Одинокий лыжник

— Три миллиона, — снова послышался тот же сухой и решительный голос, и все собравшиеся снова замерли от удивления.

— Но это же невероятно! — воскликнул я, обращаясь к Мэйну, который не сводил глаз с нового покупателя и даже не слыхал моего возгласа.

— Кто этот покупатель? — поинтересовался я у Манчини.

— Адвокат из Венеции, совладелец фирмы, работающей для крупных промышленных предприятий. Он торгуется для своего клиента.

Манчини был озабочен, и ему, наверное, уже представлялось, как в Кортино вторгается крупный синдикат, который быстро разорит его и других владельцев гостиниц.

Вальдини вдруг добавил к цене сразу пятьсот тысяч, голос у него при этом дрожал, он явно сделал жест отчаяния.

— Играет Ва-банк, — шепнул я Мэйну, который, прищурившись, по-прежнему наблюдал за всем происходящим; у него побелели суставы пальцев, которыми он сжимал спинку стула. Было совершенно очевидно, что его очень волновал аукцион.

— Что, что!.. — переспросил он. — Ва-банк? Да, да, конечно, но Вальдини приближается к пределу, — и он снова повернулся, напряженно наблюдая за происходящим.

Адвокат, пристально следивший за Вальдини, видимо, заколебался. Вальдини продолжал нервничать, глаза его растерянно бегали по залу. В свою очередь, все присутствующие смотрели на него, и каждый понимал, что он дошел до предела цены, которую мог дать. В зале принялись возбужденно перешептываться, но сразу же изумлённо умолкли, как только адвокат предложил четыре миллиона сто тысяч.

По поведению Вальдини адвокат, конечно, тоже понял, что он, Вальдини, уполномочен затратить на эту покупку предельно четыре миллиона, и оказался прав. Вальдини обратился к аукционисту с просьбой разрешить ему поговорить по телефону со своим клиентом. Получив отказ, он принялся настаивать, твердя, что ни его клиент, ни даже сам аукционист, как ему кажется, не ожидали такой упорной торговли и такой фантастической цены. Обстановка сложилась исключительная, и аукционист мог бы ему разрешить посоветоваться с клиентом и получить дополнительные указания. Однако аукционист вновь отказал ему.

Некоторое время аукционист и все присутствующие молча следили за Вальдини, который, видимо, очень хотел продолжать торг, но самостоятельно не решался на это. Не сводя вопросительного взгляда с Вальдини, аукционист поднял молоточек, задержал его на некоторое время в воздухе и, выдержав паузу, в конце концов, стукнул им по столу.

Аукцион закончился. «Кол да Варда» и канатная дорога оказались проданными неизвестному покупателю.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«Обмывание», конечно, не состоялось. Все присутствующие, нервничая и жестикулируя, разбились на группы. Манчини, забрав с собой добрую половину владельцев гостиниц в Кортино, отправился с ними совещаться. Мэйн незаметно исчез, и мне пришлось в одиночестве позавтракать в «Луне». Я пытался понять, какое отношение все это имело к Инглезу.

Возвратившись в «Кол да Варда», я, не задерживаясь, прошел к себе в комнату и написал Инглезу отчет об аукционе. Затем снова спустился в гостиную. Лыжников уже не было, но у бара, с бокалом в руке, стоял Вальдини. Вид у него был неважный.

— Не повезло вам сегодня, — заметил я лишь для того, чтобы сказать что-нибудь.

Совершенно пьяный Вальдини, усиленно пытаясь казаться беспечным, пожал плечами. Я, понимая, что он чувствует себя отвратительно, не мог не пожалеть этого прохвоста.

— Но вы все-таки заставили отступить Манчини.

— Манчини! — злобно воскликнул Вальдини. — Манчини болван и ничего не знает. Но тот, другой… — Он внезапно разрыдался, однако у меня это вызвало лишь чувство отвращения.

— Сожалею, что… — заговорил было я, правда, довольно сухо…

— Сожалеете?! — прервал меня Вальдини, вытирая слезы. — Вы-то почему должны сожалеть? Сожалею только я, Стефан Вальдини. Мне следовало быть тут хозяином. Все здесь должно было принадлежать мне. — Он величественно взмахнул рукой и добавил: — Да, да, мне.

