. Это должно было привести к фактическому османскому контролю над Киликией и азиатским побережьем Средиземного моря.

Обезопасив таким образом на какое-то время тылы на востоке, Мехмед вновь обратил свой взор на запад. Здесь его целью было не что иное, как полное, неделимое османское господство над всем Балканским полуостровом. Дабы достичь этого, Мехмед теперь должен был «округлить» свою территорию на оконечностях, подобно тому как это было сделано на Греческом полуострове, и консолидировать ее в качестве базы для дальнейших завоеваний в Западной Европе. К северу за Дунаем лежала Валахия, которой правил уже упоминавшийся Влад Дракул, иначе Дракула, один из монстров мировой истории. Его жестокость намного превосходила все известные примеры, обычные для того века, и сделала его одним из чудовищных персонажей легенды.

Несмотря на все это, султан был склонен оставить Дракулу в покое, пока тот исправно выплачивал дань и не беспокоил турецких соседей. Но в 1461 году Дракул оформил союз против турок с королем Матиашем Корвином, который наследовал Хуньяди в качестве правителя Венгрии. Мехмед направил посла, чтобы заманить Дракулу с долгами по дани в Стамбул, вместе с контингентом валахов для османской армии. Командующему своими войсками на Дунае Мехмед приказал устроить засаду и взять Дракулу в плен еще по пути в Стамбул. Но ситуация коренным образом изменилась в ходе стычки, в которой личная гвардия Дракулы обратила турок в бегство, и по его приказанию посол и командующий были посажены на колья, причем самый большой кол достался старшему по рангу. Затем Влад Дракул переправился через Дунай и вторгся в Болгарию во главе армии, с которой он разграбил османскую территорию и убил большинство населения.

В ответ на это султан, движимый жаждой мести, повел в Валахию большую армию. В ходе кампании турки наткнулись на «лес трупов», в котором гнили останки двадцати тысяч болгар и турок, посаженных на колья и распятых на крестах. Это был один из мрачных примеров массовых казней и экзекуций, которые Дракул любил устраивать для собственного удовольствия и в назидание своим соседям. Армия султана, хотя и измотанная стремительными схватками в ходе непривычной для нее мобильной партизанской войны, в конце концов одолела противника и вынудила Влада Дракулу бежать в Молдавию, а османский командующий смог положить к ногам своего суверена две тысячи отрубленных голов валахов. На посту правителя Валахии Влада сменил его брат Раду, бывший заложником в Стамбуле — красивая внешность привлекла внимание султана и сделала одним из самых любимых его пажей. При Раду Валахия стала вассальным государством, но не считалась турецкой провинцией.

Однако двумя годами позже фаворит султана был изгнан из страны соседним правителем Штефаном Молдавским, правителем масштаба Хуньяди, который во главе бесстрашно действовавшей крестьянской армии дважды срывал попытки турок вновь вернуть к власти Раду. В конце концов Штефан был разбит лично Мехмедом с армией отрядов татар, набранных в Крыму после захвата там генуэзской колонии Черноморским флотом турок. Они были брошены на Молдавию с севера. Здесь, в дельте Дуная, возникла новая потенциальная османская угроза флангу Хуньяди. Но пока Мехмед был вынужден, считаясь с венгерской угрозой, уйти из Молдавии и оставить ее незанятой.

Тем временем в 1463 году Мехмед обратил внимание на северо-запад, на Боснию, еще одно государство-данника, которое граничило с Сербией и требовалось ему в качестве базы для новых агрессивных кампаний на западе. Босния находилась в уязвимом положении не только из-за династических, но и из-за религиозных распрей. Некогда ортодоксальная Босния присоединилась к Римско-католической церкви и опиралась на сильную поддержку папы, которая до некоторой степени была чисто внешней. Более того, в Боснии нашла себе убежище крупная секта еретиков, богомилов, которым папа пытался противостоять, направляя миссии францисканцев. Однако еретики состояли в дружбе с турками, которые обеспечивали им защиту в своих османских провинциях. Так что они были постоянно хорошо информированы о происходящем в Боснии и соблазняли местное крестьянство обещаниями свободы. Уже с 1461 года король Боснии Стефан ожидал вторжения султана, чья «неутолимая жажда господства», как он предупреждал папу, «не знает границ». Обращаясь к папе за поддержкой, Стефан указывал, что завоевание его королевства приведет к вторжению в Венгрию, а затем в Венецию и другие части Италии. Более того, «он часто говорит также о Риме, который тоже мечтает получить».

Ответом папы было прибытие легата, который, насколько это было возможно, увенчал Стефана славой и оказал давление на короля Венгрии, чтобы тот договорился с ним. Но король Венгрии был готов на это, только если Стефан откажется от выплаты дани османам. Султан пришел в бешенство и немедленно направил в Боснию армию, принял капитуляцию стратегически важной крепости Бобовац и, согласно обычаю, поделил ее жителей на три части: одну, которая останется в городе, вторую для дележа между его пашами и третью для отправки в Стамбул с целью пополнить городское население. Затем Мехмед послал своего великого визиря Махмуд-пашу с авангардом армии, чтобы захватить короля Стефана и крепость, в которую тот сбежал со своим войском. Стефан капитулировал при условии, с которым Махмуд согласился в письменной форме, что ему будет сохранена жизнь.

Однако это обещание не понравилось Мехмеду, проводившему политику умерщвления любого правителя завоеванных им стран. Поэтому султан посоветовался с находившимся в его свите святым персом, который услужливо заявил, что с точки зрения исламского закона обещание помилования, данное неверному его починенным, не является обязательным для властелина. И последний король Боснии был обезглавлен лично святым человеком в присутствии султана или, возможно, самим султаном. Османское правление Боснией было с этих пор принято, по крайней мере богомилами, которые в большом количестве стали обращаться в ислам. Соседняя горная территория Герцеговины какое-то время сохраняла относительную независимость, но в конце концов тоже была включена в империю сыном завоевателя Баязидом II.

Последним бастионом между вторгающимися турками и побережьем Далмации и итальянскими островами оставалась Албания. Здесь Скандербег, «защитник Христа», как называл его папа, все еще продолжал сражаться и править, поощряемый венграми, венецианцами и другими итальянскими государствами, как это делал еще со времен Мурада II более двадцати лет назад. С течением времени Скандербег стал почти легендарным героем христианского Запада. Своей независимостью Албания во многом была обязана как природным условиям — неприступности горных хребтов, так и боевому духу своего народа, тех закаленных жителей высокогорий, объединенных в кланы, которых Скандербег сплотил и по-прежнему твердо удерживал под своим руководством. Турки могли бы занять долины Албании, но они постоянно терпели бы неудачи, как это уже испытали на своем опыте полководцы Мехмеда, при штурме горных вершин.

