Квартира. Карьера. И три кавалера

– Нет, все терпимо. Вы давайте умывайтесь-одевайтесь, я приду в себя. А где папа? В гараже?

– Он через полчаса будет здесь и сам тебе расскажет, где его теперь носит, – тихо сказала мама. И быстро ушла в спальню.

Трифонова вопросительно посмотрела на бабулю. Но та безмолвно метнулась в кухню.

Девушка опустилась в кресло и попыталась успокоиться. Когда-то оно было таким большим, уютным и мягким. В нем так ладно сиделось с ногами. Бабушка еще ругала девочку, потому что та забывала снимать тапочки, устраиваясь с книжкой. «И представить себе не могли ноутбук на коленях», – подумала Трифонова. Сейчас же кресло было пыточным приспособлением – жесткое, никак не ориентированное на анатомию человеческого тела. В гостиной вообще не появилось ни одной новой вещи. Даже шторы тринадцать лет не меняли. «Странно, на что же они деньги, которые я присылаю, тратят? – подумала Катя. – Копят на ремонт? Давно пора. Бабуля еще тот монстр, она не даст просто так израсходовать ни гроша. Для нее залог сытости – банковский счет, а не набитый продуктами холодильник».

Трифонова закрыла глаза. «Вспоминай, что тут было три года назад, первого января, когда вы расстались. Ты не должна терять способность анализировать обстоятельства при любом раскладе. Потому что кроме тебя вменяемых в доме нет. Подготовься к чему угодно», – велела себе девушка.

Сначала всплыло мерзостное отчаяние, в котором она пребывала тогда. Кирилла уже не было, но страх, что он ее найдет и добьет, гулял в крови вовсю. Мирона еще не было, но он уже заявил, что они вместе отметят старый Новый год. Катя не очень поверила. Вот она в этом же кресле. Вот папа, смеющийся над моющимся в пальто Ипполитом сотый раз в своей жизни. С дочерью почти не разговаривает, но ему нравится, что они вместе смотрят новогодний телевизор. Мама с бабушкой в кухне возятся с холодцом, или что там они готовили. От помощи дружно отказались. Она не выдержала, ушла в парк возле старого Дома культуры, к елке. Искала детство, нашла взрослую абсолютную зимнюю тишину. Немного успокоилась, смогла пристроиться за столом. Проводили, встретили. Папе не дали выпить не то что водки, даже шампанского, намекая на то, что он болен, едва ли не при смерти. Она уже собиралась выяснять, что происходит, но тут на нее обрушилась любимая Москва. Повалили эсэмэски от медсестер из хирургии, от обожаемого всеми доктора Серегина, от Александрины, тогда еще Барышевой, которая уехала на Рождество и Новый год в Европу. И всем надо было ответить, и Анну Юльевну Клунину проникновенно поздравить. А потом позвонил Мирон Стомахин – любящий, скучающий, изводящийся без нее тоже где-то за границей, все еще не верящий толком, что она нашлась, что он подвозил ее домой, горячечно благословляя московские пробки…

Дальше все разошлись по кроватям. У Кати был билет на дневной поезд. Тогда он отправлялся гораздо раньше, чем сейчас. Или был проходящим? «Не увязай в мелочах, – скомандовала себе Трифонова. – То настроение неповторимо, ты его не восстановишь. Получится сегодняшнее настроение по поводу воспоминаний о том, прежнем. Факты давай, информация нужна». Кажется, с семьей было невыносимо, и она вновь отправилась в парк, над которым незримо летал тихий ангел. За это время папа куда-то вышел? Да, вероятно, потому что она прямо спросила у мамы, что с ним творится. Почему он корчит из себя умирающего, хотя у него прекрасный цвет лица, нормальные кожа, волосы, ногти, чистые склеры? И главное, почему женщины ему подыгрывают? Ага, в сущности с маминых объяснений и надо было начинать. Она застукала папу в гараже с молодой бабенкой. Увлеченно трахались без вариантов. Пока скандалили, незадачливому донжуану стало очень и очень плохо. Вызвали «Скорую», отвезли в больницу, удалили желчный пузырь. Любовница бегала вокруг лечебного учреждения, скрывалась от мамы в кустах, но ее в палату наверняка не пустили. Мама забрала папу домой после выписки. И по наущению бабушки принялась денно и нощно внушать, что операция – это кара божья за измену. И что он болен, болен, болен! Только уход еще не простившей, но не исключено, что готовящейся к этому великодушному акту жены может спасти его, продлить грустные нездоровые дни.