— То есть, вы хотите сказать, что все это должно было принадлежать госпоже Форелли, да?

— Вы слишком много знаете, Блэйр. Чертовски много! — На его лице появилось неприятное выражение, видимо, он пытался обдумать что-то. Я вспомнил, что, когда на аукционе Манчини назвал его «мелким бандитом из Сицилии», я подумал, что это сказано со зла. Однако сейчас я с очевидностью понял, что Вальдини действительно опасный гангстер.

На террасе послышались шаги, распахнулась дверь, и вошла Форелли. Одета она была в белый лыжный костюм, белые перчатки, белый берет, красный шарф и красные носки. Форелли так посмотрела на Вальдини, что тот сразу съежился. Не взглянув на меня, она прошла к бару.

— Альдо! — крикнула женщина.

Прибежал бармен, и Форелли, заказав себе рюмку коньяку, вышла на террасу и села за столик на солнце.

— По-моему, вы нужны вашей хозяйке, — обратился я к Вальдини. Он злобно посмотрел на меня, однако промолчал и вслед за Альдо, несшим коньяк, вышел на террасу. Альдо тут же возвратился, зашел за стойку бара, достал запечатанную телеграмму и протянул ее мне.

— Это вам, сеньор.

— Когда вы получили ее? — спросил я.

— Сегодня утром, сеньор, незадолго до вашего ухода. Телеграмму доставил Эмилио, когда приехал за вами утром.

— Почему же, черт возьми, вы сразу не отдали мне ее? — сердито спросил я. — Разве вы не понимаете, что телеграмму задерживать нельзя?

Альдо глупо улыбнулся и, как обычно, лишь развел руками.

Я вскрыл телеграмму. Она гласила:

РЕКОМЕНДУЮ ПОСЕТИТЬ АУКЦИОН ТОЧКА СЛУЧАЕ МАНЧИНИ НЕ КУПИТ ТЕЛЕГРАФИРУЙ ПОДРОБНОСТИ ТОЧКА ИНГЛЕЗ

Инглезу нужен подробный отчет в том случае, если покупателем окажется не Манчини. Значит, он подозревал, что на аукционе появится неизвестный покупатель? Какая ему разница, кто купил «Кол да Варда»? Он требовал телеграфировать о подробностях, а это означало, что мне нужно еще раз спуститься в Кортино. Я решил попытаться проделать это на лыжах, на которые не вставал уже два года. Тут же я вспомнил, что с того момента, как Вальдини начал на аукционе торговаться, в голове у меня все время вертелась мысль задать один вопрос Альдо.

— Помните, вы не хотели дать нам комнаты? обратился я к нему. — Это потоку, что Вальдини распорядился отказывать гостям?

Явно боясь отвечать, Альдо беспомощно взглянул в сторону террасы, и мне стало очевидно, что я прав.

— Ладно, в конце концов, это не важно, — заметил я. Похоже, что Вальдини и Форелли намеревались закрыть гостиницу сразу же после ее приобретения. Почему?

Я вернулся к себе в комнату, переоделся и составил ответ Инглезу такого содержания.

АУКЦИОНЕ СЕНСАЦИЯ ТОЧКА ИМУЩЕСТВО ПРИОБРЕЛ НЕИЗВЕСТНЫЙ ПОКУПАТЕЛЬ ЧЕРЕЗ АДВОКАТА ИЗ ВЕНЕЦИИ ЗА ЧЕТЫРЕ МИЛЛИОНА СТО ТЫСЯЧ ТОЧКА МАНЧИНИ ПРЕКРАТИЛ ТОРГ НА ДВУХ МИЛЛИОНАХ ВАЛЬДИНИ НА ЧЕТЫРЕХ ТОЧКА БЛЭЙР

Спустившись в гостиную, я увидел Форелли, сидящую в одиночестве у бара. Я направился к двери, но, она окликнула.

— Мистер Блэйр!

Я обернулся. Она стояла, прислонившись к стойке, ласково улыбаясь и приглашая меня глазами.

— Составьте мне компанию, — попросила она. — Я не люблю пить одна. Кроме того, хочу поговорить с вами. Меня все еще интересует та фотография.

Я чувствовал себя неловко. Что я мог ответить на вопрос, каким образом фотография оказалась у меня?