В 1466 году султан лично повел в Албанию большое войско. После того как его авангард разграбил окрестности, Мехмед появился с основным ядром армии и осадил окаймленную скалами крепость Круя. Но только осада, благодаря прочности стен и мужеству гарнизона, продвигалась медленно, тогда как Скандербег с мобильными силами постоянно наносил ощутимые удары осаждавшим с тыла, перерезая их линии снабжения. В конце концов султан в гневе удалился в направлении Дураццо, оставив своего пашу продолжать осаду крепости. Довольно скоро осаждавшие были отброшены, причем их отступление превратилось в беспорядочное бегство из страны.

Мехмед, после сооружения под его контролем крепости в Эльбасапе, вернулся к наступлению на следующий год, исполненный решимости все же захватить Дураццо, из кото рого беженцы тысячами переправлялись в Италию. Но Круя держалась, и султан не смог добиться успеха. Положение изменилось только после кончины в 1467 году Скандербега и последовавшего за ней развала кланов, которые он объединял. Легенда гласит, что, узнав о смерти Скандербега, султан несколько преждевременно воскликнул: «Наконец-то Европа и Азия принадлежат мне! Несчастное христианство. Оно потеряло и свой меч, и свой щит».

К этому времени Османская империя уже находилась в состоянии войны с Венецианской республикой, которой Скандербег завещал свои владения. Война, причиной которой послужил спор из-за господства над различными морскими базами, все еще удерживаемыми Венецией, периодически возобновлялась на протяжении шестнадцати лет.

* * *

Передышка в ней наступала только во время летних кампаний, когда султан отправлялся в Азию. Здесь усиливалось давление со стороны альянса венецианцев и других итальянских папских сил, а также христианских держав, сохранявших дипломатические отношения с Узун-Гасаном и его племенем Белого барана. Запад натравливал одни восточные страны на другие, пытаясь остановить продвижение турок. Узун-Гасан был вполне готов откликнуться на подобные предложения. Он намеревался пройти по следам Тимура, осуществив вторжение в Центральную Анатолию при поддержке анатолийцев из Карамана и других мест, которых Мехмед лишил их земель, тем самым вынудив искать защиты Узун-Гасана в Персии. Ради этого он собирал внушительную армию в Эрзинджане, в то время как его союзники захватили и разрушили Токат. Они безуспешно атаковали Амасью, губернатором которой был сын султана Баязид, захватили Кайсери, разорили район Ангоры и проникли на запад вплоть до Акшехира.

Пришло время для масштабного возмездия турок. Этой конфронтации предшествовал обмен угрожающими письмами между двумя правителями — как это было между Тимуром и Баязидом. В ответ на высокомерное послание Узун-Гасана, хваставшего своими победами в Персии и заявлявшего, что он больше не боится никакого врага, Мехмед написал письмо, в котором надменно обращался к нему, как к рядовому персидскому хану. Султан упрекнул хана в гордыне и предупредил, что его власть вскоре может кануть в бездну.

Осенью 1472 года, после консультации астрологов, что было его привычкой перед принятием любого важного решения, Мехмед переправился в Азию с большой армией и двинулся на восток. Перезимовав в Амасье, султан весной пошел дальше на восток к Эрзинджану. Узун-Гасан, не удержавшийся от восклицания при виде приближающейся огромной армии султана, занял позицию так, чтобы его правый фланг прикрывался течением Верхнего Евфрата, а тыл — горным хребтом. Здесь, у Терджана, самый молодой и любимый военачальник султана, Хасс Мурад-паша — потомок Палеологов, который лишь недавно поднялся до поста губернатора Румелии, а здесь командовал колонной легкой кавалерии, — с юношеским безрассудством решил начать необдуманную атаку, которая завела его прямо в засаду, подготовленную противником. Его отряд был окружен и в основном истреблен, а сам Хасс Мурад утонул в водах Евфрата.

Султан, будучи в гневе от этого поражения, в котором он обвинил великого визиря Махмуд-пашу, и расстроенный смертью своего любимца, приказал отступить. Но говорят, что до этого он увидел сон, о котором поведал своим военачальникам, чтобы те придали мужества солдатам. Во сне Мехмед сражался врукопашную с Узун-Гасаном и сначала был повержен тем на колени, но затем, восстановив силы, нанес хану такой удар в грудь, что на землю упал кусок его сердца. В реальности же, когда Мехмед отводил свою армию через горы к северу от Эрзинджана, Узун-Гасан внезапно появился на склонах справа от него. Сражение завязалось у Башкента, и после восьмичасового боя вождь «белобаранных» был побежден и его войска обращены в бегство, понеся потери в десять раз большие, нежели противник. Лагерь Узун-Гасана со всем его имуществом попал в руки турок. Султан лично провел три дня на поле боя, наблюдая за казнями пленных, но, как и следует покровителю науки и искусства, сохранил жизнь группе ученых и ремесленников, которые были отправлены в Стамбул. Когда армия Мехмеда направилась на запад, ее сопровождали три тысячи пленных туркменов, которых казнили во время похода из расчета четыреста человек в день.

Узун-Гасан и его соплеменники, рассеявшиеся по обширной территории, не были окончательно уничтожены, и сразу после сражения Венеция возобновила с ними дипломатические отношения. Никто не сомневался, что Узун-Гасан снова поднимется и накопит силы. Но пока султан Мехмед не ожидал новых угроз с этого направления, и, действительно, Узун-Гасану было суждено умереть в 1478 году.

Стремясь извлечь пользу из смерти Скандербега, Мехмед снова направил свои войска на Албанию. Его многочисленная армия, ведомая боснийским евнухом по имени Сулейман-паша, разбила лагерь перед крепостью Скутари, расположенной на одинокой, нависающей над Адриатикой скале высотой 400 футов, которая была нужна султану, чтобы обезопасить тылы для операций через Адриатику. Вдоль всего побережья крейсировал венецианский флот, укрепленный рыболовными лодками на озере Скутари с целью обеспечения города продовольствием. Осада с помощью пушек, отлитых на месте, как это теперь практиковал султан, продолжалась шесть недель, после чего значительные участки стен были обращены в пыль. Затяжной заключительный штурм стоил туркам больших потерь, включая гибель около дюжины военачальников, при этом огромное число солдат погибло от жажды и лихорадки, свирепствовавшей на окрестных болотах. В конце концов Сулейман снял осаду, разбил свои пушки и погрузил металл на спины верблюдов. Радость жителей Скутари была безудержной. Ее сдерживала только мучительная жажда и множество смертей из-за употребления несвежей воды. Но ни у кого не было иллюзий относительно того, что битва за Албанию завершена. Люди понимали, что Великий Турок наверняка вернется. Он действительно сделал это тремя годами позже, еще раз осадив «орлиное гнездо» Круи. После блокады, которая длилась больше года, крепость сдалась, принужденная к этому голодом, заставившим ее обитателей питаться мясом кошек и собак. Несмотря на обещание предоставить возможность безопасно уйти из города в качестве альтернативы османской оккупации, большая часть жителей была обезглавлена по приказу султана.