Катя тогда сказала, что они с бабушкой затеяли несусветную глупость. Мужик рано или поздно оценит свое состояние адекватно. И тогда обидится за то, что ему внушали. Потому что порядочные люди должны стараться ободрить и развеселить даже истинно больного, а не хоронить заживо здорового. И лучше бы мама занялась собой. Девушка помнила, как уязвленная женщина завизжала: «Так, значит, я сама виновата во всем?! И ты туда же?!» Катя сбежала. Объяснить что бы то ни было возможностей не предвиделось.

Она не ошиблась, все вышло по ее предсказанию. Медицинская сестра со стажем, что поделаешь. Через год без табака, алкоголя, жирного, сладкого и прочих вредностей папа начал ощущать такие приливы желания свернуть несколько гор, что без ведома мамы навестил доктора. Тот добродушно посоветовал ему не стесняться никакой физической активности – горы так горы. Заодно не возбранялось поворачивать реки и прорубаться сквозь джунгли. «Когда он ушел? – думала Катя. – Сразу или они с мамой еще долго ругались и упрекали друг друга? Куда? К прежней любовнице или нашлась другая? Впрочем, именно это не имеет никакого значения». Ей стало неприятно. Мама тогда напирала на то, что пассия неверного мужа чуть старше его дочери. Той надлежало ужасаться, краснеть и ахать. А Трифонова, в жизни которой уже случился Андрей Валерьянович Голубев, и сорок лет между ними не мешали ему быть великолепным любовником, едва сдерживалась, чтобы не брякнуть нахально: «При чем тут возраст?»

К тому моменту, когда раздался короткий единственный звонок в дверь, Катя неплохо представляла себе обстановку. Недокрасившая ресницы и губы мама что-то истерически уронила в спальне. Бабушка ворчала: «Явился – не запылился, людоед чертов». И не спешила открывать. Пришлось Кате. Папа наконец-то был прежним – обаятельно улыбчивый, готовый мирить всех со всеми, светлый какой-то. Не то что три года назад. Они обнялись, и девушка впервые за утро услышала радостное:

– Катюша, доченька… Дай-ка я посмотрю на тебя… Красавица моя, умница… Соскучился страшно… Как там Москва?

– Стоит, пап.

– Бдительно следи, чтобы продолжала в том же духе. Иначе где ты будешь жить?

Они тихонько рассмеялись и вошли в гостиную.

– Сейчас чай принесу, – зловеще пригрозила бабушка.

– Бабуль, не надо, – сказала внучка. – Никому ничего в глотку не полезет. Зачем давиться-то? Приступим к переговорам, а то я через несколько часов уеду.

Вышла мама. Ее стройнило черное платье, черные колготки и туфли на невысоких, но все-таки каблуках. Немного пудры и румян, лиловатая помада – она выглядела свежей и милой. Катя быстро взглянула на равнодушного папу и тоскливо констатировала про себя: «Поздняк метаться». Оказалось, что все шевеления уже бессмысленны. Родители развелись месяц назад.

– Я тронута, что вы решили сообщить мне об этом устно, – прижала руки к груди Катя. – Теперь могли бы и отписаться.

– Извини, доченька. Не хотелось втягивать тебя в наш кромешный ад. Тебе там одной за место под солнцем биться и так несладко, – откликнулся папа.

– А чем бы ты помогла? – сильно и насмешливо поинтересовалась мама.

– Ничем. Вы – взрослые нормальные люди, в состоянии разобраться во всем сами. Для меня вы мама и папа, друг для друга – мужчина и женщина. Ничье вмешательство не помогло бы.

