Османская империя. Шесть столетий от возвышения до упадка, XIV–ХХ вв.

В результате, Дориа пытался выманить Барбароссу в открытое море, а Барбаросса — заманить Дориа в залив, и решительного столкновения между ними так и не произошло. Все, что смог сделать каждый из них, — послать символическую эскадру к устью залива, где имела место ничего не решавшая стычка. Тогда Андреа Дориа и его флот отошли от Превезы в южном направлении, имитируя отступление, в надежде, что Барбаросса выйдет из залива, чтобы преследовать его. Барбаросса действительно начал движение и обнаружил корабли христиан, вытянувшиеся в длинную линию вдоль побережья.

Теперь настало время Дориа, имевшего превосходящие силы и огневую мощь, перегруппировать свой флот и двинуть его на север, используя попутный ветер, и дать бой туркам. Только он по неизвестным причинам этого не сделал. Да и Барбаросса не искал масштабного столкновения с флотом, превосходившим численностью его собственный. Его галеры приблизились к гигантскому галеону из Венеции, плавучей крепости, пользовавшейся репутацией, как и рыцари, одного из самых мощных боевых кораблей того времени. Громоздкий и тихоходный, приводимый в движение только парусами, галеон тянулся позади остального флота Дориа и в данный момент был почти неподвижен из-за штиля.

Барбаросса осторожно атаковал гиганта серией ударов, наносимых на протяжении всего дня одной эскадрой за другой. Встречаясь с бортовым залпом, они несли потери, но и сами добились прямого попадания в грот-мачту, которая рухнула в море. Капитан венецианцев потребовал от Дориа, чтобы тот направил галеры для вступления в бой с турками. Но ни одна галера не подошла. Дориа предпочел либо стоять на якоре в удалении, либо маневрировать вдоль берега. Барбаросса продолжал беспокоить противника, нападая на галеон, преследуя отставших вдоль побережья, и в итоге захватил две галеры и пять парусных судов, не потеряв при этом ни одного своего. Наконец на исходе дня Дориа приказал своему флоту идти на север, не в направлении турок, а в открытое море, возможно надеясь, что противник станет его преследовать. На следующее утро армаду видели отступавшей к Корфу, откуда корабли разошлись по портам своих стран.

Это бездействие в 1538 году было равносильно для христиан масштабному поражению. Оно объяснялось, по крайней мере частично, проблемами управления необычно большим смешанным флотом, состоящим как из гребных, так и парусных судов, галер и галеонов. В их решении Андреа Дориа явно не преуспел. Также имелись политические трудности. Было очень трудно, почти невозможно, согласовать между собой интересы разных командиров и разных стран. К примеру, венецианцы всегда предпочитали атаку, а испанцев прежде всего интересовало, как избежать потерь. Сам император Карл, интересы которого лежали в Западном Средиземноморье, мало что мог приобрести в войне в восточных водах. Накануне кампании он попытался подкупить Барбароссу и убедить его оставить службу у султана, но безуспешно. Он вновь повторил попытку после окончания кампании. Результатом, как и в предыдущих сухопутных кампаниях, была победа сплоченных турок и последующее превращение Средиземного моря в Османское озеро. Благодаря достижениям Барбароссы, «короля моря», оно оставалось таковым на протяжении жизни следующего поколения.

Венеция после этого расторгла союз с империей и при поддержке французской дипломатии заключила сепаратный мир с турками. Теперь ничто не могло помешать османской армаде перенести военные операции из восточной части Средиземноморского бассейна в западную. Османский флот триумфально прошел Сицилийским проливом вплоть до Геркулесовых столбов и произвел жестокое нападение на Гибралтар из Алжира. Осенью 1541 года, воспользовавшись отсутствием Барбароссы в Стамбуле, император Карл V со своими христианскими союзниками предпринял несвоевременную и неудачную попытку захватить Алжир, используя для этого крупный флот и армию. Из-за урагана предприятие закончилось полной катастрофой, и императору пришлось испытать унижение его первого решающего поражения.

Море таким образом было очищено для полномасштабного сотрудничества врагов Карла — «нечестивого» франко-турецкого союза, разорвать который стремилась его Алжирская экспедиция. В 1543 году султан еще раз послал Барбароссу на запад командующим флотом из ста галер, с французским посланником на борту. Вновь бывший корсар разорил побережья Неаполя и Сицилии, разграбив Реджо-ди-Калабрию, где взял в плен восемнадцатилетнюю жену губернатора и в качестве платы за разрешение жениться на ней освободил обоих ее родителей. В Риме воцарилась паника, по ночам улицы города патрулировали офицеры с факелами, предотвращая бегство охваченных ужасом горожан. Турецкий флот достиг берегов Французской Ривьеры. Высадившийся в Марселе Барбаросса был принят юным Бурбоном, герцогом Энгиенским. Для размещения военно-морского штаба турок выделили порт Тулон, откуда была эвакуирована часть жителей и который французы уже называли вторым Константинополем, полным «Сан-Якобеев» (иначе санджак-беев).

Порт действительно являл собой любопытное зрелище, унизительное для французских католиков: увенчанные тюрбанами мусульмане прогуливаются по палубам, а христиане-рабы — итальянцы, германцы и даже французы — были прикованы цепями к скамьям галер. Чтобы пополнить команды после смертей от эпидемии лихорадки, турки принялись совершать набеги на французские деревни, похищая там крестьян для службы на галерах, а пленных христиан открыто продавали на рынке. Словно в мусульманском городе, муэдзины свободно распевали призывы к молитве, а имамы цитировали Коран.

Франциск I, попросивший турецкой поддержки, был встревожен их откровенными действиями и недовольством, вызываемым их присутствием среди его подданных. Как всегда уклончивый, он не хотел связывать себя большим выступлением на море с таким союзником против императора, для которого в любом случае военно-морских ресурсов было недостаточно. Вместо этого, к большому раздражению Барбароссы, который жаждал больших и амбициозных авантюр, он остановился на ограниченной цели — нападении на порт Ниццы, ворота Италии, который удерживался союзником императора, герцогом Савойским.

Хотя замок Ниццы под руководством грозного рыцаря ордена Святого Иоанна выстоял, город был вскоре взят, когда турецкая артиллерия пробила в стенах большую брешь и губернатор официально сдался. Город был разграблен и сожжен дотла, что стало нарушением условий капитуляции, в чем французы обвинили турок, а турки — французов. Весной 1554 года Франциск I избавился от неудобного союзника с помощью подкупа, произведя значительные платежи турецким войскам и сделав дорогие подарки самому адмиралу. Он вновь был готов к согласию с Карлом V. Барбаросса и его флот отплыли обратно в Стамбул.

Это была его последняя кампания. Два года спустя Хайреддин Барбаросса умер от лихорадки в преклонном возрасте в своем дворце в Стамбуле, и весь исламский мир оплакивал его: «Правитель моря мертв!»

Глава 16

Сулейман постоянно вел войну на два фронта. Повернув свои сухопутные войска в Азию, тогда как его военно-морские силы укрепляли свои позиции в Средиземном море, он лично провел в 1534–1535 годах три последовательные кампании против Персии. Персия была традиционным врагом, не только в национальном, но и в религиозном смысле, поскольку турки были ортодоксальными суннитами, а персы — неортодоксальными шиитами. Но со времен победы под Чалдыраном, одержанной его отцом, султаном Селимом, над шахом Исмаилом, отношения между странами были относительно спокойными, хотя мир между ними не был подписан и Сулейман продолжал вести себя угрожающе. Когда шах Исмаил умер, его десятилетний сын и наследник, Тахмасп, также подвергся угрозам вторжения. Но минуло десять лет, прежде чем эта угроза была исполнена. Тем временем Тахмасп, воспользовавшись преимуществом отсутствия турок, с помощью подкупа переманил к себе на службу губернатора Битлиса, что в турецком пограничном районе, в то время как губернатор Багдада, обещавший хранить верность Сулейману, был убит и заменен сторонником шаха. Прелюдией мести стал приказ Сулеймана казнить ряд персидских пленных, все еще содержавшихся в Галлиполи. Затем он выслал вперед великого визиря Ибрагима, чтобы подготовить почву для Азиатской кампании.