После этого все внимание Мехмеда снова сосредоточилось на Скутари, последнем бастионе Запада. Из его крепости можно было видеть столбы дыма, поднимавшегося над албанскими деревнями, разрушенными бандами турецких поджигателей. Город внутри цитадели обстреливали горящими снарядами, изготовленными из тряпья, смоченного маслом и смолой, — они причиняли большой ущерб. Старики и дети прятались в подвалах своих домов, все остальные были обязаны сбивать огонь с крыш, которые иногда приходилось срывать, чтобы предотвратить дальнейшее распространение огня. Турки предприняли два решающих штурма, не возымевшие существенного успеха, и султан с основной массой войск решил отступить, оставив часть отрядов, чтобы продолжать блокаду крепости. Теперь она была практически полностью изолирована на оккупированной территории, и начало голода в ней было лишь вопросом времени. Жители питались хлебом и водой. Мяса не было никакого. В городе не осталось даже крыс и мышей.

На другом берегу Адриатики, итальянском, воцарились страх и уныние, поскольку последствия турецких набегов на побережье Далмации становились все более тяжелыми. Турки варварски выжигали близлежащие окрестности, и то и дело раздавался колокольный звон на колокольне собора Святого Марка в Венеции, возвещавший о пожаре. Налетчики из Боснии, разорившие горные провинции Венгрии, в 1477 году повернули на запад. Отряд турецкой кавалерии появился в районе Фриули, в самом начале Итальянского полуострова. Кавалеристы разграбили города и деревни в долинах рек Изонцо и Тальяменто и нанесли поражение венецианцам в сражении, развернувшемся на долине к северу от Венеции. Они достигли берегов Пьяве, откуда их лагерные костры и горящие деревни были видны охваченным тревогой венецианским сенаторам с колокольни собора Святого Марка. Осенью турки ушли, нагруженные трофеями и оставив после себя море огня, без разбора поглощавшего крестьянские дворы и виллы, замки и дворцы.

В следующем году набеги через Изонцо возобновились в еще больших масштабах, как раз во время созревания урожая. Десятки тысяч турок, относившихся к нерегулярным войскам, сеяли панику по всей стране. Воины Мехмеда уже кричали: «Мехмед, Мехмед, Рома, Рома!» Уже до английского королевского двора дошла тревога — люди понимали огромную опасность для христианского мира от турок, которые «стоят у ворот Италии и, как знает каждый, очень сильны».

Для венецианцев настало время искать мира, и условия договора были согласованы с султаном в 1479 году, подтвердив право турок на владение Скутари, Круей и островами Лемнос и Негропонт (Эвбея), наряду с Мани, гористым полуостровом на юге Мореи. Остальные территории, захваченные Венецией в ходе шестнадцатилетней войны, были возвращены туркам, но с правом венецианцев свободно вывести свои гарнизоны и вывезти оружие и снаряжение, тогда как турки вернут венецианцам места, оккупированные их собственными войсками в Морее, Албании и Далмации. На венецианцев была наложена большая ежегодная дань, в обмен на которую им вернули право свободной торговли и разрешили иметь консульство в Стамбуле для защиты своих гражданских прав. Так Мехмед принудил самую сильную морскую державу в Эгейском и Средиземном морях принять его условия. Он расчистил моря для вторжения в Италию турецкого флота с армией под командованием Гедика Ахмед-паши. Спустя несколько месяцев после подписания мирного договора султан захватил несколько островов в Ионическом море, ставших морской базой для дальнейшего нападения на берега Италии.

Оно состоялось в 1480 году на Отранто, расположенном в «пятке» полуострова. Цель была выбрана вместо Бриндизи — первого из запланированных объектов, ввиду отсутствия береговых укреплений. Городок Отранто был захвачен врасплох эскадроном кавалерии, при этом было много пожаров и крови. Восемь сотен его жителей были зверски убиты за отказ принять ислам и позже канонизированы римским папой. Окружающая территория была разграблена. Удары наносились в направлении Бриндизи, Лечче и Таранто, но были отражены отрядом, подошедшим из Неаполя. Султан надеялся использовать Отранто в качестве плацдарма для дальнейшего завоевания Италии. Но оставшиеся в живых горожане бежали и отказались вернуться в город и взять на себя снабжение войск оккупантов продовольствием, так что туркам пришлось вывести большую часть воинов, оставив только небольшой контингент, снабжавшийся по морю с берегов Адриатики, возможно с помощью венецианцев. Ходили слухи, что Мехмед собирался лично прийти в Италию с армией, и страх перед решающим вторжением турок был настолько велик, что папа римский подумывал о бегстве в Авиньон. Но вместо этого он мобилизовал помощь из самых разных источников, таких как Генуя, Испания и Португалия. Однако султан со своей армией так и не появились. Он переключил свое внимание на восток, в сторону острова Родос, покинув итальянские земли.

Островная крепость рыцарей ордена госпитальеров, иначе говоря, рыцарей святого Иоанна, иоаннитов, последних крестоносцев, остававшихся на Родосе, играла ключевую роль для обороны Анатолии и морского господства турок в восточной части Средиземного моря. Рыцари, руководимые неукротимым великим магистром Пьером д’Обюссоном, уже на протяжении нескольких лет ожидали нападения на остров и приложили все силы, чтобы сделать крепость неприступной, а также накопили запасы на три года осады. Они заключили договоры о союзе с мусульманскими правителями Египта и Туниса. Недооценив эти оборонительные меры, турки под командованием адмирала флота Месих-паши, потомка Палеологов, провели зимой 1479 года конную разведку в северозападной части острова, но обманулись в надежде захватить крепость врасплох. Войска Месиха были отброшены, и он вернулся в Психос (Мармарис), что на материковой части напротив острова, чтобы дождаться прибытия более крупных сил весной. Они прибыли в срок по суше из Геллеспонта. Турецкая армия насчитывала семьдесят тысяч человек, ее сопровождала армада из более пятидесяти морских судов, доставивших тяжелую артиллерию.