– Ты же занята постоянно. И потребовала, чтобы три года, пока учишься, тебя не трогали. Из квартиры выписалась тайно. Где живешь, мы не имеем понятия. Тебе вообще уже много лет нет до семьи никакого дела, – мама явно не могла остановиться. Ей нужна была дополнительная виновница ее страданий.

«Семье до меня тоже», – чуть не вырвалось у Кати.

– Я не требовала, а очень просила. Отдала за этот курс последние деньги и во что бы то ни стало должна была получить американский диплом. Мне было нелегко зубрить по-английски. – Трифонова не умела обижаться на тех, кому плохо. – Мама, насколько я поняла, ваши отношения кончились. Зачем нам упрекать друг друга? Идемте-ка вперед потихоньку. Вы же вызвали меня с какой-то целью.

– С квартирой надо решать, – взяла инициативу в натруженные морщинистые руки бабушка. – Катерина – отрезанный ломоть. Прописаться-то прописалась не пойми где. Но неизвестно, как у нее в столице пойдет. Еще приползет домой раны зализывать. А дома-то и нету.

С выпиской Трифонова нервничала. Она полагала, что надо будет ехать к родителям, объясняться, бегать в какие-нибудь конторы. В Москве за нее все делал адвокат Ивана. Девушка только расписывалась там, куда указывал крепкий волосатый палец делового лощеного мужчины. И когда выяснилось, что все случится без ее участия, надо просто подождать, она ликовала. Через пару месяцев мама написала: «Катя, ты что, выписалась от нас?» «Да», – ответила дочь. «Ладно», – закрыла тему мама. «Зря, – пришло в голову Кате. – Надо было предупредить насчет отрезанного ломтя. Спокойно! Бабуля зубодробительно практична. Она всего лишь констатирует. Ничего личного, ты просто отвыкла от нее».

Трифонова ушла в себя на какую-то минуту. А когда вернулась, трое родных людей уже энергично переругивались. Она слушала, тупея, не в силах понять хоть что-нибудь. Наконец взмолилась:

– Хватит! Зачем я вам понадобилась?

– Чтобы отец посмотрел тебе в глаза! – крикнула мама. – Случись что, ты не к нему приедешь реветь, а к нам. Еще ни мужа, ни детей. Вот выйдешь замуж, подлец тебя бросит, куда ребенка денешь? Сюда притащишь!

– И?

– Почему ты из себя стороннюю наблюдательницу строишь, Катя? – маму начинало колотить. – Скажи ему это, сама скажи!

– Что именно?

– Что тебе еще понадобится здешняя жилплощадь. Твоему папочке ведь наплевать на нас с бабушкой. Может, хватит совести тебя не обездолить. Ну, посмотри на дочь, – она резко повернулась к бывшему мужу. – Нас трое брошенных женщин, у нас еще внуки родятся, а ты один. Собираешься со своей девкой миловаться? Так она тебя быстро на улице оставит. Будет жить в твоей однокомнатной, а ты – загибаться в канаве. Уйди добром, будь мужчиной. Сумел разрушить нашу жизнь, сумей и на квартиру своей гадине заработать. А пока снимай, как снимаешь. Не нужен ей без квадратных метров? Только вместе с ними, пока не найдет молодого и он не выставит тебя за дверь?

– Это будут и мои внуки, – отбивался папа.

– Бесстыжий ты, Анатолий, – впервые обратилась к зятю теща. Без упрека, сварливо, все еще по-родственному. Она часто повторяла дочери и внучке: «Если мужик не хочет уходить, его не выгонишь. Если захочет, не удержишь». – У тебя баба молодая. Она своих рожать будет. Раньше Катерины справится.