Ибрагим — эта кампания волею судьбы должна была стать последней в его карьере — преуспел в обеспечении сдачи турецкой стороне нескольких пограничных крепостей персов. Затем, летом 1534 года, он вступил в Тебриз, из которого шах предпочел уйти, чтобы не ввязываться в оборонительное сражение за город, что так опрометчиво сделал его отец. После четырех месяцев похода по засушливой и гористой местности войско султана соединилось с войском великого визиря под Тебризом, и в октябре их объединенные силы начали трудный поход на юг, к Багдаду, борясь с исключительно тяжелыми зимними условиями в горной местности.

В конце концов в последних числах ноября 1534 года Сулейман осуществил свой гордый въезд в священный город Багдад, освободив его, будучи вождем правоверных, от шиитского господства персов. С населявшими город еретиками обошлись с подчеркнутой терпимостью, так же как Ибрагим обошелся с жителями Тебриза и как христианский император Карл V не смог обойтись с мусульманами Туниса. Сулейман произвел впечатление на своих ортодоксальных последователей, ухитрившись обнаружить останки великого суннитского имама Абу Ханифа, признанного юриста и богослова во времена Пророка, которые, как утверждалось, неортодоксальные персы уничтожили, но они были опознаны по выделению ими запаха мускуса. Для святого человека немедленно была оборудована новая могила, которая с тех пор стала местом паломничества. Таким образом, после освобождения Багдада от мусульманских еретиков имело место чудесное открытие, сравнимое в глазах Аллаха с обретением мощей Айюба (Эюба), соратника Пророка, произошедшее при захвате Константинополя у «неверных».

Весной 1535 года Сулейман покинул Багдад, следуя более легким, чем раньше, путем в Тебриз, где он пробыл несколько месяцев, утверждая османскую власть и престиж, но разграбив город перед отъездом. Он сознавал, что Тебриз так далеко от его столицы, что он не сможет его контролировать. На долгом пути домой отряды персов неоднократно и небезуспешно нападали на его арьергард, прежде чем он в январе 1536 года добрался до Стамбула и совершил триумфальный въезд в город.

Эта первая кампания в Персии была началом конца Ибрагима, который служил султану в качестве великого визиря на протяжении тринадцати лет и теперь был командующим его действующими армиями. За эти годы Ибрагим не мог не приобрести врагов среди тех, кто ненавидел его за быстрое вхождение к власти, за чрезмерное влияние и, как следствие, феноменальное богатство. Были и те, кто ненавидел его за христианские склонности и неуважение к чувствительности мусульман. В Персии он, очевидно, превысил свои полномочия. После захвата Тебриза у персов перед прибытием Сулеймана он присвоил себе титул султана, добавив его к титулу сераскера, главнокомандующего. Ему нравилось называться султаном Ибрагимом. В этих местах такое обращение было достаточно привычным стилем, обычно применяемым в обращении к мелким племенным вождям курдов. Но османский султан едва ли отнесся к этому так же, тем более если такая форма обращения к Ибрагиму была преподнесена Сулейману как акт проявления непочтительности. Случилось так, что Ибрагима во время этой кампании сопровождал его старинный и непримиримый враг, Искандер Челеби, дефтердар, или главный казначей, который возражал против использования Ибрагимом данного титула и пытался убедить его отказаться от него.

Результатом стала ссора между двумя мужами, превратившаяся в войну не на жизнь, а на смерть. Она закончилась унижением Искандера, обвиненного в интригах против султана и злоупотреблении общественными деньгами, и его смертью на виселице. Перед смертью Искандер попросил дать ему перо и бумагу и в письме обвинил самого Ибрагима в заговоре против своего господина. Поскольку это было его предсмертное слово, а значит, священное для мусульман свидетельство, султан поверил в виновность Ибрагима. Его убежденность была подкреплена, согласно турецким хроникам, сновидением, в котором султану явился мертвец с нимбом вокруг головы и попытался задушить его. На мнение султана оказывала влияние и его новая амбициозная наложница русско-украинского происхождения, известная под именем Роксолана. Она ревновала султана к Ибрагиму и к влиянию великого визиря, которым ей самой хотелось бы обладать.

В любом случае Сулейман решил действовать быстро и скрытно. Однажды вечером весной 1536 года Ибрагим-паша был приглашен поужинать с султаном в его апартаментах в Большом серале и остаться после ужина, как это было заведено, ночевать. На следующее утро его труп был обнаружен у ворот Сераля со следами удушения. Было очевидно, что он отчаянно боролся за жизнь. Лошадь под черной попоной увезла тело прочь, и оно было сразу же захоронено в монастыре дервишей в Галате, без какого-либо камня, отмечавшего могилу. Огромное богатство, как было принято в случае смерти великого визиря, было конфисковано и отошло к короне. Так сбылись предчувствия, которые Ибрагим когда-то высказал султану: в начале своей карьеры он умолял Сулеймана не возносить его очень уж высоко, чтобы падение оказалось не слишком болезненным.

Прошло больше десяти лет, прежде чем султан решился во второй раз подвергнуть себя тяготам военной кампании против Персии. События в Венгрии снова привлекли его внимание к Западу. В 1540 году неожиданно скончался Янош Запольяи, совместно с Фердинандом правивший Венгрией после заключения между ними тайного договора о разделе территории. Согласно этому договору, если Запольяи умрет бездетным, его часть страны отходила к Габсбургам. В то время он не был женат, следовательно, не имел детей. Но вскоре после этого, вероятно по подсказке лукавого советника, монаха Мартинуцци, ярого венгерского националиста и противника Габсбургов, он женился на Изабелле, дочери короля Польши. На смертном одре в Буде он получил известие о рождении сына, который, согласно его предсмертной воле, наряду с повелением обратиться за поддержкой к султану провозглашался королем Венгрии под именем Стефан.

Немедленной реакцией Фердинанда стал поход на Буду с теми войсками и средствами, которые он смог собрать. Как король Венгрии он мог теперь считать Буду своей законной столицей. Однако его сил оказалось недостаточно, чтобы осадить город, и он отступил, оставив гарнизон в Пеште, а также удерживая несколько других небольших городов. На это Мартинуцци и его группировка противников Габсбургов обратились от имени младенца короля к Сулейману, который, будучи в гневе по поводу тайного договора и последовавших за ним хитроумных маневров, заметил: «Эти два короля недостойны носить короны; они вероломны». Султан принял венгерских послов с почетом. Они попросили его поддержки короля Стефана. Сулейман гарантировал признание в целом, в обмен на уплату ежегодной дани. Но сначала он пожелал убедиться, что Изабелла действительно родила сына, и направил к ней высокопоставленного чиновника, чтобы тот подтвердил его существование. Изабелла приняла турка с младенцем на руках. Затем она грациозно обнажила грудь и покормила младенца в его присутствии. Турок пал на колени и поцеловал ноги новорожденного, как сына короля Яноша.

На протяжении зимы султан готовился к еще одной кампании против Венгрии. Летом 1541 года он вошел в Буду, которую вновь атаковали войска Фердинанда и которую Мартинуцци, надев латы поверх церковных одеяний, энергично и успешно оборонял. Здесь после переправы через Дунай, чтобы занять Пешт и тем самым разогнать дезертиров противника, султан принял Мартинуцци с его националистическими сторонниками. Затем, сославшись на то, что мусульманский закон якобы не позволяет ему лично принять Изабеллу, он послал за ребенком, которого принесли в его шатер в золотой колыбели в сопровождении трех нянек и главных советников королевы. Внимательно рассмотрев ребенка, Сулейман приказал своему сыну Баязиду взять его на руки и поцеловать. После этого ребенка отослали обратно к матери.

Позже ее заверили, что сын, которому теперь дали имена его предков, Янош Сигизмунд, должен будет править Венгрией по достижении им соответствующего возраста. Но пока ей предложили удалиться вместе с ним в Липпу, что в Трансильвании. Теоретически юный король должен был иметь статус данника — вассала султана. Но на практике скоро появились все признаки постоянной османской оккупации страны. Буда и прилегающая территория были преобразованы в турецкую провинцию под началом паши, с турецкой администрацией, а церкви начали переделываться в мечети.