— Извините, но я должен спуститься в Кортино, — сухо ответил я.

Форелли отодвинула рюмку и почти бесшумно подошла ко мне. В ее лыжных ботинках можно было даже танцевать.

— Ну, так легко вы не отделаетесь, — беря меня под руку, заметила она. — Мне тоже нужно в Кортино, и вы, конечно, не откажетесь меня проводить? — Не ожидая — ответа, Форелли тут же воскликнула: — Ну, почему вы, англичане, такие сухари? Не смеетесь, не веселитесь, боитесь женщин, держитесь замкнуто. И все же вы милы. У вас есть, как это сказать… ну, достоинство, что ли, и это мне нравится. Ведь вы проводите меня в Кортино, правда? — Она склонила голову набок и лукаво взглянула на меня, — Да не будьте же вы таким чопорным, мистер Блэйр! Я не собираюсь соблазнять вас. — Она вздохнула. — Если бы раньше… но теперь… все мы стареем… — Форелли пожала плечами и пошла надевать лыжи.

— Боюсь, что это вам придется сопровождать меня, — прилаживая лыжи, заметил я. — Я уже несколько лет не вставал на снег.

— Не беспокоитесь, это мигом восстанавливается. Трасса в Кортино не трудна. Сперва, правда, нужно часто тормозить, а потом лыжня идет полого и без поворотов. — Она стояла на вершине склона, спускавшегося в сосновый лес.

На лыжах я чувствовал себя очень неловко и вспоминал слова Джо о каноэ. Такое же ощущение испытал сейчас я, сожалея, что поведал Форелли о необходимости побывать в Кортино.

— Мне почему-то кажется, что мы будем добрыми друзьями, — уже совсем с другим настроением заметила Форелли, положив изящную руку в белой перчатке на мою. — Я буду называть вас Нейль, это такое красивое имя. Вы же зовите меня Карла. — Она бросила на меня быстрый взгляд, желая убедиться, все ли я понял, затем улыбнулась и, взмахнув палками, ринулась вниз, в гущу темных сосен.

Лыжня действительно была не очень крутой, но мне с непривычки показалась чуть ли не отвесной, особенно там, где она избивалась среди темных стволов сосен. У меня не было даже времени задуматься над тем, почему вдруг Форелли признала, что она и есть та самая Карла.

Пройдя примерно половину трассы, я увидел, что она поджидает меня на освещенной солнцем небольшой полянке, сделав на ходу очень рискованный, но удачно получившийся поворот, я, как вкопанный, остановился около нее, подняв облако снега. Честно говоря, ноги у меня дрожали.

— Браво! — воскликнула Форелли. Она протянула пачку сигарет мне.

Я был доволен собой. Нечего скрывать, я старался показать себя в лучшем свете, и ее «браво» доставило мне огромное удовольствие. Закуривая, я видел, что от только что испытанного нервного напряжения у меня все еще дрожат руки.

Некоторое время мы оба молчали. Каждый из нас пытался определить, как вести себя дальше и что говорить. В лесу стояла тишина, ярко светило теплое солнце. Я испытывал приятную усталость. Покуривая сигарету, оказавшуюся турецкой, я наслаждался ее ароматом, таким необычным здесь, среди снега и сосен. Я знал, о чем хочет спросить меня Форелли, и спешно обдумывал ответ, ведь только для этого она ждала меня тут. Мне нужно было более или менее правдоподобно объяснить, каким образом у меня оказалась фотография. А как достал ее Инглез? Я бросил взгляд на Форелли, она наблюдала за мной, ожидая, что первым заговорю я. Наконец, я решился прервать затянувшуюся паузу.

— Значит, все же это ваша фотография? — спросил я, надеясь, что сумел скрыть охватившее меня волнение.

— Да, — глубоко затянувшись, тихо подтвердила она. — Вы были правы. Когда-то меня действительно звали Карла Рометта… — Она заколебалась, но, видя, что я жду, добавила: — Мы мало знакомы, однако вы, видимо, много знаете о. моих делах, и это не может нравиться мне. Ведь раньше мы с вами никогда не встречались?

— Да, — согласился я, — раньше мы никогда не встречались.

— И тогда, в отеле, вы сказали неправду?

— Должен же был я как-то начать разговор.

