Одинокий лыжник

— Прошу извинить, — начал я, — но я убежден, что встречался с вами, когда служил в британской армии в Италии.

Наступила неловкая пауза, затем женщина тепло улыбнулась.

— Не думаю, — ответила она по-английски. — Но вы кажетесь мне милым. Пожалуйста, присаживайтесь.

Вальдини, до этого настороженно наблюдавший за мной, вскочил и с подчеркнутой любезностью пододвинул стул.

— Ну, так где же мы с вами встречались? — спросила женщина, когда я сел.

— По-моему, вас зовут Карла, — наконец произнес я.

Внезапно выражение ее глаз изменилось, и они стали такими же холодными и жестокими, как у девушки на фотографии.

— Нет, вы ошибаетесь, — сухо ответила она.

— Пожалуй, мне следовало бы представить вас друг другу, вмешался Вальдини, — Графиня Форели — мистер Блэйр из английской кинокомпании.

Меня удивило, откуда он знал, кто я и что.

— Извините, я думал — ваша фамилия Рометта.

Я не сомневался, что у женщины перехватило дыхание, выражение ее глаз не изменилось — она хорошо владела собой.

— Вероятно, теперь вы убедились в своей ошибке, мистер Блэйр, — заметила она.

Однако я далеко не был убежден в этом и, достав фотографию из бумажника, показал ей, прикрыв нижнюю часть снимка.

— Но это же ваша фотография, правда? — спросил я.

— Откуда она у вас? — удивленно спросила женщина, но тут же спохватилась и прежним тоном заявила:

— Вы и сами можете убедиться, что это не моя фотография, хотя сходство большое. Покажите-ка мне ваш снимок, — она властно протянула сильную загорелую фуку.

Я сделал вид, что не расслышал ее. и положил фотографию в карман.

— Поразительное сходство, — пробормотал я, — Я был убежден. — Я встал. — Прошу извинить меня. Сходство просто потрясающее.

— Не уходите, мистер Блэйр, выпейте с нами и расскажите мне об этой фотографии, — мило улыбаясь и опять, словно мурлыкая, спросила она. — Женщина на снимке так похожа на меня, что я очень заинтересовалась и хочу знать о ней как можно больше. Стефан, закажите мистеру Блэйру коктейль.

— Нет, нет, спасибо, — отказался я. — Я и так уже поставил себя в неловкое положение и на сегодня этого достаточно. Еще раз прошу прощения. Но сходство такое, что я непременно должен был убедиться.

Я вернулся к Джо.

— Ну как? — спросил он, — Она или нет?

— Думаю, что она.

— Но разве вы не убедились в этом?

— Она не желает этого признать.

— Ничего удивительного. На ее месте я тоже не хотел бы, чтобы меня признали в обществе этого типа. Вот взгляните, — он встает из-за столика, переполненный сознанием собственной важности.

Я увидел, что спутница Вальдини надевает лыжи и даже не смотрит в мою сторону, как если бы никакого разговора между нами не происходило. Вальдини проводил ее на снег, они о чем-то поговорили и затем она, взмахнув палками, исчезла на слаломной трассе, спускавшейся к Тре Крочи. Вернувшись к столику, Вальдини искоса взглянул на меня.

Мы позавтракали на террасе. Джо отправился делать- пробные снимки. Я вернулся в свою комнату, чтобы начать работать над сценарием, но не мог сосредоточиться, усиленно пытаясь понять причину загадочной заинтересованности Инглеза в «Кол да Варда». Из головы у меня не выходила история ареста Гейндриха Штельбена… И еще появление «графини Форелли», как две капли воды похожей на Карлу… Нужно быть слишком наивным, чтобы считать это простым совпадением. Чем, собственно говоря, был примечателен этот отель, привлекший их сюда? Если бы только Инглез рассказал мне подробнее! Но ведь не исключено, что он сам больше ничего не знал. Моим размышлениям начал мешать проникавший в комнату шум от канатной дороги. При спуске и подъеме саней трос скрежетал и скрипел.

В конце концов я отказался от попытки работать над сценарием, и, напечатав отчет Инглезу, спустился в бар как раз вовремя, чтобы понаблюдать за возвращением Джо. Медленно, в огромных ботинках, тяжело поднимаясь по склону, он походил на неуклюжего слона. Все дневные посетители давно покинули «Кол да Варда». Похолодало, и начало темнеть. Казалось, что и сам отель вот-вот потонет во мраке. Альдо разжег большую кафельную печь, и мы, естественно, собрались у бара.