Это обеспокоило австрийцев, у которых вновь появились опасения относительно безопасности Вены. Фердинанд направил в лагерь султана послов с мирными предложениями. Среди их подарков были большие часы искусной работы, которые показывали не только время, но также дни и месяцы календаря, а еще движение Солнца, Луны и планет. Таким образом, они должны были понравиться Сулейману, интересовавшемуся астрономией, космосом и движением небесных тел. Тем не менее подарок не убедил султана принять чрезмерные требования послов, господин которых все еще стремился стать королем всей Венгрии. Спросив своего визиря: «Что они говорят? Чего они хотят?», он прервал их вступительную речь приказом: «Если им больше нечего сказать, отпусти их». Визирь в свою очередь упрекнул их: «Вы считаете, что падишах не в своем уме и должен оставить то, что в третий раз завоевал своим мечом?»

Фердинанд снова начал действовать и предпринял попытку отвоевать Пешт. Но его осада потерпела неудачу, и войска разбежались. Затем весной 1543 года Сулейман еще раз совершил поход в Венгрию. Захватив после непродолжительной осады Гран и превратив его кафедральный собор в мечеть, он приписал город турецкому пашалыку Буды и укрепил его, как свой северо-западный аванпост против Европы. После этого его армии приступили с помощью серии осад и полевых сражений к отвоеванию у австрийцев нескольких важных опорных пунктов. Захваченная османами территория оказалась настолько обширной, что султан смог разделить его на двенадцать санджаков. Тем самым основная часть Венгрии, связанная воедино упорядоченной системой турецкого правления — одновременно военного, гражданского и финансового, — была, по сути, включена в состав Османской империи. Ей предстояло оставаться в этом состоянии на протяжении следующих полутора веков.

Такова была кульминация побед Сулеймана на Дунае. В интересах всех соперничавших сторон наступило время мирных переговоров. Император сам желал этого, чтобы развязать руки для разрешения своих дел с протестантами. По этому случаю братья Габсбург — Карл и Фердинанд — объединились в попытке прийти к договоренности с султаном если не на море, то на суше. После перемирия, достигнутого с пашой Буды, они направили в Стамбул несколько совместных посольств. Прошло три года, прежде чем их работа принесла плоды. В 1547 году было подписано Адрианопольское перемирие, основанное на статус-кво. По его условиям, Сулейман сохранил за собой все завоевания, за исключением небольшой части Венгрии, которую продолжал удерживать Фердинанд и с которой он теперь согласился уплачивать дань Порте. Не только император, который поставил свою подпись в Аугсбурге, но и король Франции, Венецианская республика и папа Павел III — хотя он находился в плохих отношениях с императором из-за его неприятия протестантизма — стали участниками соглашения.

Перемирие оказалось весьма своевременным для Сулеймана, который весной 1548 года уже был готов ко второй кампании в Персии. Однако эта кампания ничего не решила, если не считать захвата города Ван, который остался в руках турок.

После нее имело место уже ставшее привычным колебание маятника между востоком и западом, и Сулейман оказался вновь вовлеченным в события в Венгрии. Адрианопольское перемирие не выдержало предусмотренного в нем пятилетнего срока. Фердинанд недолго довольствовался своей долей того, что по сути было одной третью частью Венгрии. Турецкий пашалык Буды отделил его земли от Трансильвании. Здесь, в Липпе, вдовствующая королева Изабелла готовила своего сына к наследованию этого маленького, но процветающего государства. Внутри его доминирующим влиянием пользовался амбициозный монах Мартинуцци. Изабелла пожаловалась на него Сулейману, который потребовал, чтобы монах был отстранен от власти и доставлен в оковах в Порту.

Строя теперь тайные планы против султана в интересах Фердинанда — и в своих собственных, — Мартинуцци в 1551 году тайно убедил Изабеллу уступить Трансильванию Фердинанду в обмен на земли в других местах, таким образом превратив ее в часть австрийских владений. За это он был вознагражден шапкой кардинала. Но султан, получив это известие, немедленно заключил австрийского посла в Черную башню крепости Анадолу Хисар, печально известную тюрьму на берегу Босфора, где он томился в течение двух лет и в конце концов вышел оттуда едва живым. Затем по приказу Сулеймана доверенный командир, будущий великий визирь Мехмед Соколлу в конце сезона совершил поход в Трансильванию, где захватил Липпу и ушел, оставив гарнизон.

Хотя Мартинуцци объединился с Фердинандом, чтобы осадить и освободить Липпу, он втайне стремился умиротворить турок, относясь с необычной снисходительностью к попавшему под жесткое давление турецкому гарнизону в надежде заслужить прощение и соответствующее вознаграждение от султана. Предупрежденный о вероломстве монаха, Фердинанд приказал своим военачальникам предать Мартинуцци смерти. Они выполнили приказ, подкупив его секретаря, чтобы тот ударил хозяина кинжалом, когда тот сидел за столом. Затем генералы Фердинанда вошли с отрядом вооруженных испанцев и итальянцев, которые расстреляли его, кричавшего «Святая Мария!». Они оставили в его теле шестьдесят три раны.

В 1552 году турецкие войска вновь вторглись в Венгрию. Они захватили ряд крепостей, существенно расширив венгерскую территорию, находившуюся под контролем турок. Также турки разгромили армию, которую Фердинанд выставил на поле боя, захватив половину ее солдат в плен и отправив пленников в Буду, где те были проданы по самым низким ценам на переполненном «товаром» рынке. Однако осенью турки были остановлены героической обороной Эгера, что к северо-востоку от Буды, и после долгой осады были вынуждены отступить.

Проведя переговоры о перемирии, султан в 1553 году начал третью и последнюю кампанию в Персии. Пользуясь занятостью Сулеймана в Венгрии, персидский шах, возможно по наущению императора, начал активные действия против турок. Его сын, назначенный главнокомандующим персидской армией, захватил Эрзурум, паша которого был обманом завлечен в западню и потерпел полное поражение. Персы добились и других успехов, чем вызвали распространение в Европе ликующих сообщений о захвате перевалов через Тавр и угрозе всей Сирии. Теперь султан жаждал возмездия.

После зимы в Алеппо султан и его армия весной выступили в поход, вернули Эрзурум, затем переправились у Карса через Верхний Евфрат, чтобы опустошить территорию персов с применением тактики выжженной земли, самой варварской из всего, что применялось во время предыдущих кампаний. Стычки с противником приносили успех то персам, то туркам. Превосходство армии султана было в конечном счете доказано тем, что персы не смогли ни противостоять его силам в открытом бою, ни вернуть завоеванные турками земли. Турки, с другой стороны, не могли бесконечно долго удерживать эти отдаленные земли, защищая их от врага, которого они не могли игнорировать, но с которым они никак не могли сойтись в решающем сражении. Результатом стал тупик, не выгодный ни одной из сторон. Наконец, с прибытием осенью 1554 года в Эрзурум персидского посла, было заключено перемирие, которое в следующем году следовало подтвердить мирным договором.

Таковы были азиатские кампании султана. В целом они вовсе не были неприбыльными. Отказавшись по договору от всех притязаний на Тебриз и прилегающую территорию, Сулейман признал несостоятельность попыток совершать постоянные вторжения в глубинные районы собственно Персии, как, по сути, и в Центральную Европу. Но он расширил границы своей империи на восток, включив на прочной основе Багдад, Нижнюю Месопотамию, устье Тигра и Евфрата и плацдарм на Персидском заливе — немалое расширение для владений, которые теперь простирались от Индийского океана до Атлантического.

Первая из этих трех кампаний была омрачена последовавшей казнью фаворита султана Ибрагима. Начало третьей кампании спровоцировало действо еще более отвратительное — и наверняка более роковое, — чем многие другие в анналах Османской династии.