– Но мне нужно где-то жить. Я немало вложил в этот дом и имею право…

– Ты все права потерял, когда менял нормальную семью на блуд. Что я, алкоголичка, наркоманка, проститутка? Хозяйством не занималась? Сидела на твоей шее? – Оставленная жена долго ждала, когда родные женщины заступятся именно за нее. Но одна молчала, а другая содрала струп с раны напоминанием о детородном возрасте разлучницы. А ведь это бабушка заставила ее сделать аборт, отказаться от второго ребенка: «Куда вам еще? Катерину бы вырастить. Не видите, что в стране творится? Всегда творилось. И мы бы рожали по двое-трое. Только чем кормить?» Она поддалась. А теперь тоскливо думала: «Вдруг был бы мальчик. Сейчас поговорил бы с отцом по-мужски. От девочки, как выяснилось, проку мало». Но сына не родила, пришлось нападать самой. – Когда Катя появилась на свет, твоей зарплаты даже на продукты не хватало. Я могла три года с ней сидеть. Но пришлось через четыре месяца выходить на работу. Спасибо, мама согласилась переехать к нам и возиться…

– Да, вы святые. Я вас не стою. Поэтому ушел к грешникам, – попытался сгладить углы папа.

Еще пара таких выпадов, и Катя начала соображать. Папа хотел продать их трехкомнатную и купить две однокомнатные. Мама не соглашалась. И тут завидную гибкость мозговой деятельности в свои далеко за семьдесят продемонстрировала бабуля. Она пристально молча разглядывала внучку, пока дочь с бывшим мужем ссорились. А потом вдруг сказала:

– Можно поступить и по-другому. Пусть он продает квартиру, отдает нам две трети выручки. И мы к Катерине в Москву уедем. Это раньше она по чужим углам скиталась голодная и холодная. А теперь у нее жилье свое. В тягость не будем с деньгами-то.

– Так мне четыре года работать осталось, куда я отсюда? – удивилась мама.

– В Москве доработаешь. Катерина пристроит куда-нибудь. Там зарплаты большие, еще и вырастет твоя пенсия. Тоже мне проблема.

Наступила тишина. Ближайшие родственники уставились на Катю. Она вскочила и ринулась в туалет. Ее вывернуло наизнанку. Желудок щедро отдал воду – она уже сутки не ела. Прополоскала рот, умылась. Вернулась:

– Прошу прощения, не лучшим образом себя чувствую. Сразу предупреждаю, после сорока работу в Москве найти трудно. У меня таких связей нет. Об остальном дайте подумать.

Девушка вышла в кухню, замерла у окна. Когда-то все в той же общаге она мечтала преуспеть, разбогатеть и перевезти к себе маму, папу и бабушку. Это быстро прошло: им гораздо лучше было в родном городе – трехкомнатная квартира, гараж, машина, дача, куча знакомых. Сейчас представить их в доме, над которым бились отборные прораб и дизайнер, она не могла. Вообразить, что приходит с работы, а там кто-то лезет с разговорами, не удавалось. Они не сумели жить вместе с папой. Но почему-то уверены, что с отвыкшей от семьи Катей проблем не возникнет. Чего там, молодая, вымотают нервы, перемелют. Мама со своим давним провинциальным высшим экономическим образованием будет тянуть до пенсии за кассой в супермаркете. Она и здесь-то с нулевых бухгалтером работает. В девяностые года три побыла коммерческим директором, еле ноги унесла. И дочери предстоит смотреть, как она чахнет. Бабушка перетряхнет все ящики и перевернет вверх дном кухню, ругая неправильную хозяйку и наводя в них свой порядок. Привет молодой немке Эрике. А по вечерам они будут включать телевизор и смотреть всякую дрянь до полуночи. Катя же снова окажется с ноутбуком в одной комнате, из которой не хочется вылезать. «Стоимость твоей свободы? – торжественно вопросила себя девушка. И, устыдившись пафоса – нашла время и повод, ответила: – Маленькая ложь и большие деньги. Опять последние, все, что удалось накопить за эти годы. И черт с ними».

Она вернулась за стол. Родители по-прежнему спорили. Бабушка поглядывала на них с неприязнью. Будто сама готова была отправиться жить к Кате прямо сейчас и маму насильно с собой захватить. Поэтому дальнейшие скандалы для нее не имели смысла.