После многих недель обстрела, не сломившего стойкое сопротивление, на последней неделе июля был начат решительный штурм — в тот самый день в другом конце Средиземноморья турки высадились в Отранто. О приближении штурма турки сообщали весь предыдущий день, от рассвета до заката, непрерывным разрывающим ушные перепонки грохотом: звучали крики, звуки труб, звон цимбал и бой барабанов. Таков был военный обычай турок, хотя и лишавший их фактора внезапности, но существенно поднимающий их боевой дух, а также снижающий его у противника. На это рыцари отвечали фанфарами и перезвоном церковных колоколов. В крепость было переброшено множество обращений, в которых утверждалось, что паша поднял черный флаг, что город будет разграблен, а жители убиты или проданы в рабство. Затем на штурм пошли башибузуки. Они бурным потоком устремилась через разрушенные крепостные валы и вверх по развалинам Итальянской башни, на которой водрузили турецкое знамя. За ними стремительным шагом следовали сплошные ряды янычар.

Месих-паша, уверовав, что победа будет за ним, выбрал этот момент для сообщения войскам о запрете заниматься грабежами, поскольку сокровища Родоса принадлежат султану. Это в конечном счете сломило боевой дух османских войск. Теперь уже крестоносцы, сражавшиеся под знаменами Святого Спасителя, Девы Марии и святого Иоанна Крестителя, бросились блокировать путь к башне, сойдясь с захватчиками лоб в лоб на узком бастионе у подножия башни, убивая турок до тех пор, пока стены и рвы не заполнились трупами. В завершение отряд рыцарей силой пробился в башню, перебил засевших в ней турок и сбросил их знамя на землю. При виде этого остатки павших духом турецких солдат стали в беспорядке отступать и в итоге побежали, по свидетельству очевидца, «подобно свиньям», безжалостно преследуемые рыцарями.

Осада была снята. Турецкие войска вновь погрузились на суда и собрались вместе в Мармарисе, чтобы отправиться в обратный путь в Стамбул. Здесь великий адмирал был лишен звания и получил скромный пост в Галлиполи. Город Родос лежал в развалинах. Но над ним возвышался белый крест святого Иоанна на красном фоне знамени — торжествующий символ веры. Ему оставалось развеваться здесь еще половину века. Теперь, после того как на протяжении жизни целого поколения одна военная кампания следовала за другой, дни Мехмеда Завоевателя приближались к концу.

Глава 10

В стремлении создать новую мировую исламскую империю Мехмед Завоеватель был озабочен не только тем, чтобы сплотить и расширить территорию Византии, но и создать на ее основе качественно новое государство, с новыми институтами — административными, правовыми, экономическими и социальными. Квазинезависимые открытые общества приграничных беев-гази, которые объединились со всеми своими различиями, чтобы заложить его основы, теперь были окончательно интегрированы в общественную и политическую структуру централизованного имперского государства.

По существу, это была военная теократия, как и Византия, представлявшая принцип «правления Бога». Над ней при посредстве высокоорганизованной бюрократии султан должен был осуществлять абсолютную власть. Задача Мехмеда, как он себе ее представлял, заключалась в устранении или, по меньшей мере, трансформировании и подчинении своему контролю каждого элемента, который мог бы угрожать или соперничать с его личной властью. Как властитель, назначенный Богом, править мог он, и только он один. Чтобы гарантировать своей династии сохранение навсегда этого божественного полновластия, он узаконил практику братоубийства, которая и так уже преобладала в его империи: «Ради благополучия государства один из моих сыновей, которому Бог дарует султанат, может на законных основаниях предать своих братьев смерти. Это право одобряется большинством правоведов».

Великий визирь султана, в отличие от визирей предыдущих правителей, был его управляющим, послушным исполнителем приказов суверена. Хотя он не мог принимать решения по государственным делам, великий визирь в рамках своих полномочий пользовался более широкой властью, чем его предшественники. До сих пор султан всегда лично председательствовал на заседаниях Государственного совета — дивана, который был так назван по месту, на котором он сидел, как веками сидели в шатрах его предки-кочевники. Но Мехмед в ходе своего правления передал эту привилегию великому визирю, перестав часто посещать заседания дивана, но наблюдал за ними, оставаясь невидимым, из расположенного над залом заседаний зарешеченного помещения, называвшегося «Глаз султана». Так поступали и его преемники.

Говорят, что изменение системы явилось результатом случая, когда одетый в лохмотья туркоман случайно забрел на заседание дивана и спросил на грубом диалекте своего народа: «Ну и который из вас — счастливый император?» Султан был разъярен, и великий визирь убедил его, что в будущем, дабы избежать подобных оскорблений его священной особы, дела дивана должны находиться в руках одних только визирей. Так великий визирь фактически стал главой правительства, держателем государственной печати. Он обладал, как заместитель султана, большими светскими полномочиями, определяя ответственность для каждой ветви гражданской администрации, осуществляя контроль над назначением и работой чиновников.

Стройная система гражданской администрации, которой управлял великий визирь от имени своего господина, опиралась на четыре «столпа империи» — это понятие уходило корнями к четырем шестам шатров ранних османских правителей. Число «четыре», применительно к столпам, имело священный смысл, символизировавший также четырех ангелов, которые, согласно Корану, поддерживают трон; четырех соратников Пророка, которые стали четырьмя праведными халифами; четыре ветра небесных.

Первым столпом был сам великий визирь. Подобно другим высокопоставленным сановникам, он носил почетный титул паши, буквально означавший «нога султана» — примерно так же приближенные монарха среди древних персов именовались его глазами и руками. Великий визирь пользовался особым отличием — ему было разрешено демонстрировать в качестве регалий паши пять бунчуков, тогда как три других визиря, подчиненные ему, имели только три бунчука. Эта эмблема появилась еще во времена наездников-кочевников в турецких степях. В трех областях государственного управления эти министры, хотя и обладали автономией в пределах своих полномочий, касавшихся соответственно общих, правовых и финансовых вопросов, были подотчетны непосредственно султану.

Второй столп объединял ответственных за отправление правосудия — двух кадиаскеров, армейских судей, в обязанности которых входило назначение других судей, одного для Анатолии и другого для Румелии. Третий столп образовывали дефтердары — счетоводы или бухгалтеры, четыре казначея государственной казны, отвечавшие за финансовое и фискальное управление. Четвертым и последним столпом были нишанджи, канцлеры и государственные секретари, которые готовили эдикты султана и ставили на них оттиск его подписи, тугру или нишан, в качестве его печати. Наконец, имелись еще аги, командиры, или офицеры, разделенные на два класса — внешние, выполнявшие военную функцию, как ага янычар, и внутренние, относившиеся исключительно ко двору султана.