И вот, когда все мы стояли у стойки, произошло нечто стоящее упоминания. Мелочь, конечно, — во, всяком случае так я тогда думал, — однако она имела самое прямое отношение ко всему происходившему.

Нас было в тот момент четверо — я и Джо Вессон, Вальдини и недавно прибывший постоялец (которого я встретил на лестнице), назвавшийся Джильбертом Мэйном. Он был Ирландцем, и, судя по его рассказам, много ездил по свету, но особенно хорошо знал США.

Вальдини пытался расспрашивать меня о фотографии. Отвязаться от него было трудно. И все же в конце концов Мне удалось убедить его, что я не придаю никакого значения этой истории и считаю, что глупо ошибся. Беседа постепенно перешла на тему о необычных видах транспорта, таких, как канатно-санная дорога. Насколько я помню, Мэйн рассказывал что-то о транспортировке тяжёлых грузов на подвесных дорогах, когда у нас под ногами заработала машина и лязг троса, наматывающегося на барабан, почти заглушил нашу беседу. Комната вся затряслась.

— Кого это несет сюда так поздно? — удивился Мэйн.

Вальдини взглянул на него:

— Еще одного гостя — грека по фамилии Керамикос. В Кортино он чувствует себя лучше, но ему почему-то захотелось перебраться сюда, — объяснил Вальдини.

На террасе послышались быстрые шаги, дверь распахнулась, и в гостиную ворвался холод. Всегда интересно бросить первый взгляд на человека, с которым придется некоторое время жить вместе. Однако пока это было всего лишь любопытство от безделья.

Увидев нас четверых, собравшихся у бара, вновь прибывший остановился на пороге и словно застыл на месте. Он не сводил взгляда с Мэйна. Мне показалось, что Мейн тоже напрягся. Продолжалось это несколько секунд, но и в течение этого короткого времени атмосфера в комнате наэлектризовалась. Мэйн тут же отвернулся и велел Альдо подать всем выпивку, а грек закрыл за собой дверь и тоже подошел к бару.

Я не сомневался, что грек и Мэйн узнали друг друга, однако ни тот, ни другой не показали и вида, что это так, когда грек, подойдя, представился нам. Это был коренастый, круглолицый человек с голубыми глазами, близоруко смотревшими сквозь толстые линзы очков без оправы, со светло-русыми жидкими волосами, сквозь которые прогладывала лысина, и с такой короткой шеей, что, казалось, его голова посажена прямо на Широкие, мощные плечи. Он говорил низким хрипловатым голосом, хорошо владел английским и в разговоре, желая что-нибудь подчеркнуть, резко кивал головой, что придавало ему какой- то воинственный вид.

За весь вечер я только один раз получил подтверждение моей мысли о том, что грек и Мэйн знакомы. Мы говорили о мятеже в греческой бригаде, во время войны, находившейся в Египте. Керамикос оказался исключительно хорошо информированным о всех подробностях этого события. Подобная осведомленность настолько удивила Джо Бессона, что он тихо заметил:

— Слушая вас, можно подумать, что вы сами все и организовали.

Готов поклясться, что при этих словах грек и Мэйн обменялись быстрыми взглядами, словно их связывало что- то общее, хотя дружественными эти взгляды назвать было нельзя.

В тот же вечер произошли и еще кое-какие события, показавшиеся мне странными. Инглез в Лондоне говорил, что ему нужна подробная информация о всех проживающих в «Кол да Варда», и я решил послать ему их фотографии. После ужина я уговорил Джо взять «лейку» и сфотографировать всех нас на память. Когда Джо вернулся с фотоаппаратом, Вальдини очень обрадовался и тут же принялся позировать, однако Керамикос и Мэйн немедленно отвернулись и оживленно заговорили о чем-то. Джо попросил их повернуться, однако Мэйн, не меняя позы, бросил через плечо:

— А знаете, мы ведь не работаем для вашей киностудии.

Джо сделал несколько снимков Вальдини и Альдо. Я начал расспрашивать его о «лейке», хотя прекрасно знал, как с ней обращаться. Объясняя, Джо передал аппарат мне, и я подошел к стойке бара, где было значительно светлее, якобы для того, чтобы лучше рассмотреть его, а в действительности. чтобы попытаться сфотографировать Керамикоса и Мэйна. Как раз в эту минуту на часах вдруг высунулась кукушка и начала куковать, Керамикос удивлённо взглянул на часы, и я успел сфотографировать его и Мэйна.

Услыхав щелчок камеры, Мэйн повернулся ко мне.

— Вы что, сфотографировали меня? — недовольно спросил он.

— Не уверен. А что?