– Послушайте меня все, – сказала Трифонова очень негромко. Мама с папой немедленно замолчали. – Я взяла ипотеку на квартиру. Влезла в долги на пятнадцать лет. То есть, потеряю работу, не смогу заплатить ежемесячный взнос, окажусь на улице. Поэтому рисковать вашим будущим, приглашая к себе, не стану. Но считаю своим дочерним долгом помочь. Папа, сколько стоит однокомнатная квартира в городе? Та, которая тебя устроила бы?

Если честно, не верилось, что он ответит. Всегда переживал, что у них с мамой небольшие зарплаты и они ничего не дают дочери. Хотя той поначалу и лишняя тысяча рублей казалась состоянием. Но измученный мужчина без колебаний назвал сумму. «Боже, спасибо за кризис, – серьезно подумала Катя. – Огромное спасибо. У меня на карточке что-то останется». Она поднялась.

– Идем. Я куплю тебе жилье. Только быстро, а то опоздаю на поезд.

Сухими зудящими глазами дочь молила отца: «Откажись. Попытайся отказаться. Я все равно это сделаю, я безвозмездно тебя выручаю, но пусть твое достоинство не пострадает. И мое. Родной мой папочка, любимый, соври, что постараешься отдать деньги. Скажи, что тебе нужен только первый взнос, а дальше ты сам… Не знаю что, но скажи». И он свое слово молвил:

– Спасибо, доченька. Я уже присмотрел, обговорил все с фирмой-продавцом. Только не на что было брать. Сегодня суббота, все работают. Оформим часа за два. На вокзал приедешь вовремя.

– Это за что же ему, неверному, такое счастье? – заголосила бабушка.

Но мама так на нее посмотрела, что даже неуправляемая старушка прикусила язык.

Конечно, не через два, а через пять часов Катя неохотно ела и пила зеленый чай в маленьком чистеньком с виду кафе. И вдруг услышала:

– Трифонова, ты? Вот так встреча! Отпадно выглядишь.

На стул напротив плюхнулся худосочный парень к черной кожаной куртке. Она была неприлично новой для мужской. Девушка второй раз за день напряглась. На сей раз не напрасно. Сокурсник из медучилища.

– Свиридов? Привет!

– Вернулась? Не верю! Кто угодно, только не звезда наша, отличница отличниц Трифонова.

– Правильно делаешь. Родителей навещала, скоро уезжаю. Как поживаешь? Медбратом работаешь или институт окончил? – Катя старалась говорить приветливо, но сокурсник ее совершенно не интересовал.

– Я стал с годами похож на шизофреника, который держится за нашу безнадежную медицину? Нет, поставляю оборудование для сельского хозяйства. Очень перспективно.

– Не сомневаюсь, – чуть натянуто улыбнулась Катя. Такой добрый мальчишка был когда-то. Больным не сочувствовал, а сострадал. И собирался учиться на педиатра. Чудесный детский врач из него вышел бы, не нуждайся сельское хозяйство в оборудовании.

– Но ты-то у нас точно столичный доктор.

– Нет. Я медицинская сестра. Устала всем повторять, что никогда не хотела быть никем кроме, – действительно в тысячный раз за тринадцать лет сказала Катя.

– Ну и ладненько, – он откровенно уставился на ее наманикюренные ухоженные пальцы, на рубиновый перстень. Ухмыльнулся, дескать, зачем ломаться, если и так повезло. – Рад был повидать. Мне пора бежать по делам.

– Удачных поставок, – напутствовала сокурсница.

Свиридов исчез. На всякий случай Катя поискала в себе какую-нибудь эмоцию. Все-таки впервые увидела здесь кого-то из прошлого. И, главное, узнала. Не нашла.

В это время у себя дома мама с бабушкой лакомились тортом, постепенно осознавая, что их крепость не взята и осада снята. Папа с таинственным видом преподносил сюрприз своей девушке, наверняка умалчивая, откуда у него деньги на квартиру. А их дочери и внучке предстояло еще некоторое время послоняться по улицам или неудобно посидеть в зале ожидания. Она выбрала второе – силы давно кончились.