На протяжении двух промежуточных десятилетий Сулейман более, чем когда-либо, попал под влияние чар своей славянской фаворитки, которую европейцы знали как Ла Росса, или Роксолана. Изначально пленница из Галиции, дочь украинского священника, она получила у турок прозвище Хюррем, или Веселая, за свою радостную улыбку и веселый нрав. Она вытеснила из сердца султана его прежнюю фаворитку Гюльбахар, или Весеннюю Розу. А в качестве советника она заменила ему Ибрагима, судьбу которого вполне могла предопределить. Тонкая и изящная Роксолана пленяла больше своей живостью, чем красотой. Она смягчала и утешала очарованием своих манер и возбуждала живостью ума. Быстро схватывающая и тонко чувствующая Роксолана быстро научилась читать мысли Сулеймана и направлять их в русла, способствовавшие удовлетворению ее жажды власти. В первую очередь она избавилась от своей предшественницы Гюльбахар, которая была «первой леди» гарема Сулеймана после его матери, султанши Валиде, и теперь отправилась практически в ссылку на часть года в Магнесию.

Родив султану ребенка, Роксолана ухитрилась стать его признанной законной женой, с соответствующим приданым, чего не удалось добиться ни одной из наложниц османских султанов за два века. Когда примерно в 1541 году внутренние покои Старого дворца, где размещался гарем султана, были повреждены сильным пожаром, Роксолана создала важный прецедент, перебравшись в Большой сераль, где жил султан и занимался государственными делами. Сюда она перевезла свои вещи и большую свиту, которая включала сто фрейлин, а также ее личного портного и поставщика, у которого было тридцать собственных рабов. По традиции до этого ни одной женщине не разрешалось ночевать в Большом серале. Но Роксолана оставалась там до конца своей жизни, и со временем здесь же был построен новый гарем, внутри его закрытого двора, чтобы занять место старого.

Наконец, через семь лет после казни Ибрагима, Роксолана обрела над султаном наивысшую власть, добившись назначения великим визирем Рустем-паши, женатого на ее дочери от султана Михримах и, следовательно, приходившегося Сулейману зятем, подобно тому как Ибрагим был свояком Сулеймана. Мрачный и трудолюбивый Рустем-паша был исключительно способным управленцем, особенно в вопросах финансов. По мере того как султан все больше доверял Рустему бразды правления, Роксолана приближалась к зениту своей власти.

Сулейман при всей выдержке, неподкупности и привязанности обладал скрытой жестокостью, порожденной приверженностью к абсолютной власти и маниакальной подозрительностью в отношении любого потенциального соперника. Роксолана хорошо знала, как пользоваться этими его качествами. Она родила султану трех наследников — Селима, Баязида и Джихангира, старшего из которых собиралась посадить на трон. Но Сулейман видел своим преемником первенца — Мустафу, матерью которого была Гюльбахар. Это был красивый молодой человек, многообещающий, «прекрасно образованный и рассудительный и в возрасте, когда можно править», который готовился отцом на ряд ответственных постов в правительстве и пока был губернатором Амасьи, что по пути в Персию. Щедрый духом и храбрый в бою, Мустафа завоевал преданность янычар, которые видели в нем достойного преемника своего отца.

В канун Третьей Персидской кампании Сулейман, которому уже было шестьдесят, впервые не захотел лично возглавить армии и передал верховное командование Рустем-паше. Но вскоре через гонца Рустема стали приходить сообщения, что янычары проявляют беспокойство и требуют, учитывая возраст султана, чтобы их возглавил Мустафа. Они говорят, сообщил гонец, что султан слишком стар, чтобы лично идти походом против врага, и только великий визирь противится возвышению Мустафы на его место. Гонец также сообщил, что Мустафа благосклонно прислушивается к подобным подстрекательским слухам и что Рустем умоляет султана, ради спасения своего трона, немедленно прибыть и взять командование армией в свои руки. Это был шанс для Роксоланы. Ей было легко сыграть на подозрительности Сулеймана, посеять в нем скрытую зависть к амбициям Мустафы, внушить ему мысли о том, что его сын имеет виды на султанат, сравнимые с теми, которые побудили его отца Селима сместить собственного отца Баязида II.

Решая, идти в поход или нет, Сулейман медлил, терзаемый сомнениями и угрызениями совести из-за действий, которые ему предстояло предпринять в отношении собственного сына. В конце концов, придав делу обезличенный и теоретический характер, он попытался получить беспристрастный вердикт муфтия, шейха ислама. Султан сказал ему, как свидетельствует Бусбек, что в Константинополе жил торговец, чье имя произносилось с уважением. Когда ему потребовалось на некоторое время покинуть дом, он поручил присматривать за своей собственностью и хозяйством рабу, пользовавшемуся его наибольшим расположением, и доверил его верности своих жену и детей. Не успел хозяин уехать, как этот раб начал растаскивать собственность своего хозяина и замышлять нехорошее против жизни его жены и детей: мало того, замыслил гибель своего господина. Вопрос, на который он (султан) попросил муфтия дать ответ, был следующим: «Какой приговор мог бы быть на законных основаниях вынесен этому рабу?» Муфтий ответил, что, по его мнению, он заслуживал быть замученным до смерти.

Таким образом, религиозные чувства султана были успокоены. Он выступил на восток, в сентябре добрался до своего полевого штаба в Эрегли и вызвал Мустафу из Амасьи. Друзья молодого наследника, осведомленные о судьбе, которая могла ожидать его, умоляли Мустафу не подчиняться. Но он ответил, что, если ему суждено потерять жизнь, нет возможности поступить лучше, чем вернуть ее обратно в источник, из которого вышел. «Мустафа, — пишет Бусбек, — стоял перед трудным выбором: если он предстанет перед своим разгневанным и оскорбленным отцом, то подвергнется нешуточному риску; если откажется, то признает, что замышлял акт предательства. Сын избрал более смелый и опасный путь». Он отправился в лагерь отца.

Там его прибытие вызвало сильное волнение. Юноша смело поставил свои шатры позади шатров отца. После того как визири выразили Мустафе свое почтение, он поехал на богато украшенном боевом коне, в сопровождении визирей и окруженный янычарами, к шатру султана, где должна была состояться аудиенция. Внутри все казалось мирным: не было солдат, телохранителей или сопровождающих лиц. Присутствовало, однако, несколько немых (категория слуг, особенно ценившаяся турками), сильных, здоровых мужчин — его будущих убийц. Как только Мустафа вошел во внутренний шатер, они ринулись на него, пытаясь набросить петлю. Будучи человеком крепкого телосложения, Мустафа отважно защищался и боролся не только за свою жизнь, но и за трон, ибо не было места сомнению, что, сумей он вырваться и соединиться с янычарами, они были бы настолько возмущены и тронуты чувством жалости по отношению к своему фавориту, что могли бы не только защитить, но и провозгласить его султаном. Опасаясь этого, Сулейман, который был отгорожен от происходившего лишь льняными занавесями шатра, высунул голову, бросил на немых свирепый и грозный взгляд и угрожающими жестами пресек их колебания. После этого, в страхе удвоив усилия, слуги опрокинули несчастного Мустафу на землю и, набросив шнурок на шею, удушили его.

Тело Мустафы, положенное перед шатром на ковре, было выставлено на обозрение всей армии. Скорбь и причитания были общими, а янычар охватили ужас и гнев. Но после смерти избранного ими лидера, лежащего бездыханным, они были бессильны что-либо предпринять.

Стремясь успокоить солдат, султан лишил Рустема — несомненно, не без согласия последнего — поста командующего и других чинов и отослал его обратно в Стамбул. Но уже через два года после казни его преемника, Ахмеда-паши, он вновь был у власти как великий визирь, бесспорно по настоянию Роксоланы.

Три года спустя скончалась сама Роксолана, горько оплакиваемая султаном. Она была похоронена в усыпальнице, которую Сулейман построил для нее позади своей огромной новой мечети Сулеймание. Она добилась осуществления своих подлых целей — обеспечила наследование султаната одним или другим из двоих ее старших сыновей. Селим, старший сын и ее любимец, был некомпетентным пьяницей; Баязид, средний сын, представлялся намного более достойным преемником. Более того, Баязид был фаворитом янычар, которым он напоминал своего отца и от которого унаследовал лучшие качества. Самый младший из сыновей, Джихангир, горбун, не отличавшийся ни здравым умом, ни крепким телом, но преданный поклонник Мустафы, заболел и умер, пораженный горем и страхом за свою дальнейшую судьбу, после убийства единокровного брата.