Некоторое время он не сводил с меня пристального взгляда холодных серых глаз.

— Он не любит фотографироваться, — злорадно заметил Вальдини.

На лице Мэйна появилось гневное выражение, но он промолчал и, небрежно отвернувшись, продолжал беседовать с Керамикосом.

Разумеется, все это мелочи, но мне они показались фальшивыми нотами в хорошо отрепетированном спектакле, я испытывал странное ощущение, будто Керамикос, Вальдини и Мэйн под внешней любезностью скрывают взаимную неприязнь.

На следующий день, вскоре после завтрака, я отправился в Кортино. Со мной поехал Мэйн. В разговоре накануне вечером я упоминал о предстоящем аукционе, и он выразил, желание побывать на нем. Перед уходом мы увидели-Джо, пытавшегося надеть лыжи.

— Я чувствую себя так, словно стоя плыву в каноэ, — бормотал он, — Уже лет шесть, как я не ходил на лыжах. Наверняка у меня подскочит давление. Если сломаю себе шею, Инглез мне ответит за это… Через плечо у него висела портативная кинокамера. — Нейль, если я не вернусь часам к пяти — вызывайте ищеек. Куда это вы собрались?

Я сообщил ему об аукционе, и он, укоризненно посмотрев на меня, заметил:

— Избави бог, чтобы я осуждал вас, старина, но Инглез ждет сценария и терпеть не может лентяев. — Он пожал плечами. Впрочем, вы знаете его. Возможно, что в армии он не был таким требовательным, но в отношении к съемочной группе он просто бесчеловечен.

Безусловно, Вессон говорил все это с самым добрым намерением, и я поблагодарил его, поскольку ему не полагалось знать, что у Инглеза уже есть сценарий.

Утро выдалось чудесное — голубое небо, яркое солнце, безветрие. Однако окружающий нас мир по-прежнему казался мертвяще неподвижным, в полумраке соснового леса не слышалось птиц, а среди снегов, сверкающих мириадами блесток, отсутствовали какие-либо признаки жизни. Спуск по канатной дороге показался мне еще более страшным, чем подъем. Мы сидели или, точнее говоря, лежали на санях, спускаясь по трассе между соснами. Словно заранее договорившись, мы болтали о достоинствах музыки различных итальянских композиторов. Мэйн разбирался в опере, и временами, в подтверждение своих доводов, напевал мелодии. Легкомысленное веселье «Севильского цирюльника» и тонкий юмор малоизвестных опер, вроде «Сельской чести», он предпочитал более серьёзным классическим вещам. В этом мы разошлись. Однако мы оба восхищались «Аидой», поставленной в Риме на открытом воздухе, при полной луне, на мрачном фоне терм Каракаллы. Должен признаться, что в эти минуты мне очень нравилось общество Мэйна.

С перевала Тре Крочи в Кортино мы приехали на машине. Улицы городка были полны лыжников, веселых, пестро одетых, загорелых, румяных от холодного горного воздуха. Острые двускатные крыши домов и вонзавшийся в небо, как хорошо заточенный карандаш, шпиль церкви, при ярком солнечном свете были весьма живописны. По заснеженным тротуарам прогуливались туристы, разглядывая витрины магазинов. Наиболее благоразумные сидели за кофе или коньяком в кафе. По обеим сторонам улицы тянулись тросы подвесных дорог. Дорога слева поднималась к Мандресу, а оттуда к Фалории. Из города, на фоне залитых солнцем коричневых скал Фалории, был виден крохотный красный вагончик фуникулера. Более короткая дорога по другую сторону улицы вела на вершину Покола, где находились отели и откуда санно-канатные дороги доставляли лыжников еще дальше, на более высокие горные маршруты.

Я оставил Мэйна в гостинице «Луна», а сам отправился на почту послать Инглезу мой второй доклад и кассету с пленкой, потом зашел в «Сплендидо», где в баре нашёл Манчини в обществе нескольких других владельцев гостиниц. Он радушно приветствовал меня, словно только меня и ждал.

— Вам нужно что-нибудь выпить, мистер Блэйр, — заявил он с усмешкой поглядывая на тщедушного маленького итальянца, который, как я догадался, был владельцем «Луны». — В «Луне» всегда очень холодно. Бокал мартини, не возражаете? После него вам будет не так скучно на аукционе. Выпьете, и отправимся. А потом все вместе отпразднуем покупку. Неплохой предлог, а?