Наконец подали состав. Катя заскочила в вагон так лихо, будто спасалась от бандитов, а не уезжала от родных в тот же день, в который к ним приехала.

Глава седьмая

Ночью в поезде Трифонова глаз не сомкнула. Точнее, она их смыкала, а они размыкались и ничего не видели. Ей не было жалко денег, родителей, даже саму себя. Обошлось, как говорится, малой кровью. Но что-то в ней вертелось и царапалось. Улежать было невозможно. Постоянно хотелось вскакивать и бежать в туалет. Носиться по вагонам из первого в последний и обратно. Затеять разговор за жизнь с проводницей. Или пить ядрено газированную минералку. Или громко выть. Или выпрыгнуть на ходу. Особенно тяжко пришлось, когда надолго остановились в чистом поле, и даже не укачивало слегка. «Лежи, не шевелясь, так легче, – уговаривала себя Катя. – Попутчики не виноваты в том, что у тебя нервы не в порядке. Как же ты забыла лекарства? Серьезно говорили с Александриной, выносили розы. Потом ты второпях собиралась и аптечку не положила. Сейчас приняла бы таблеточку и угомонилась. Исхода всего два. Первый – ты все-таки уснешь. Второй – наступит утро». Оно и наступило. В Москву должны были прибыть в шесть. Но опоздали на час. Когда за окном возникли подмосковные виды, Трифоновой почудилось, что отпустило. «Москва врачующая», – думала путешественница. Но на этот раз даже безотказному в смысле приведения Кати в чувство городу не удалось сразу с ней справиться.

У девушки болела голова, саднило горло и дышать носом было тяжело. «Просто грипп начинался, – с облегчением подумала она. – Какое счастье, я было решила, что это острый психоз». На привокзальной площади маячил Егор с букетом белых хризантем. Подбежал, выхватил из рук легкую сумку, чмокнул в щеку:

– Я не ожидал, что за день и две ночи так соскучусь. Оказывается, когда ты в Москве, мне спокойнее. Осунулась и такая бледненькая. Еще больше похожа на стрекозу на ромашке. Утомилась? Я от родителей даже из Австрии больной возвращаюсь. Точек соприкосновения с каждым годом все меньше и меньше, темы для разговоров находятся с трудом. Но это нормально. Взрослеем, стареем, отвыкаем друг от друга. Садись в машину, расслабься.

Катя последовала его совету и, не успев пристегнуться, заснула. Очнулась, когда машина остановилась и парень завозился с ее ремнем безопасности

– Где мы? – спросила девушка, ощущая только невероятную слабость. У нее не было уверенности в том, что она сумеет выбраться на асфальт.

– У меня, в Сокольниках. Я накрыл стол к воскресному завтраку, прежде чем отправиться за тобой. Стрекоза на ромашке, прошу.

– Егор, извини, мне нехорошо. Неприятности дома. Не то что неприятности, просто как-то все не так. Бессонная ночь в поезде и, кажется, надышалась вирусами.

– Тем более. У меня не только чай-кофе-шампанское, но и «Терафлю» есть. Примешь горяченького. Как там в рекламе: «Некогда болеть?» Полежишь. Отдохнешь, пока подействует. И я отвезу тебя домой.

– Заманчиво, – признала Трифонова и шевельнула ногой. Она чуть разогнулась в колене. И все.

– С тех пор, как впервые тебя увидел, мечтал, – воодушевился айтишник.

Аккуратно поднял девушку с сиденья и на руках отнес в квартиру на втором этаже. Уложил в спальне на широкую кровать. Принес горячее лекарство. Оно, будто издеваясь, и не собиралось действовать.

– Легче становится? – волновался Егор.

– Не сказала бы.

– Еще только десять минут прошло. Сама понимаешь. Мне где-то через полчаса незаметно помогает. Может, параллельно используем другой продукт? Для улучшения настроения?