Два оставшихся брата ненавидели друг друга, и, чтобы разделить их, Сулейман дал каждому пост в разных частях империи. Но уже через несколько лет между ними началась гражданская война, в которой каждого поддерживали местные вооруженные силы. Селим с помощью войск отца в 1559 году нанес Баязиду поражение при Конье, заставив его с четырьмя сыновьями и небольшой, но действенной армией искать убежища при дворе персидского шаха Тахмаспа. Здесь Баязид был сначала принят с королевскими почестями и дарами, полагающимися османскому принцу. На это Баязид ответил шаху подарками, которые включали пятьдесят туркоманских скакунов в богатой сбруе. Также он восхитил персов демонстрацией его кавалеристами искусства верховой езды. Затем последовал обмен дипломатическими письмами между послами султана, требовавшими выдачи или казни его сына, и шахом, который сопротивлялся и тому и другому, исходя из законов мусульманского гостеприимства. Сначала шах надеялся использовать ценного заложника для того, чтобы поторговаться относительно возвращения земель в Месопотамии, которые султан захватил во время первой кампании. Но это была пустая надежда. Баязид томился в плену.

В конце концов шах был вынужден склониться перед превосходством османских вооруженных сил и согласился на компромисс. По договоренности принц должен был быть казнен на Персидской земле, но людьми султана. Таким образом, в обмен на большую сумму золотом, шах передал Баязида официальному палачу из Стамбула. Когда Баязид попросил дать ему возможность увидеть и обнять перед смертью четверых своих сыновей, ему отказали. После этого на шею принцу набросили шнурок, и он был удушен.

После Баязида были задушены четыре его сына. Пятый сын, которому было всего три года, принял, по приказу Сулеймана, ту же судьбу в Бурсе, от рук доверенного евнуха.

Таким образом, путь к трону Сулеймана был открыт для пьяницы Селима. Это стало началом упадка Османской империи.

Глава 17

Восточные завоевания Сулеймана на суше расширили возможную сферу экспансии на море за пределы вод Средиземного моря. Летом 1538 года, пока Барбаросса со своим флотом из бухты Золотой Рог сражался против сил Карла V в Средиземном море, был открыт второй военно-морской фронт с выходом из Суэца в Красное море другого османского флота. Командующим этим флотом был Сулейман-евнух, паша Египта. Флот направлялся в Индийский океан, в водах которого португальцы добились угрожающей степени господства. В их планы входил поворот торговли Востока со старых путей Красного моря и Персидского залива на новый маршрут вокруг мыса Доброй Надежды.

Это тревожило султана, как и, в свое время, его отца, и он был готов принять меры в ответ на обращение своего собрата по вере, шаха Бахадура — правителя Гуджарата, что на Малабарском побережье к северу от Бомбея. Бахадур оказался в руках португальцев под давлением со стороны войск императора Великих Моголов Хумаюна, вторгшегося в его земли, а также в земли султана Дели. Он разрешил им построить крепость на острове Диу, откуда теперь стремился их изгнать.

Сулейман доброжелательно отнесся к обращению шаха. В качестве главы правоверных, как ему представлялось, его долгом было помогать Полумесяцу везде, где бы он ни вступал в конфликт с Крестом. А значит, христианские враги должны быть изгнаны из Индийского океана. К тому же португальцы возбудили враждебность султана, поскольку препятствовали османской торговле. Они захватили остров Ормуз, господствующий над входом в Персидский залив, и так же хотели захватить Аден, господствующий над Красным морем. Более того, они направили отряд кораблей на помощь христианскому императору во время захвата им Туниса. Все это послужило султану поводом для экспедиции в Азию, которую он задумал уже несколько лет назад.

Евнух Сулейман-паша, который командовал ею, был человеком преклонного возраста и столь тучным, что с трудом мог вставать даже при помощи четырех человек. Но его флот состоял из почти семидесяти судов, хорошо вооруженных и оснащенных, и имел на борту значительное сухопутное войско, ядро которого составляли янычары. Теперь Сулейман-паша следовал вниз по Красному морю, арабские берега которого, удерживаемые неуправляемыми шейхами, были еще раньше опустошены корсаром в ходе умиротворения султаном Египта. Достигнув Адена, адмирал повесил местного шейха на нок-рее своего флагманского корабля, разграбил город и превратил его территорию в турецкий санджак. Таким образом, вход в Красное море оказался в руках турок. Поскольку их мусульманский союзник Бахадур умер, Сулейман-паша отправил в Стамбул в качестве подарка султану большой груз золота и серебра, которые Бахадур оставил на хранение в священном городе Мекке.

Затем, вместо того чтобы искать флот португальцев в Индийском океане, как приказал султан, для морского сражения, в котором, благодаря превосходству в огневой мощи, можно было ожидать успеха, Сулейман-паша предпочел воспользоваться попутным ветром и поплыл через океан, к западному побережью Индии. Там он высадил войска на остров Диу и, вооруженный большими пушками, перетащенными волоком через Суэцкий перешеек, осадил португальскую крепость. Солдаты гарнизона, которым помогали местные женщины, мужественно защищались. В Гуджарате преемник Бахадура, помня о судьбе шейха Адена, был склонен рассматривать турок как более серьезную угрозу, чем португальцев. Поэтому он отказался подняться на борт флагманского корабля Сулеймана и не обеспечил его обещанными припасами.

Потом до турок дошли слухи о том, что португальцы собирают большой флот в Гоа — для помощи Диу. Узнав об этом, Сулейман, от греха подальше, ретировался, пересек океан в обратном направлении и зашел в Красное море. Здесь он убил правителя Йемена, так же как ранее — правителя Адена, и подчинил его территорию османскому губернатору. Наконец, рассчитывая, несмотря на индийское поражение, подтвердить в глазах султана свой статус «воина Аллаха», он совершил паломничество в Мекку, после чего проследовал через Каир в Стамбул. Здесь паша действительно был вознагражден за преданность местом в диване среди визирей султана. Но турки больше не пытались распространить господство так далеко на восток — до самой Индии.

Султан, однако, продолжал бросать вызов португальцам в Индийском океане. Хотя турки господствовали на Красном море, они сталкивались с препятствиями в Персидском заливе, откуда португальцы, контролировавшие Ормузский пролив, не выпускали турок. Это, по сути, свело на нет (для военно-морских целей) факт его владения Багдадом и портом Басра в дельте Тигра и Евфрата. В 1551 году султан направил адмирала Пири Рейса, командовавшего его военно-морскими силами в Египте, с флотом из тридцати кораблей вниз по Красному морю и вокруг Арабского полуострова с целью выбить португальцев из Ормуза. Пири Рейс был выдающимся мореходом, родившимся в Галлиполи, то есть в портовом городе, дети которого (по словам турецкого историка) «росли в воде, как аллигаторы. Их колыбелями были лодки. Днем и ночью их укачивали песни моря и кораблей». Используя опыт юности, проведенной в пиратских рейдах, Пири Рейс стал выдающимся географом, написавшим полезные книги по морскому делу, в том числе по навигации в Эгейском и Средиземном морях. Также он составил одну из первых карт мира, которая включила часть Америки. Теперь адмирал захватил Маскат (Мускат), что в заливе Омана, который лежал напротив враждебного пролива, и разорил земли вокруг Ормуза. Но он не смог захватить крепость, которая защищала гавань. Вместо этого адмирал отплыл на северо-запад, вверх по Персидскому заливу, нагруженный богатствами, от которых избавил местных жителей, затем поднялся выше по эстуарию до Басры, где его корабли бросили якорь. Португальцы последовали за ним, надеясь закупорить его флот в гавани.

В ответ на это продвижение «низких неверных» Пири Рейс весьма неблагородно бежал с тремя богато нагруженными галерами, избегая встречи с португальцами, чтобы проскользнуть через пролив. При этом он отдал свой флот врагу. Адмирал прибыл в Египет, потеряв одну галеру, и был немедленно брошен в тюрьму османскими властями, а по получении приказа султана обезглавлен в Каире. Его богатства, в том числе большие фарфоровые сосуды, полные золота, были отправлены в Стамбул султану.