Эта система, модифицированная и дополненная Завоевателем, была кодифицирована в Канун-наме, книге, название которой произошло от греческого слова kanon и арабского kanun. Эта Книга законов была составлена к концу правления Мехмеда по его указанию. Она содержала описание иерархии государства, его обычаев и церемоний, обязанностей и институтов, доходов и штрафов, которые государство было уполномочено вводить.

Канун-наме отражала не мусульманские, а турецкие традиции государственности. Османская империя, как и другие мусульманские державы, традиционно управлялась согласно господствующему Корану, священному, или шариатскому, закону. Но по мере того как империя увеличивалась в размерах и становилась более сложной, возникла необходимость дополнить кораническое право государственным, расширив его положения и адаптируя их к меняющимся условиям. Мурад I положил начало этим изменениям, а Мурад II продолжил. Новое столетие, принесшее множество новых административных функций и проблем, сделало необходимой новую кодификацию Мехмеда II, которая в последующие века была расширена и, в свою очередь, заменена новыми сводами законов. Они включали постановления и распоряжения самого султана, которые он, согласно османской традиции, будучи падишахом, то есть сюзереном империи, имел абсолютное право принимать без вмешательства высших лиц исламского правового истеблишмента. Но за рамками положений этого государственного закона, известного как урфи, то есть дополнительный, султан продолжал придерживаться обязательных ограничений закона шариата, основанного на первичных исламских источниках — Коране, записанном слове Бога; Сунне, или мусульманском священном предании; и откровениях первых четырех великих халифов. Его имперские эдикты, или хатти-шерифы, считались второстепенными (нижестоящими), и любой важный политический акт султана предполагал предварительное одобрение фетвой (правовым мнением) главного муфтия, ведущего авторитета в области исламского права.

Канун-наме описывала также обычаи и формальности двора султана, которые в своей жесткой иерархичности, помпезности, роскоши и замысловатом церемониале во многом повторяли византийскую модель — особенно это касалось «порядка церемоний», заложенного в X веке Константином Порфирогенетом (Багрянородным). В первую очередь, речь шла об изъявлениях покорности, которых султан, как и византийские императоры, требовал от иностранных послов. Традиционный возглас приветствия султану напоминал приветствие базилевсу (василевсу). Этот титул имели византийские императоры, и подданные считались их рабами. Византийские хроники действительно все еще называли султана базилевсом — исламским базилевсом.

Как и в Византии, такие вопросы, как дворцовая церемония, одежда и этикет, были изложены в мельчайших подробностях. Мехмед, со своей стороны, определил, что ранг и обязанности каждого дворцового чиновника должны быть узнаваемы по цветам одежды. Визири, например, носили зеленые одежды, камергеры — ярко-красные. Что касается исламской иерархии, муфтии носили белые одежды, представители улемы — лиловые, муллы — небесно-голубые. Цвет обуви также имел значение. У государственных служащих она была зеленого цвета, у дворцовых чиновников — светло-красная. Помимо цвета, важным был и стиль костюма — покрой рукавов, применявшийся для отделки мех, но главное — форма тюрбана и бороды его обладателя. В исламском обществе головной убор имел особое символическое значение. Тюрбан был предназначен исключительно для мусульман. Предполагалось, что немусульмане, франки или греки, будут носить шапочки красного, черного или желтого цвета, а их обувь должна отличаться по цвету от обуви мусульман — туфли и сапоги греков, армян и евреев должны были быть черного, фиолетового и голубого цвета соответственно.

Лишь в одном случае Мехмед II отошел от традиций своих османских предков, отдав предпочтение примеру Византии. Раньше султаны были доступны для своих подданных и могли общаться с ними в относительно неформальной обстановке. Но с завоеваниями в Европе и под влиянием Византии пришла забота о священном характере личности суверена наряду с обычаем изоляции, уместным для величия, применительно не только к его гарему, который стал надежно охраняться евнухами, но и к самому султану. Мехмед уже отошел от практики своих предков, которые свободно делили стол со своими подданными, и даже от практики своего отца, Мурада II, который ограничил до десяти человек число тех, кто мог обслуживаться с ним за одним столом. Мехмед питался в одиночестве, издав декрет, «отлучивший» от монаршего стола всех визирей и других чиновников: «Это не моя воля, чтобы кому-то подавали на стол пищу вместе с моим императорским величеством, исключая тех, в ком течет королевская кровь».

В своем первом дворце, выстроенном на третьем холме, Мехмед не смог достичь достаточной изоляции, поскольку дворец был расположен за не вполне подходящими стенами, в квартале города, слишком населенном, чтобы можно было претендовать на должную отчужденность. Этот фактор повлиял на выбор места для нового дворца, Великого сераля, или Дворца Пушечных ворот. Его он начал строить в 1465 году в центре бывшего византийского Акрополя — на мысе, господствующем над местом слияния трех морей — Золотого Рога, Босфора и Мраморного моря, который стал известен как мыс Сераль. Планы строительства дворца, разработку которых доверили персидским, арабским и греческим архитекторам, были настолько грандиозны, что его завершение, как изначально предполагалось, потребовало бы двадцати пяти лет. Но благодаря исключительно высокому уровню оплаты труда, щедрому бакшишу, раздаваемому рабочим, и большой движущей силе личного контроля Мехмеда дворец был закончен в течение одной четвертой части намечавшегося срока. Внутри его высоких крепостных стен с тремя воротами и двумя внутренними дворами располагались бесчисленные здания, спроектированные большей частью в форме элегантных беседок. С каждой стороны (об этом пишет современник султана, греческий биограф Критовул) были «обширные и очень красивые сады, в которых росли все вообразимые растения и фрукты. Вода, свежая, чистая и пригодная к питью, лилась в изобилии с каждой стороны; стаи птиц, съедобных и певчих, гоготали и щебетали; везде бродили стада и домашних и диких животных». Тут в зимнее время между кампаниями султан скрывался от взглядов публики, появляясь на улицах города только в случае возникновения государственных дел и в сопровождении усиленной охраны.