И тут разумная Трифонова совершила идиотский поступок. Она согласилась выпить шампанского. Никогда не искала для себя оправданий. Но в этот раз твердо знала, что неимоверно устала от своего состояния, и готова была попытаться взбодриться любым способом. За первым бокалом последовал второй. Потом третий. Ей даже померещилось, что все налаживается. Но через пять минут стало ясно, что она ошиблась. Голова теперь не только болела, но и кружилась. И затошнило сильно. Катя откинулась на подушки. Егор, который не был уверен, что она останется на ночь, не пил. Минут через пятнадцать девушка поняла, что его руки лежат на ее коленях. Ладони были такими горячими, что жар ощущался сквозь джинсы. Дыхание тоже обжигало ухо Трифоновой: парень уговаривал ее заняться сексом.

– Егор, ты получишь гораздо больше удовольствия, если потерпишь, пока я буду здорова, – через силу говорила Катя. – Сейчас я в состоянии только лежать замшелой колодой.

– Помнишь анекдот? «Когда от женщины лесом пахнет? Когда она лежит, как бревно». Но ты приболела, тебе можно. Это я не могу больше сдерживаться.

– А я не могу отбиваться. Постарайся успокоиться, ты же мужчина, а не тинейджер. Да, у нас все шло к постели. И пришло бы. Я тебе не отказываю в принципе. Только не спеши, не порть все.

– Не могу. Обещаю ничего не испортить. И ничего не сломать между нами. Ты позволишь?

Надо было подниматься и уходить. Но как?

– Делай что хочешь, – прошептала Трифонова.

Желания у него были несложные. Катя никогда не имела дела с извращенцами, но полагала, что голая неподвижная женщина у любого могла бы вызвать более сильный прилив фантазии. Вспомнила совет вездесущих психологов: «Изредка притворяйтесь, что вас разморило от вина и вы вырубились. Пусть партнер резвится без оглядки, ему это нужно». Если они все так резвятся, то бабам лучше этого не знать. Сплошное разочарование.

«Дура, радуйся, что легко отделалась», – сказала она себе. Егор заснул рядом. Трифоновой это снова не удалось. Она начала осторожно, лежа, надевать белье и все остальное. Этой процедуры Кате не суждено было забыть никогда. Ее лихорадило, в отверстия для ног и рук она попадала с десятого раза. Тянуть одежду вверх сил не было. Девушка заливалась слезами, кусала пересохшие губы, вцеплялась в края одежды и снова натягивала ее. Полсантиметра, сантиметр – пауза. Еще сантиметр… Но нет худа без добра. Катя вспотела, как загнанная лошадь. Пот струился по лбу, вискам и даже по щекам. Волосы стали мокрыми. И вдруг она почувствовала, что шампанское действовать прекратило, а парацетамол начал. Голова стала ясной и легкой. Мышцы ныли, но это уже не вызывало отчаяния. Да и тряпки, наконец, криво, но сели на положенные им места.

Вскоре пробудился новоявленный любовник. Засуетился:

– Еще шампанского, стрекоза на ромашке?

Трифонова уже тряслась от ярости, когда слышала про это пучеглазое насекомое. Но, поскольку знала, что больше айтишника в ее жизни не будет, скандалить не стала. Ей необходимо было экономить силы.

– Егор, мне просто необходимо отлежаться в собственной постели. Отвези меня домой.

– До сих пор не стало лучше? – игриво спросил он, гладя ее плечо и явно намекая на недавнюю близость.

– Нет.

Надо отдать ему должное, кубарем скатился с кровати и мигом оделся. Не спрашивая, подхватил на руки и отнес в машину. Вот за это Трифонова была ему благодарна. Она не представляла себе, как спустится по лестнице. Разве что сядет на пятую точку, упрется сзади руками и будет медленно перемещаться со ступеньки на ступеньку. Ехали молча – девушка сделала вид, что задремала. Парень ее не беспокоил. На удачу, пробок не было. Машина остановилась возле калитки. Катя открыла глаза.

– Отнести? – нежно спросил он.