Преемник Пири, корсар Мурад-бей, получил от Сулеймана распоряжение прорваться через Ормузский пролив из Басры и привести остатки флота обратно в Египет. После того как он потерпел неудачу, то же задание было поручено опытному моряку по имени Сиди Али Рейс, предки которого были управляющими военно-морским арсеналом в Стамбуле. Он прославился как писатель под вымышленным именем Катиби Руми, причем его труды были посвящены не только математике, навигации и астрономии, но также теологии. Помимо этого, он также был поэтом, имевшим некоторую известность. После переоснащения пятнадцати судов в Басре Сиди Али Рейс вышел в море, чтобы почти сразу столкнуться с португальским флотом, численностью превосходящим его собственный. В ходе двух столкновений в районе Ормуза, более жестоких, как он впоследствии писал, чем любое сражение между Барбароссой и Андреа Дориа в Средиземном море, он потерял треть кораблей, но все же прорвался с остальными в Индийский океан.

Здесь на его корабли обрушился шторм, в сравнении с которым «шторм в Средиземном море столь же незначителен, как песчинка; день невозможно было отличить от ночи, и волны поднимались, как высокие горы». В конце концов он дрейфовал до побережья Гуджарата. Здесь, беззащитный против португальцев, Али Рейс сдался местному султану, на службу которого перешли некоторые его соратники. Он сам с группой товарищей направился в глубь материка, откуда начал долгий путь домой через Индию, Узбекистан, Трансоксиану и Персию, написав рассказ, наполовину в стихах, наполовину в прозе, о своих путешествиях. Моряк был вознагражден султаном повышением жалованья и значительными выплатами для него самого и его соратников. Он также должен был написать полезный труд о морях Индии, основываясь на собственном опыте и на арабских и персидских источниках.

Однако снова плавать по этим морям султану Сулейману не довелось. Его морские операции в этой области служили цели сохранения турецкого господства на Красном море и сдерживания постоянных португальских сил на входе в Персидский залив. Но он сверх меры растянул свои ресурсы и больше не мог поддерживать военные действия на двух столь удаленных морских фронтах. Точно так же император Карл V, хотя он и удерживал Оран, как Сулейман — Аден, не смог из-за противоречивых обязательств сохранить свои позиции на западе Средиземноморского бассейна.

Еще одна короткая кампания была навязана Сулейману к востоку от Суэца. Она сосредоточилась вокруг изолированного горного королевства Абиссиния. Со времени покорения османами Египта его христианские правители добивались от португальцев помощи против угрозы со стороны турок. Результатом стал рост османской поддержки мусульманских вождей на побережье Красного моря и в глубине материка, которые периодически возобновляли военные действия против христиан и в конце концов отобрали у них всю Восточную Абиссинию. На это в 1540 году португальцы ответили вторжением в страну вооруженного отряда под командованием сына Васко да Гамы. Его прибытие совпало с восхождением на абиссинский трон энергичного молодого правителя (или негуса) по имени Клавдий, иначе известного как Гэлаудеуос. Он немедленно перешел в наступление и во взаимодействии с португальцами на протяжении пятнадцати лет держал турок в состоянии постоянной боевой готовности. Склонив на свою сторону племенных вождей, которые раньше поддерживали их, султан в конце концов предпринял активные действия по захвату Нубии, чтобы угрожать Абиссинии с севера. В 1557 году султан захватил порт Массауа на Красном море, который служил базой для всех португальских операций внутри страны, и Клавдию пришлось воевать в изоляции. Два года спустя он был убит. После этого сопротивление Абиссинии сошло на нет, и эта горная христианская страна, хотя и сохранила независимость, больше не представляла угрозы для мусульманских соседей.

В Средиземноморье после смерти Барбароссы мантия главы корсаров легла на плечи его протеже Драгута (или Торгута). Анатолиец с образованием, полученным в Египте, он служил мамлюкам в качестве артиллериста, став в этой области специалистом, после чего ушел в море в поисках приключений и удачи.

Его доблестные дела привлекли внимание Сулеймана, который назначил Драгута командующим галерами султана. С тех пор корсар действовал официально под флагом султана в составе османского флота под командованием его главного адмирала. Противником, против которого они выступили в 1551 году, был орден рыцарей святого Иоанна Иерусалимского, изгнанный с Родоса, но утвердившийся на острове Мальта. Драгут первым делом отвоевал у рыцарей Триполи и был назначен его официальным губернатором.

В 1558 году умер император Карл V. Его сын и наследник Филипп II в 1560 году собрал в Мессине большой христианский флот для возвращения Триполи. Но сначала был занят и укреплен наземными силами остров Джерба, бывший когда-то одним из первых оплотов Барбароссы. Но тут его ожидало внезапное нападение османского флота из бухты Золотой Рог. Оно вызвало панику среди христиан, заставив их броситься обратно на суда, многие из которых были потоплены, а уцелевшие отправились обратно в Италию. После этого гарнизон крепости был доведен голодом до подчинения. В значительной мере это произошло благодаря хитроумному решению Драгута, который установил местонахождение и захватил все колодцы. Масштабы поражения стали для христианского мира катастрофой, большей, чем любая другая в этих водах со времен провала попытки императора Карла захватить Алжир. Турецкие корсары развили успех, установив контроль над большей частью североафриканского побережья, за исключением Орана, который оставался в руках испанцев. Осуществив это, они вышли в Атлантику через Гибралтарский пролив, достигли Канарских островов и стали нападать на караваны больших испанских торговых судов из Нового Света, которые везли сокровища.

В результате был открыт путь к последнему крупному оплоту христиан — островной крепости Мальта. Эта стратегическая база рыцарей, к югу от Сицилии, господствовала над проливами между востоком и западом и, таким образом, представляла собой главное препятствие на пути к установлению султаном полного контроля над Средиземным морем. Как хорошо понимал Сулейман, наступило время, по словам Драгута, «выкурить гадюк из гнезда». Дочь султана Михримах, дитя Роксоланы и вдова Рустема, которая утешала и оказывала на него влияние в последние годы жизни, уговаривала Сулеймана начать кампанию, которая является его священной обязанностью в войне против «неверных». Ее голос звучным эхом отзывался по всему Сералю, в особенности после захвата рыцарями большого торгового судна, шедшего из Венеции в Стамбул. Судно принадлежало главе черных евнухов и везло ценный груз предметов роскоши, в котором главные дамы гарема имели свои доли.

Семидесятилетний Сулейман не предполагал лично возглавить экспедицию против Мальты, как он это сделал в годы юности против Родоса. Он разделил командование поровну между своим юным главным адмиралом, Пиале-пашой, возглавившим военно-морские силы, и старым генералом, Мустафа-пашой, возглавившим сухопутные войска. Вместе они сражались под личным знаменем султана — привычным диском с золотым шаром и полумесяцем, увенчанным конскими хвостами. Зная о неприязненном отношении командующих друг к другу, Сулейман потребовал от них сотрудничества, обязав Пиале относиться к Мустафе как к уважаемому отцу, а Мустафу — обращаться с Пиале как с любимым сыном. Его великий визирь Али-паша, сопровождая двоих командующих на борт корабля, весело заметил: «Здесь мы имеем двух джентльменов с чувством юмора, всегда готовых насладиться кофе и опиумом, собираясь отправиться в приятное путешествие на острова. Бьюсь об заклад, что их суда хорошо загружены арабским кофе и экстрактом белены». Но в плане ведения войны в Средиземноморье султан с особым уважением относился к мастерству и опыту Драгута, а также корсара Улуджа Али, в тот момент находившегося вместе с ним в Триполи. Он использовал их в качестве консультантов экспедиции, поручив обоим командующим доверять им и не предпринимать ничего без их согласия и одобрения.

Их враг, Великий магистр рыцарей Жан де ла Валет, был суровым, фанатичным борцом за христианскую веру. Родившийся в том же году, что и Сулейман, он сражался против него во время осады Родоса и с той поры посвятил всю свою жизнь служению ордену. Ла Валет сочетал в себе мастерство закаленного воина с преданностью религиозного лидера. Когда осада стала неминуемой, он обратился к своим рыцарям с заключительной проповедью: «Сегодня на карту поставлена наша вера. Решается вопрос, должно ли Евангелие уступить Корану. Бог просит наши жизни, которые мы обещали ему согласно избранной профессии. Счастливы те, кто может пожертвовать своей жизнью».