— Ну хорошо, раньше мы не были знакомы, но все же у вас оказалась моя фотография, сделанная… о, очень давно, в Берлине.

— Да, снимок сделан берлинским фотографом.

— Можно мне еще раз взглянуть на нее?

— У меня ее нет с собой, — солгал я.

Форелли испытующе взглянула на меня.

— Да? А все же странно… Несмотря на то, что мы не были знакомы, у вас оказалась моя фотография. Вы скажете мне, почему?

Она не спускала с меня глаз.

— На ней написано что-нибудь?

Я кивнул.

— А что там написано? Пожалуйста, скажите мне, — дрожащим голосом попросила она.

— Вы подарили ее Гейндриху.

Форелли вздохнула, помолчала, а потом повторила:

— Вы, видимо, очень хорошо осведомлены о моих делах. По словам Стефана, вы были на аукционе сегодня утром, и вам известно, что он пытался купить для меня «Кол да Варда». Каким образом вы узнали об аукционе?

— От Манчини.

— Манчини — старая паршивая свинья! — презрительно засмеявшись, воскликнула Форелли. — Ему становится известно все, что происходит в Кортино. Он — паук. Он сообщил вам, кто все-таки купил отель? Тот коротышка, который торговался со Стефаном, всего лишь подставное лицо.

— Манчини не сказал мне, кто именно купил, но, по его словам, адвокат этот является совладельцем юридической конторы в Венеции, ведущей финансовые дела промышленных! концернов. По-моему, Манчини опасается, что покупателем стал или какой-нибудь большой синдикат, или же крупная туристская фирма.

— Возможно, хотя и странно. Деловые люди не платят фантастические деньги за такие приобретения, как «Кол да Варда», — пожимая плечами, сказала Форелли. — И вы, наверное, спрашиваете себя, почему я хотела заплатить такую огромную сумму, не так ли?

— Конечно, это интересно.

— Но почему вам интересно?! — раздраженно проговорила она. — Почему вас интересуют мои дела? Как все утверждают, вы приехали сюда, чтобы написать киносценарий. Однако у вас оказалась моя фотография, вы знаете мое настоящее имя, и вас настолько интересует «Кол да Варда», что вы идете на аукцион. Какое вам дело до этого? Я настаиваю, чтобы вы сказали мне правду.

Я уже приготовил соответствующее объяснение, а она, упомянув о моей работе над киносценарием, сама подсказала мне ответ, при котором все становилось на свои места.

— Я действительно работаю над киносценарием. Естественно, что как писатель интересуюсь всем происходящим вокруг, Работая над своим произведением, писатель пишет о людях, с которыми он встречался, о событиях, которые произошли с ними, о местах, которые он видел, в общем, использует все, что он слышит и видит. Все, о чем писатель пишет, он читал, видел или испытал сам. Случайно мне попалась ваша фотография. Мы не были знакомы. и я ничего не знал о вас. Вы были для меня лишь подписью, связанной с неким Гейндрихом. Однако затем я прочитал в газете, что Гейндрих Штельбен был близок с танцовщицей Карлой Рометтой. Буквально через несколько часов после этого встретил вас, а на следующий день узнал, что вы намерены уплатить фантастическую сумму за «Кол да Варда», в свое время принадлежавшей Гейндриху Штельбену. Согласитесь, сами, что я не мог не заинтересоваться таким странным развитием событий.

Некоторое время Карла молчала; забыв о своей сигарете, она недоумевающе смотрела на меня. У меня мелькнула мысль, что она, очевидно, поверила моему объяснению, так как спросила:

— Ну, а фотография? Как: она вам досталась?

— Хорошо, скажу, если вы удовлетворите мое любопытство — почему вы намеревались уплатить за «Кол да Варда» четыре миллиона лир? Извините меня, — поспешил добавить я. — Я знаю, что не вправе спрашивать вас об этом, но все это настолько странно, что заинтриговало меня.

— Понимаю, — чуть ли не шепотом ответила Карла, — вы предлагаете мне сделку… Я объясню вам, почему мне хотелось купить «Кол да Варда», а вы расскажете мне, каким образом фотография оказалась у вас. Нельзя сказать, чтобы вы были галантны. Но ведь вы не имеете никакого права расспрашивать меня, а я имею полное право спросить о фотографии, которую когда-то подарила очень близкому другу.