Планируя этот новый Сераль, Мехмед намеревался создать новую модель придворной жизни турок на многие века вперед. Дворец был разделен на две основные секции — внешний двор, отведенный для официальных служб и кабинетов султана, включая помещение дивана, и внутренний двор, с тронным залом и апартаментами султана, помещениями для евнухов и пажей. Веком позже он превратился в Дом блаженства, отведенный под апартаменты женщин султана и, соответственно, включивший его гарем. Сам Мехмед предпочел расположить гарем в другом месте, в его прежнем дворце на третьем холме, который вместе с 370 евнухами остался таким образом центром его частного домохозяйства.

В Сераль вели трое последовательно расположенных ворот. Первые ворота, связывающие Сераль непосредственно с городом, назывались Имперскими воротами, или Баб-и-Хумайн. На них сохранилась надпись, сделанная в память его основателя: «Султан Мехмед. Тень и дух Бога среди людей, монарх этой земли, господин двух континентов и двух морей, востока и запада, покоритель города Константинополя». С ранних времен турки использовали дворцовые ворота для отправления закона и справедливости, и, возможно, именно эти ворота, традиционно повторяющие очертания величественного главного входа (портала) султанского шатра с четырьмя шестами, передали турецкому правительству название Порта, или, как впоследствии его стали именовать европейцы, Высокая (Блистательная) Порта.

Ага, или привратник, регулировавший сообщение между Сералем султана и внешним миром, был главой белых евнухов, контролировавших официальную часть дворца и персонал. Он, по сути, был церемониймейстером, а также доверенным лицом султана. Ему подчинялась целая иерархия других белых евнухов, выполнявших разные функции камергеров двора. Параллельно ему существовал начальник черных евнухов, ага, контролировавший тех, кто служил в помещениях для женщин, впоследствии переведенных внутрь Сераля. Использование евнухов, неизвестных ранним османским султанам, было обычаем, заимствованным у Византийской империи, которая в свою очередь позаимствовала его на Востоке. Поскольку ислам запрещал кастрацию, османы ввозили евнухов из христианских стран, в то время главным образом с Кавказа, при посредстве торговли, которая, как и торговля рабами, в основном находилась в руках евреев.

Главный белый евнух контролировал весь персонал двора султана, в то время состоявший примерно из 350 человек. Все они были бывшими христианами, как и все гражданские и большинство военных чиновников Османского государства, от великого визиря и его коллег-визирей до провинциальных губернаторов, владельцев фьефов, сборщиков налогов и исполнительных чиновников различных рангов. Все они входили в «Рабскую челядь» султана, прототипом которой был Сераль. Они были личными рабами своего хозяина и оставались таковыми на протяжении всей жизни, независимо от любого продвижения по службе и властных полномочий, которых они могли достичь. Это был продукт синтеза двух институтов, военного и гражданского. Он изначально произошел от девширме, или закона о наборе, который европейцы назвали «законом внесения дани детьми». На основании его был создан корпус янычар, после чего он развился и при Мураде II стал инструментом не только военного, но и гражданского управления. Мурад создал новый более эффективный правящий аппарат взамен старого, который унаследовал и, в свою очередь, усовершенствовал его сын.

Сила и значимость этой системы заключалась главным образом в том факте, что она не была наследственной, а значит, исключала формирование потомственной аристократии и знати, такой как старинные османские роды. Она предохраняла от политического соперничества абсолютную власть султана. Имелись основания утверждать, что, если бы рабами султана были мусульмане, они стали бы злоупотреблять этой привилегией. Их родственники в провинциях угнетали бы крестьянство, отказывались платить налоги, восставали против местных властей. «Но если христианские дети принимают ислам, они становятся ревностными в вере и врагами своих родственников». Иноземный гость Стамбула, барон Венцеслав Вратислав, позже выразился следующим образом: «Никогда… я не слышал, чтобы о каком-нибудь паше говорили, и не видел ни в Константинополе, ни во всей Турции, чтобы какой-либо паша был турком по рождению; напротив, паша всегда был похищенный, или захваченный в плен, или обращенный в турка».

Источником этой системы была дворцовая школа для пажей султана, расположенная в стенах Сераля. Ее целью были отбор и продвижение под контролем наследственного султана членов этого ненаследственного правящего класса с равными для всех возможностями, элиты, набранной единственно по принципу достоинств. Она действительно была призвана создать для Османского государства меритократию, уникальную для аристократического мира того времени. Стремлением султана Мехмеда было расширение и развитие этой школы, и последующая необходимость в больших площадях, возможно, повлияла на выбор им Сераля в качестве места для его нового дворца. Школа неизменно поддерживалась высоким уважением Мехмеда к образованию и использованию интеллекта и его пониманием потребности в просвещенных чиновниках, как гражданских, так и военных, по мере расширения империи. И под руководством султана она превратилась в крупную школу государственного управления, прекрасно организованную и функционирующую без перебоев.

На идею создания подобного инструмента для подготовки правящей элиты из его подданных — христиан по происхождению с самого начала повлияло осознание удивительной личной преданности его пажей, иными словами, их потенциальной ценности как силы, которая могла бы противостоять янычарам с их бунтарскими наклонностями. Она была нацелена на создание типа османского государственного служащего, который был бы одновременно воином, государственным чиновником и верным мусульманином и который должен был также стать, выражаясь словами итальянского автора XVI века, «литератором и джентльменом отточенной речи, глубокой учтивости и честной морали». Отныне и впредь, располагая таким многообещающим материалом, дворцовые школы готовили из среды своих питомцев четырех из каждых пяти великих визирей. Преуспевая на протяжении трех с половиной столетий на основе общих принципов, установленных Мехмедом, и еще полтора века на несколько измененной основе, они вносили жизненно важный и постоянный вклад в османскую историю.

Под административным контролем главного белого евнуха, при содействии Имперского казначейства, с одной стороны, и хозяйственной службы султанского двора, с другой, школа формировалась, в соответствии с возрастом учеников, из двух подготовительных школ и двух школ профессиональной подготовки. На раннем этапе ученики разделялись на тех, кто имеет высокий интеллект, и тех, кто склонен к работе руками. На всю подготовку отводилось четырнадцать лет, причем период ученичества длился семь-восемь лет. Большинство пажей после периода ученичества не становились личными слугами султана, а после предварительной подготовки назначались на младшие военные и правительственные посты. В более поздние годы своего правления Мехмед учредил третью школу профессионального обучения, Зал султанской опочивальни, в которой занимались примерно сорок пажей под началом четырех чиновников — оруженосца, конюшего, смотрителя гардероба и мастера тюрбанов. В каждой школе был свой первый чиновник, ответственный за порядок и дисциплину, и второй чиновник, управлявший хозяйством, наряду с библиотекарем, регистратором, казначеем и имамом, а также тремя муэдзинами. Много внимания уделялось индивидуальным способностям учеников, выявлению их инициативности и лидерских качеств. Ученики поощрялись к изучению выбранных ими предметов. Поощрения внутри дворцовой школы, как и в государственных учреждениях, опирались на жесткую систему, при которой пажи «награждались за малейшую услугу своему господину и наказывались за малейшую провинность».