Город-крепость Мальта, расположенный на Большой гавани, Марсе, с флангов прикрывался каменистыми холмами. Скалы уходили в воду на южном фланге, где между ними имелись маленькие бухты. Самые сильные места обороны располагались в центре — два соседних мыса, Иль-Бурго и Сенглия, защищались соответственно фортами Святого Анджело и Святого Михаила. В ожидании решающего штурма турок, прелюдией которого был короткий налет Драгута, эти оборонительные сооружения были дополнены постройкой нового форта — Сент-Эльма. Расположенный на противоположной стороне, у северной оконечности гавани, он предназначался для защиты входа как в Большую гавань, так и в параллельный узкий залив, Среднюю гавань, или Марса-Мускет, что к северу от нее.

Основные силы врага появились на мальтийском горизонте в предрассветной дымке 18 мая 1565 года. С самого начала, в отсутствие султана в качестве Верховного главнокомандующего, возникли разногласия между морской и сухопутной частями армии — между Мустафой, «отцом», и Пиале, «сыном». Генерал хотел сначала занять Гоцо и северную часть острова с его центральной столицей в Мдине и тем самым обезопасить свой тыл. Затем он бы обогнул Сент-Эльм, чтобы нанести удар непосредственно по двум оплотам гавани Иль-Бурго и Сенглии. Адмирал протестовал, считая, что до любой наземной операции следует найти безопасную якорную стоянку для его флота. Ни одной подходящей стоянки, за исключением Средней гавани, Марса-Мускета, не было. Чтобы обеспечить ее, надо было в первую очередь захватить форт Сент-Эльм. Подчиняясь требованиям флота, Мустафа высадил свои войска и начал осаду форта. Драгут прибыл со своим флотом на две недели позже обещанного. Но уже в день прибытия он удвоил, благодаря новым и усиленным батареям, силу обстрела форта Сент-Эльм, и огневая мощь постепенно нарастала с разных направлений по мере продолжения осады.

Рыцари, которых было всего несколько сотен, бились насмерть за форт против следовавших одна за другой волн атакующего противника, многократно превосходящего их численностью. Угроза захвата нависла над фортом, когда в руки турок попал равелин, или внешнее укрепление, после чего последовал штурм самого форта, первый в череде последующих кровавых схваток. Янычары волна за волной продвигались вперед под призывы фанатичных дервишей и столпились на мосту через ров, ведя обстрел через решетку крепостных ворот или карабкаясь на стены форта по осадным лестницам. В своих просторных летящих одеждах они были в буквальном смысле превращены в факелы, когда христиане обрушили сверху на их головы «греческий огонь».

Их тяжелые потери тем не менее компенсировались захватом равелина, который турки спешили сделать неприступным, доминирующим не только над стенами, которые они собирались вскоре превратить в руины, но и над внутренней частью самого форта. Теперь им казалось, что падение Сент-Эльма вопрос всего лишь нескольких дней. В действительности форт продержался больше месяца: турки, исполненные фанатизма и готовые умереть за дело ислама, недооценили такой же дух фанатизма в христианских рыцарях, тоже «святых воинах» и так же готовых умереть, подчиняясь своим рыцарским клятвам, за Иисуса Христа. Как предписал им Великий магистр, они должны сражаться вместе с ним до последнего человека и до последнего камня своего города. Обстрелы стали настолько сильными, что сотрясали Сент-Эльм «подобно кораблю в шторм». Но благодаря умелому и постоянному ответному огню рыцарей атаки отбивались одна за другой с тяжелыми потерями для турок.

Драгут, правильно оценив причину своей неудачи, разработал вместе с Мустафой план дополнительных осадных работ. Когда он наблюдал за ними, стоя во весь рост и отчетливо выделяясь в зоне досягаемости огня христиан, орудийное ядро, пролетевшее со стороны форта Святого Анджело, раскололось рядом с ним, разметав вокруг зазубренные осколки камня. Один из них ударил Драгута в голову, и он упал, очевидно замертво. Опасаясь, как бы весть о смертельной ране их предводителя не подорвала моральный дух людей, Мустафа накрыл Драгута плащом и велел отнести его в штаб-квартиру. На самом деле Драгут прожил, находясь в состоянии постоянного бреда, еще достаточно долго, чтобы услышать, накануне Дня святого Иоанна, весть о падении Сент-Эльма после самой последней кровопролитной схватки. После этого он, так гласит летопись, «знаками показал свою радость и, подняв глаза к небесам как бы в благодарность за милость, тотчас испустил дух».

Только девять рыцарей Святого Иоанна было найдено в крепости живыми. Турки потеряли много тысяч своих людей. Подсчитывая, во что обошлось падение крепости, Мустафа смотрел с ее разрушенных стен на все еще невредимые бастионы форта Святого Анджело, которые грозно возвышались на противоположном берегу Большой гавани. Взывая к своему Богу, он воскликнул: «Если этот маленький сын стоит так дорого, сколько же мы заплатим за отца?»

И Мустафа, помня о прецеденте со сдачей Родоса, предложил рыцарям свои условия. Презрительный ответ Великого магистра заключал предложение ему рва у подножия укреплений Иль-Бурго, если он заполнит его телами янычар. Взбешенный оскорблением Мустафа, подобно Мехмеду Завоевателю в Стамбуле, перебросил по суше из Средней гавани в Большую флот из восьмидесяти галер. Там во взаимодействии со своей армией со стороны суши он подготовился одновременно осадить две твердыни — Иль-Бурго и Сенглию — соответственно с фортами Святого Анджело и Святого Михаила.

В качестве защиты со стороны моря небольшая бухта между двумя укрепленными мысами была перекрыта рыцарями с помощью бонового заграждения. Турки послали туда саперов с топорами, чтобы разрушить его. Погрузившись в воду, те оказались втянутыми в рукопашные схватки с «боевыми пловцами» — мальтийцами, вооруженными в буквальном смысле до зубов — кинжалы и ножи они держали зажатыми в зубах. Эти сыны моря, находящиеся в естественной для себя среде, вступили в неистовую схватку с врагом и сохранили бон в целости.

Тогда турки предприняли серию штурмов, нацеленных на различные укрепленные пункты Большой гавани Мальты, которые с небольшими перерывами продолжались почти два месяца. Они применяли изощренную тактику и проявляли непреклонную решимость, но по-прежнему без решающего успеха и все так же несли потери, намного превосходившие потери христиан. Рыцари в смертельной схватке оставались несгибаемыми. Их гарнизон, хотя его моральный дух оставался высоким, тем не менее испытывал сильное давление. Но то же самое можно было отнести, хотя, быть может, и в меньшей степени, и к осаждавшим, корабли поддержки которых перехватывали христианские корсары. У них началась нехватка продовольствия и боеприпасов. К тому же они, не имея такой медицинской службы, как у рыцарей-госпитальеров, страдали от лихорадки и дизентерии, страшась вспышки чумы. Моральный дух турецкой армии стал падать, горевший в их сердцах огонь затухал. Кроме того, шел уже сентябрь, погода ухудшалась. Эта перспектива послужила новым источником конфликта между сухопутными и морскими командующими.

Мустафа-паша был готов при необходимости провести на острове всю зиму, надеясь взять гарнизоны христиан измором и занять старую столицу Мдину в качестве базы для своих войск. Но Пиале-паша, доказывая, как и раньше, что флот значит больше, чем армия, настаивал, что не будет подвергать свои корабли риску пребывания в этих отдаленных мальтийских водах без надлежащей якорной стоянки, средств поддержки и ремонта, дольше чем до середины сентября. Теперь с ними не было Драгута, чтобы уладить разногласия.

Ситуация неожиданно разрешилась, к большой радости рыцарей, прибытием христианского флота с Сицилии с вооруженным отрядом численностью около десяти тысяч человек под командованием дона Гарсии де Толедо, преемника Андреа Дориа в качестве имперского командующего на Средиземноморье. Флот проследовал мимо форта Святого Анджело, произведя трехзалповый салют. Пиале-паша, который не сделал попытки перехватить его, теперь был полон готовности уйти и не предпринял никаких шагов, чтобы атаковать. Христианская армия, таким образом, высадилась на берег без помех в северной части острова. Мустафа немедленно снял осаду и отдал приказ об эвакуации с Мальты. Его лагерь был уничтожен, орудия сняты с позиций и переправлены на корабли, войска погружены.