Вопреки уверениям Манчини, в зале гостиницы «Луна» было тепло и уютно. Там уже находилось человек тридцать, в основном итальянцев, напустивших на себя равнодушный вид, будто они пришли сюда вовсе не ради торга, а так, случайно, хотя прекрасно знали, что после аукциона их ждет угощение. Смеясь и болтая, они окружили Манчини, поздравляя его с приобретением «Кол да Варда». Манчини сидел в мягком кресле, держа в руке высокий бокал. Я подошел к нему, и он предложил мне выпить. Однако разговор у нас не клеился, так как он внимательно наблюдал за всем происходящим. Он взглянул на дверь, и я, посмотрев туда же, удивился при виде Вальдини, который с важным видом шествовал по Залу. На нем был розовато-лиловый костюм, сорочка кремового цвета и красный галстук с голубыми молниями.

— А что тут делает Вальдини? — удивился я. — Даже не думал, что его может интересовать аукцион.

— Не знаю, не знаю, — тихо, словно разговаривая с самим собою, отозвался Манчини, на лице которого появилось недоуменное выражение.

Появился аукционист. Он шагал с видом фокусника, который вот-вот вытащит кролика из шляпы и словно ждал, что его приход должен быть ознаменован звуками фанфар. За ним важно вышагивали два рослых официанта. Он указал на какой-то стол, и стол тут же передвинули на желаемое им место, потом выбрал стул и небрежно бросил на стол бумаги. Метрдотель принес молоточек, осторожно положил на стол. Только после этого аукционист, наконец, сел и с напыщенным видом постучал молоточком по столу. Шум в зале начал стихать. Манчини пересел за столик недалеко от меня. За ним сейчас же последовала вся его свита.

— Забавно, правда? — спросил он, кивком показывая на аукциониста.

— Да, он обставил свое появление с помпой, — подтвердил я.

— Мы любим театральщину, — улыбаясь, заметил Манчини. — Сейчас аукционист будет долго говорить, а мы все — молча слушать его. «Кол да Варда» и канатную дорогу мы знаем не хуже, чем наши собственные гостиницы, однако и аукционист станет расписывать их так, словно мы никогда не видели ничего подобного. Он устроит тут настоящий спектакль, а затем, когда выдохнется, я предложу свою цену, о которой мы уже давно договорились. Конечно, все это совершенно не по-английски, — закончил Манчини, лукаво подмигивая мне, — но я рад, что вас это забавляет.

Аукционист еще раз громко постучал молоточком. Разговоры прекратились — занавес поднялся, и спектакль начался. Аукционист бегло прочитал условия продажи, тут ему было негде развернуться, однако он отвел душу, подробно рассказав о приобретении гостиницы «мерзким» Сордини у коллаборациониста, которому когда-то принадлежал отель «Эксельсиор», об аресте Сордини и о «потрясшем мир известии», что это был нацистский военный преступник Гейндрих Штельбен, давно разыскиваемый за самые «кошмарные; злодейские, кровавые преступления». Охарактеризовав «маньяка» Штельбена, он коснулся преступлений гитлеровцев вообще и с трудом выпутался из краткого изложения истории, заключив, что итальянцы, «будучи не в силах переносить преступное варварство ненавистных немцев, поднялись, как один человек, и заставили их капитулировать». Затем он вернулся к описанию высокогорной гостиницы «Кол да Варда» и ведущей туда канатной дороги и постепенно взвинтил себя до предела, говоря об «изумительной» возможности для предприимчивого бизнесмена с хорошей головой, о невероятно красивом здании, выстроенном «блестящими немецкими инженерами», о «небольшой гостинице, из которой открывается куда более лучший вид, чем из „Горного гнезда“ в Берхтесгадене».

Затем он внезапно умолк. В зале воцарилась полнейшая тишина, словно у всех присутствующих перехватило дыхание] от увиденного спектакля, и я даже подумал, что вот-вот раздастся гром аплодисментов. Однако молчание не нарушалось. Аукционист откинул с лица пряди длинных волос, надвинул на нос очки и холодным деловым тоном предложил называть цены.

— Двести пятьдесят тысяч.

Манчини назвал цену спокойно, давая понять, что все это ему надоело, поскольку вопрос давно и окончательно решен. Четверть миллиона лир. Аукционист сделал вид, что огорчен. Названная Манчини сумма представляла собой самую низкую цену, назначенную соответствующим ведомством, и Манчини, несомненно, приложил много труда, чтобы добиться такой низкой оценки. Аукционист обратился к залу с просьбой называть другие цены, хотя понимал, что это бесполезно, коль скоро все уже заранее решено. Спектакль для него был окончен, его уже больше ничего не интересовало, и он, пожав плечами, поднял молоточек.