Целью дворцовой школы, после создания возможностей для изучения Корана и ознакомления с принципами исламской теологии и права, было, по сути, гражданское образование, с акцентом скорее на мастерство государственного управления и военную науку, чем на религию. Ничего подобного не было в исламе. Несмотря на это, преподавательский состав привлекался в первую очередь из улемы, мусульманских «священников» и профессоров священного права. Но к ним Мехмед добавил учителей, ученых и писателей, взятых из лиц, принадлежавших к его двору. Благодаря им имелась возможность вести обучение по греческой и латинской модели, так что Османское государство даже сравнивали с Республикой Платона. В эту «республику» вскоре начали возвращаться византийские греки, бежавшие в Италию во время захвата Константинополя.

Учебный план дворцовой школы, идея которого принадлежала Мехмеду, сочетал в себе в равной мере гуманитарное образование, физическое воспитание, подготовку к физическому труду и профессиональное обучение. Гуманитарное образование включало изучение турецкого, арабского и персидского языков с акцентом на турецкий язык, которым при всех его сложностях нужно было досконально и быстро овладевать. Также велось глубокое изучение арабского алфавита, грамматики и синтаксиса, персидской литературы с ее поэзией и вниманием к рыцарству и романтизму. Преподавали историю Турции и математику — арифметику и, вероятно, геометрию. Ученики применяли на практике те искусства, ремесла и науки, к которым, по наблюдениям специалистов, имели наибольшие способности. Среди этих предметов была турецкая музыка, как военная, так и вокальная. Хор дворца устраивал для султана регулярные концерты, а также приветствовал его песней за полчаса до рассвета и через полтора часа после захода солнца и обращался к нему с музыкальными приветствиями по всем торжественным случаям.

Физическая подготовка состояла из гимнастических упражнений, помогающих пажам поддерживать отличное здоровье, силу и ловкость. Они занимались практически всеми видами спорта: стрельбой из лука, борьбой, фехтованием, метанием дротиков и ранней формой поло, с мячом, прикрепленным к шнуру. Большую важность имело искусство верховой езды, так как многие из пажей направлялись на службу в кавалерию, и, чтобы лучше соответствовать армии, они становились искусными не только в верховой езде, но и в других видах ратного мастерства.

Наконец, все, кроме янычар, осваивали на практике избранный ими вид деятельности или ремесла из числа преподававшихся в различных школах профессиональной подготовки. Сами султаны поступали так же. Мехмед II стал искусным садовником, посвящавшим значительную часть своего досуга уходу за дворцовыми садами, где он любил выращивать не только цветы и деревья, но и овощи. Существует предание, что он однажды вырастил гигантский огурец, которым особенно гордился, но тот исчез. В бешенстве он вспорол живот одному из садовников и обнаружил остатки огурца в его желудке. Селим I и Сулейман I были искусными ювелирами, Абдул-Хамид II — столяром-мебельщиком, умевшим изготавливать сложные инкрустации. Другие представители правящей династии занимались такими ремеслами, как вышивка, изготовление луков, заточка ножей и мечей. Пажи учились готовить напитки и любимые блюда султана, стирать льняные изделия, изготавливать тюрбаны, стричь волосы, брить, делать маникюр и исполнять различные функции в турецкой бане.

За пределами столицы и Блистательной Порты администрация Османской империи была тесно связана с организацией и развитием армии, руководителями которой были внешние, или военные начальники — аги, в отличие от внутренних аги султанского двора. Они представляли собой исполнительную власть султана, подобно тому как кади (судьи), привлеченные из улемы, представляли его судебную власть. Деление османской территории на провинции под усиливающимся централизованным контролем было обусловлено военными факторами. Империя была поделена на две половины — Анатолию и Румелию, каждая под контролем генерал-губернатора, или бейлербея — паши с двумя бунчуками. Каждая подразделялась и напрямую управлялась через санджаки, или районы, контролируемые военными губернаторами, санджак-беями, каждый из которых получал знамя (штандарт), или санджак, как символ власти султана. Санджак-бей был пашой с одним бунчуком, в задачу которого входил сбор и руководство войсками султана в пределах его территории, поддержание порядка в интересах общественной безопасности и обеспечение регулярной уплаты налогов. Во время правления Мехмеда Завоевателя в Азии насчитывалось двадцать санджаков, а в Европе — двадцать восемь.

Каждая из этих провинций, в свою очередь, подразделялась на ряд фьефов, больших и маленьких феодальных владений — зеаметов и тимаров — как повелось со времен первых султанов. Они жаловались, с определенными правами на крестьян, живущих на этой земле, кавалеристам турецкого происхождения — сипахам. Отряды таких кавалеристов являли собой основную массу вооруженных сил империи. Они должны были быть готовы в любую минуту призвать своих людей к оружию в количествах, указанных санджак-беем. В случае неспособности сделать это сипах лишался своего фьефа, который в любом случае не передавался по наследству, как на Западе. В случае смерти сипаха только небольшая часть фьефа переходила бы к его сыну, который был обязан заслужить право на владение поместьем больших размеров своими военными подвигами.

Так что основная часть сельскохозяйственных земель на территориях империи теперь принадлежала государству и контролировалась центральным правительством, которому не мешало право частной собственности. Мехмед превратил в тимары большие поместья землевладельцев-христиан, имевших право собственности на землю, и земли монастырей. Теперь султан продолжил этот процесс с помощью присвоения, как «земель короны», прочих владений, и частных и коллективных. Некоторые из них были выделены в качестве фьефов его визирям и другим чиновникам с такими же ограничениями принципа наследования. Но основную массу он предназначил для увеличения численности кавалерии.

Широко распространенная и расширившаяся система тимаров, порожденная необходимостью содержать большую имперскую армию на основе средневековой экономики, стала главным рычагом администрации, воздействующим на финансовую, социальную и аграрную политику для удовлетворения военных потребностей империи. Это была система «фрагментарного владения», при которой государство, сипах и крестьянин делили права и обязанности в отношении земли. Государство владело землей. Сипах был уполномочен государством собирать с крестьян определенные оговоренные доходы в обмен на его военную службу и военную службу его всадников. Крестьянин — райя — обрабатывал землю, пользуясь ее плодами в обмен на налог и свой труд, ради поддержания собственной семьи. Земля переходила к его сыновьям после его смерти. В этом, в общих чертах, выражалась суть мудро организованной, тщательно проработанной и строго соблюдавшейся при правлении султана Мехмеда государственной феодальной организации, которая соединила к взаимной выгоде его производящие классы и вооруженные силы.