Затем он понял, что прибывшее подкрепление было намного меньше, чем его заставили поверить (ловким маневром Великого магистра). Он немедленно высадил войска на берег, чтобы вновь вернуться к боевым действиям. Но только солдаты были уже деморализованы и не хотели больше сражаться на Мальтийской земле. Атакованные отрядом внушавшей страх, хорошо обученной испанской пехоты, турки дрогнули и побежали. После отчаянных рукопашных схваток на берегу войска турок снова погрузились, понеся потери, на корабли, которые отошли к северу, чтобы ожидать войска в укрытии залива Святого Павла.

Вскоре турецкая армада уже плыла прочь на восток, начав тысячемильный переход к Босфору. Уцелело не больше четверти ее общего состава. Опасаясь приема, который им окажет султан, оба турецких командира приняли меры предосторожности, выслав впереди себя с депешами быстроходную галеру, чтобы сообщить новости и дать гневу султана время остыть. Достигнув территориальных вод, они получили приказ, чтобы флот ни в коем случае не заходил в гавань Стамбула до наступления темноты. Сулейман действительно был взбешен новостью о втором бесславном поражении от рук христиан. В свое время после отступления из Вены он нашел способ сохранить лицо. Но в случае с Мальтой унизительный факт, что турки получили решительный отпор, невозможно было скрыть. Это стало началом конца попыток султана установить османское господство над Средиземноморьем.

Об этой неудаче Сулейман горько заметил: «Только со мной мои армии добиваются триумфа!» И это не было пустым бахвальством. Мальта действительно была утрачена из-за отсутствия такого же сильного единого командования, какое завоевало для него во времена его юности остров Родос у того же самого непримиримого христианского врага. Только сам султан, держащий в руках неоспоримую личную власть над своими войсками, мог добиться такой цели. Только Сулейман, решительный и непреклонный, достигал целей на протяжении сорока пяти лет почти непрерывных османских побед. Но Сулейман уже подошел к концу своего жизненного пути.

* * *

Одинокий после смерти Роксоланы, султан замкнулся в себе, становясь все более молчаливым, меланхоличным, отдаленным от контактов с людьми. Даже успех и всенародная любовь перестали трогать его. Когда при более благоприятных обстоятельствах Пиале-паша вернулся с флотом в Стамбул после своих исторических побед на Джербе и в Триполи, которые утвердили исламское господство над Центральным Средиземноморьем, пишет Бусбек, «те, кто видел лицо Сулеймана в этот час триумфа, не могли обнаружить на нем и малейших следов радости. …Выражение его лица оставалось неизменным, его жесткие черты не утратили привычной мрачности… все торжества и восхваления этого дня не вызвали у него ни единого признака удовлетворения». Уже давно Бусбек отмечал необычайную бледность султана, «возможно, из-за некой скрытой болезни», и тот факт, что, когда приезжали послы, он скрывал ее «под слоем румян, полагая, что иностранные державы будут больше бояться его, если станут думать, что он силен и здоров».

«Его величество на протяжении многих месяцев года был очень слаб телом и близок к смерти, — сообщает Бусбек, — страдая водянкой, отеками ног, отсутствием аппетита и отечным лицом очень нехорошего цвета. В прошлом месяце, марте, с ним случилось четыре или пять обмороков и после этого еще один, во время которого ухаживающие за ним сомневались, жив он или мертв, и едва ли ожидали, что он сможет поправиться. Согласно общему мнению, его смерть близка».

Старея, Сулейман становился в высшей степени подозрительным. «Он любил, — пишет Бусбек, — наслаждаться, слушая хор мальчиков, которые пели и играли для него; но этому положило конец вмешательство некой пророчицы (старухи, известной своей благочестивой жизнью), которая заявила, что в будущей жизни его ждет кара, если он не откажется от этого развлечения». В результате инструменты были сломаны и преданы огню. В ответ на схожие аскетические сомнения он стал есть из фаянсовой посуды вместо серебряной, более того, запретил ввоз в город любого вина, потребление которого было запрещено Пророком. «Когда немусульманские общины стали возражать, доказывая, что столь резкая перемена диеты вызовет болезни или даже смерть среди них, диван смягчился и позволил им получать недельный запас, выгружаемый для них на берег у Морских ворот».

Но унижение султана в морской операции на Мальте вряд ли могло быть смягчено подобными жестами умерщвления плоти. Сулейман, всю жизнь воевавший, мог успокоить свою уязвленную гордость, невзирая на возраст и плохое здоровье, только еще одной, заключительной победоносной кампанией, чтобы доказать несокрушимость османского оружия. Вначале он поклялся лично повторить попытку захватить Мальту следующей весной. Но потом решил вернуться в привычную для себя стихию — на сушу. Он хотел еще раз выступить против Венгрии и Австрии, где преемник Фердинанда из Габсбургов, Максимилиан II, не только отказался выплачивать причитающуюся с него дань, но и предпринимал набеги на Венгрию, в ущерб туркам. Более того, здесь султан горел желанием отомстить за имевший место ранее отпор его войскам перед Сигетом (Сигетваром) и Эгером.

И 1 мая 1566 года Сулейман в последний раз выступил из Стамбула во главе самого крупного войска, которым он когда-либо командовал, на свою тринадцатую кампанию — и седьмую в Венгрии. Его императорский шатер был разрушен под Белградом во время одного из наводнений, обычных в бассейне Дуная, и султан был вынужден перебраться в шатер своего великого визиря. Он больше не мог сидеть на коне (за исключением редких торжественных случаев) и путешествовал в закрытом паланкине. У Семлина султан церемонно принял юного Иоанна Сигизмунда Запольяи, законные претензии которого на венгерский трон Сулейман признал, когда тот был еще грудным младенцем. Как лояльный вассал, Сигизмунд трижды преклонил колени перед своим господином, каждый раз получая приглашение встать, и при целовании руки султана приветствовался им, как горячо любимый сын. Предлагая свою помощь в качестве союзника, Сулейман продемонстрировал юному Сигизмунду свою готовность согласиться с его весьма скромными территориальными претензиями.

Из Семлина султан повернул к крепости Сигетвар, желая отомстить ее хорватскому коменданту графу Миклошу Зриньи (Николаю Зринскому). Злейший враг турок еще со времен осады Вены, Зриньи недавно напал на лагерь санджак-бея, санджака и фаворита султана, убив его вместе с сыном и захватив в качестве трофеев всю его собственность и большую сумму денег.

Поход к Сигетвару, благодаря неуместному усердию квартирмейстера, был завершен, вопреки приказам, за один день вместо двух, что совершенно измучило султана, испытывавшего недомогание, и так разгневало его, что он приказал обезглавить этого человека. Но великий визирь Мехмед Соколлу вмешался, чтобы спасти его. Враг, как проницательно отметил визирь, будет устрашен доказательством того, что султан, несмотря на преклонный возраст, все еще мог удвоить продолжительность дневного перехода, как и в полные энергии дни молодости. Вместо этого гневающийся и жаждущий крови Сулейман приказал казнить губернатора Буды за некомпетентность.

Затем крепость Сигетвар была обложена, невзирая на упорное и разорительное сопротивление Зриньи, установившего в ее центре крест. После потери города он закрылся в цитадели с гарнизоном, который поднял черный флаг и заявил о решимости сражаться до последнего человека. Впечатленный таким героизмом, но тем не менее раздосадованный задержкой захвата столь незначительной крепости, Сулейман предложил щедрые условия сдачи, стремясь соблазнить Зриньи перспективой службы османам в качестве фактического правителя Хорватии. Однако предложения были с презрением отвергнуты. После этого, готовясь к решающему штурму, турецкие саперы по приказу султана трудились две недели и подвели мощную мину под главный бастион. 5 сентября мина была взорвана, вызвав большие разрушения стен и пожар, что сделало цитадель непригодной для обороны.