— Триста тысяч, — послышался тихие, но уверенный голос. Зал сразу же наполнился гомоном, и присутствующие стали искать глазами того, кто это произнес. Я узнал голос еще до того, как увидел маленького разодетого Вальдини, выбравшего для себя такое место в зале, чтобы солнечные лучи через одно из окон освещали его фигуру. Он стоял, выпятив грудь, пеструю, как у редкой тропической птицы, с довольной улыбкой на смуглом морщинистом лице.

Манчини, дрожа от злости, быстро что-то говорил окружавшим его людям. Я обернулся к Мэйну с каким-то замечанием, но тот не слушал меня. Подавшись вперед, он с нескрываемым любопытством разглядывал Вальдини. Глаза у него блестели, но я не мог сказать, забавляло его все это или волновало.

Не скрывая изумления, аукционист переспросил Вальдини, правильно ли он расслышал его. Вальдини повторил предложенную им цену — триста тысяч лир. Взоры всех обратились к Манчини: как он поступит? Манчини не показывал вида, что раздражен. Один из его друзей незаметно вышел из холла. А сам он уселся поудобнее, закурил и повысил цену на десять тысяч.

Вальдини не колеблясь предложил четыреста тысяч.

— И еще десять тысяч.

— М еще десять тысяч, — отозвался Манчини.

— Пятьдесят тысяч сверх, — тут же послышалось из окна.

Манчини прибавил было шестьдесят, однако Вальдини назвал сразу пятьсот тысяч. Постепенно цена подскочила до миллиона. Слух о поединке разнесся по гостинице, и у дверей быстро собралась толпа.

После того, как цена поднялась до миллиона лир, наступила заминка. Манчини все медленнее и медленнее повышал цену. Пока что его беспокоили не столько деньги, сколько явное пренебрежение к положению, занимаемому им в Кортино. Его раздражала необходимость публично торговаться, когда все было заранее согласовано и решено в частном порядке. Я наклонился к нему и рискнул спросить, сколько в действительности стоит продаваемое имущество.

— Для меня, вероятно, около миллиона, — ответил он.

— Но для постороннего оно вообще не представляет никакой ценности.

— Вы хотите сказать, что будете бойкотировать «Кол до Варда» и деньги Вальдини пропадут?

— Вальдини? — невесело засмеялся Манчини. — Вальдини мелкий бандит из Сицилии и терять ему нечего: деньги не его.

— Значит, он выступает по чьему-то поручению?

— По-моему, госпожи Форелли Я послал навести справки.

Аукционисту надоело ждать. Он поднял молоток, и Манчини прибавил еще десять тысяч.

— Пятьдесят сверх, — монотонно отозвался Вальдини.

— Еще шестьдесят.

— Сто сверх.

— Ничего не понимаю, — сердито сказал Манчини. — Они заплатят бешеные деньги и потеряют их. Нет, тут есть какие-то скрытые причины: Форелли что-то затеяла… Она — ловкая особа.

Возвратился приятель Манчини и что-то прошептал ему на ухо, после чего Манчини повернулся к аукционисту и снова повысил цену.

— Да, действительно, тут действует Форелли, — сообщил он мне, — только я не знаю причины, а она, конечно, есть. Ни за что не уступил бы ей, если бы знал, в чем дело. — Он уже приблизился к пределу того, что мог заплатить, и мне стало жаль его. Ему не хотелось потерпеть поражение в присутствии гостя-англичанина.

Цена поднялась до полутора миллионов, и Вальдини изменил тактику, чем удивил всех собравшихся, — с победными нотками в голосе он сразу назвал два миллиона, не сомневаясь, что Манчини прекратит спор.

Его расчет оказался правильным. В ответ на вопросительный взгляд аукциониста Манчини пожал плечами и встал — торговаться он не желал и всем своим видом показывал, что не станет больше участвовать в этом нелепом балагане. Аукционист поднял было молоточек, но его остановил чей-то резкий и решительный голос:

— Два с половиной миллиона.

Все собравшиеся ахнули от удивления. Два с половиной миллиона лир!

Манчини снова сел и обвел взглядом притихший зал. Я посмотрел на Вальдини. Появление нового покупателя так подействовало на него, что вся его важность исчезла, и на лице появилось растерянное, жалкое выражение. Аукционист нашел взглядом нового покупателя — невысокого бледного человека в темно-сером костюме, похожего на владельца похоронного бюро. По его костюму нельзя было сказать, что он был богатый человек, однако на предложение аукциониста повторить названную им цену последовал тот же твердый ответ.

Аукционист взглянул на Вальдини, который озабоченно кивнул, однако повысил цену еще на сто тысяч.