Этих владевших тимарами сипахов и их конников, вооруженных традиционными средневековыми видами оружия — лук, меч, щит, копье и булава, к концу правления Мехмеда насчитывалось около сорока тысяч человек. Они отличались от сипахов Порты, собственных дворцовых войск султана. В случае войны их силы дополнялись, как и во времена Османа, нерегулярной кавалерией, или акынджи — эти воины набирались из масс населения, жившего за счет права грабить земли, которые они оккупировали, а также пешей милицией, введенной Орханом, — азабами.

Но главную силу армии по-прежнему составляли янычары, пехотные части, состоявшие из безземельных рабов христианского происхождения, численность которых во времена Мехмеда возросла до десяти тысяч человек. Они имели более высокое денежное содержание и современное огнестрельное оружие. Янычары составляли ядро пехоты, в то время уникального войска на Востоке, где всегда преобладала кавалерия, и не имели себе равных на Западе, ни в одной стране, с которой турки вступали в конфликт. В столице они были единственным регулярным войском, которое могло стоять там гарнизоном, под началом своего аги, во дворце султана. Во время военных действий только они могли составлять гарнизоны вновь захваченных крепостей и их ответственность распространялась за пределы крепостных стен. Янычары не подчинялись юрисдикции провинциальных властей, получая распоряжения непосредственно от султана, который лично назначал их командиров. Таким образом, янычары служили центральному правительству в качестве эффективного противовеса любой местной оппозиции, которая могла возникнуть на территории империи. Они играли свою роль преданных слуг династической линии сильных османских султанов, со времен Орхана твердо решивших обуздать рост такой независимой феодальной знати, как существовала в средневековой Европе.

По всей империи с уничтожением Мехмедом старого правящего класса и его замещением министрами, которые были его личными рабами, остались только служебные ранги, которые давали свободную возможность для дальнейшего продвижения по службе. Это было гибкое общество, в котором слуга мог превзойти своего господина, а господин — своего вышестоящего начальника, где ремесленник мог возвыситься до уровня великого визиря, а великий визирь — опуститься до уровня ремесленника. И все это принималось как естест венные личные проблемы, не ведущие к утрате положения в обществе. Таким, основанным на имперских милостях и наградах за заслуги был социальный и административный организм этой исламской империи, отличавшийся от любой империи на христианском Западе. В общей социальной структуре Османской империи этого времени привилегии рождения как таковой не существовало. Все, находившиеся ниже уровня абсолютного суверена, были равны в глазах закона и своих соотечественников. Государство османов было меритократией, в котором привилегии нужно было заработать.

Доходы государства в первую очередь поступали от подушной подати, которую платили только покоренные немусульмане, райя. Они составляли большинство крестьянского населения и значительную часть городского населения, особенно в европейской части Турции. Сами турки-мусульмане и обращенные в ислам, так же как и в прошлом, были освобождены от этого налога, но были обязаны, в случае ведения в их районах военных действий, выплачивать десятину со своего имущества, включая стада, зерновые, урожаи риса и ульи. Когда же в ходе сражения место, расположенное на берегу моря, у входа в ущелье, на перевал или в лес, приобретало стратегическое значение, жители данного района, райя или нет, освобождались от налогов в обмен на трудовую повинность, выполняемую в интересах общества или в порядке помощи войскам. Другие налоговые источники включали дань, выплачиваемую такими государствами, как Валахия, Молдавия и Республика Рагуза.

Однако основная часть дохода империи поступала от различных государственных учреждений и предприятий — таможни и портовых сборов, сборов за помол зерна, паромных переправ, сборов за взвешивание грузов, монополии на такие товары, как соль, мыло и воск для свечей. Все они, вместе с некоторыми промышленными предприятиями и природными ресурсами, включая рудники по добыче серебра, меди и свинца, часто передавались государством концессионерам. Это было выгодно обеим сторонам, но могло приводить к общественным и финансовым злоупотреблениям и чрезмерной эксплуатации средств производства. Другие средства, используемые султаном для увеличения доходов в те моменты, когда он нуждался в крупных суммах денег, чтобы поддерживать на должном уровне вооруженные силы (которым приходилось постоянно находиться в боевой готовности), включали периодические девальвации денег путем чеканки новых монет и скупки старых по заниженному курсу. Эта мера, равнозначная по эффекту налогу на серебряные деньги, вызывала недовольство народа, особенно когда чиновники, известные как «искатели серебра», направлялись в провинции для досмотра домов и конфискации припрятанных монет.

Более конструктивным, однако, оказался придуманный Мехмедом способ финансировать свои кампании с помощью торгово-экономического развития и последующего увеличения доходов государства. Предшественники Мехмеда, стремясь положить конец привилегированному политическому положению франков в Леванте, отменили их право на беспошлинную торговлю, начиная с последних лет существования Византии, и наложили на них налог в размере 10 процентов от стоимости товаров. Теперь же Мехмед удвоил его, что вызвало бурное недовольство франкских купцов. Но в действительности их торговля должна была увеличиться благодаря развитию после завоевания Константинополя большей степени политической стабильности во всех владениях султана и открытию безопасных путей сообщения между удаленными районами. Повысилась, следовательно, возможность преуспевания посредством более тесной и более общей экономической интеграции. Но внутри империи другие немусульмане, особенно греки, армяне и евреи, с этого времени стали стремиться вытеснить итальянских купцов.

Не только Стамбул с его быстрым развитием, но и другие города, такие как Бурса, Адрианополь и порт Галлиполи, извлекли пользу из энергичного роста торговли. В Западной Анатолии начало быстро развиваться хлопчатобумажное производство, в Ангоре и вокруг нее — производство шерстяных тканей, в Стамбуле и Бурсе производили шелк, откуда его экспортировали на западные рынки. Бурса, последний пункт на пути шелковых караванов из Персии, стал международным торговым центром. В числе прочих товаров здесь торговали специями, доставляемыми через Дамаск из Индии и Аравии. Подобного рода товары поступали или по старым сухопутным торговым путям, пересекавшим Анатолию, через Адану и Конью, или по морю из египетских и сирийских портов в Адалью и Аланью, в то время как железная руда и другие товары экспортировались из Анатолии в Египет. И в этом — обратном — направлении Бурса также стала центром экспорта европейских шерстяных изделий на Восток.