Мне было неловко, поскольку я действительно не имел права совать нос в ее личные дела. Если ей так хотелось, она могла за любую цену покупать сколько угодно гостиниц. Кроме того, я вовсе не собирался признаваться ей, как и почему у меня оказалась ее фотография.

Я уже хотел извиниться и предложить продолжить спуск в Кортино, но Карла вдруг заявила:

— Я вовсе не возражаю против того, чтобы рассказать вам все, если вы будете молчать об этом. Обещаете?

Я кивнул.

— Фотография была сделана накануне войны. Я танцевала в Берлине. Гейндрих служил в гестапо. Он был женат, и нам приходилось соблюдать осторожность, но мы любили друг друга и были счастливы. Затем началась война и мы вместе побывали в Чехословакии, Франции, Австрии, Венгрии, а потом в Италии. Это было чудесно! — Карла говорила тихо, и взгляд ее больших темных глаз был устремлен вдаль, в мрачные дебри соснового леса. — Потом Германия капитулировала, и Гейндриха арестовали на вилле у озера Комо. Но ему удалось бежать, и вскоре мы снова встретились. Он купил «Кол да Варда» потому, что… — Она внезапно испытующе посмотрела на меня. — Вы, англичане, такие холодные, я сомневаюсь, поймете ли вы меня… Он купил этот отель потому, что здесь мы впервые встретились в январе 1939 года. День был теплый, солнечный, и мы много часов просидели на террасе, болтая, после чего уже виделись ежедневно. Спустя некоторое время я приехала к нему в Берлин, где он устроил для меня контракт с одним из лучших ночных клубов… «Кол да Варда» принадлежала нам месяца три, и мы жили, как в раю. Потом эти паршивые карабинеры арестовали его… После его ареста я жила в Венеции. Как только Гейндриха перевели в «Реджина чели», я отправилась в Рим, чтобы организовать его побег, но Гейндриха вскоре передали англичанам. Это был конец. — Последние слова она произнесла едва слышно.

Карла помолчала, но потом, пожав плечами, уже спокойным тоном продолжала:

— Теперь с той жизнью все кончено. В память о нашей любви я хотела купить этот отель. Мы с Гейндрихом собирались; превратить «Кол да Варда» в маленькую виллу в горах, и он уже начал заниматься этим, но его арестовали. Сейчас… когда Гейндриха нет в живых, я хотела, чтобы «Кол да Варда» принадлежала мне. Денег у меня много. За время службы в гестапо Гейндрих разбогател и оставил мне имущество почти в каждой столице — дома, драгоценности, а не банковские счета и ничего не стоящие бумажки, Карла снова посмотрела на меня. — Ну, вот, теперь я рассказала вам все, все…

Я чувствовал себя неловко и не мог выдержать ее укоризненного взгляда. Она не должна была рассказывать мне все так подробно.

— Но почему же вы поручили Стефану Вальдини вместо вас торговаться на аукционе? — спросил я, пытаясь скрыть смущение за таким прямым вопросом.

— Почему, почему? — засмеялась она. — Как много у рас вопросов. — Да потому, что я хотела избежать ненужной гласности.

— Понятно, но почему Вальдини? Он же… он же кажется мне мелким жуликом.

— Вы правы, мой дорогой. А как иначе он может выглядеть? Он действительно жулик. Бедный Стефан! Мне гак жаль его — он всегда верен мне. Стефан вам не нравится, да? — теперь уже лукаво улыбаясь, спросила она. — Он одевается слишком крикливо. Если бы вы только видели его до войны! Вот, пожалуйста, я ответила на все ваши бесконечные «почему», а теперь вы ответьте на мой вопрос.

— Но это настолько невероятно, что вы, не поверите. Я получил ее перед самым отъездом из Лондона. Мы сидели в баре, выпивали, и к нам присоединился один из участников пирушки за соседним столиком, совершенно пьяный. Услыхав, что я еду в Италию, он подарил мне эту фотографию. По его словам, он получил ее от какого-то немецкого военнопленного. Он сказал, что в Англии она ему не нужна, что я могу взять ее себе и, может быть, встречу эту девушку. Вот и все, — довольно неубедительно закончил я.