Что там, за линией фронта?

Фашистское командование, стремясь сохранить своих солдат и офицеров, решило подставить под партизанские пули мадьярские и словацкие части и карателей из «русско-немецких» батальонов. К работе среди этой категории бывших военнопленных и окруженцев Павел Гаврилович Незымаев и Александр Ильич Енюков решили приступить после тщательного изучения офицерского состава полицейской бригады РОНА. А в отношении словаков, румын и венгров ограничиться пока пропагандистскими листовками, которые, как показал опыт, эффективно действовали на умы этих ненадежных союзников Гитлера, брошенных в глухие заснеженные леса для покорения партизанского края.

БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШИЕ

Из предосторожности подпольный центр, руководимый Незымаевым, был ограничен узким кругом лиц. Помимо Павла Гавриловича и Александра Ильича Енюкова в него на первых порах входили Петр Тикунов, Иван Стефановский, Степан Арсенов, Михаил Суконцев, Степан Драгунов. Доверенными людьми были также Анна Борисова и Валентина Маржукова, исполнявшие обязанности связных и постоянно находившиеся при главном враче. Успешно действовали по заданию организации сын железнодорожников 15-летний Владимир Максаков, сержант-радист Михаил Катран и другие надежные люди. Почти все они были легализованы, служили в учреждениях местного «самоуправления», на железной дороге и в больнице, имея в своих послужных списках кое-какие мнимые «заслуги» перед новыми властями.

Так, Иван Стефановский выдавал себя за дезертира из Красной Армии и работал налоговым инспектором.

Степан Михайлович Драгунов происходил из крестьян Курской области, был по профессии механиком. Еще до войны его послали по комсомольской путевке на лесозаготовки в Карелию. Летом 1941 года воевал на Ленинградском фронте, попал в окружение и плен. Под Курском, близ родных мест, бежал из лагеря, скрывался у родственников в деревне. В поисках жены и дочери пробрался через леса в Комаричи, где жили родственники жены. Пребывание Драгунова в Карелии расценивалось оккупантами как «политическая ссылка». Так вот, в Комаричах подпольщики устроили его слесарем-механиком в гараж полиции. Высокий, стройный блондин, хороший специалист нравился завгару Шульцу, который ставил его в пример другим. Однако в самый ответственный момент карательных экспедиций и полицейских облав многие автомашины и мотоциклы выходили из строя из-за поломок и нехватки бензина. В своих объяснениях и докладных механик писал, что всему виной кражи запчастей и горючего нестроевыми служащими гаража, пьяницами-уголовниками, выпущенными из тюрем.

На хорошем счету у оккупантов был и работник санэпидемстанции Степан Трофимович Арсенов. Руководители гитлеровской санитарной службы, боясь распространения инфекционных и прочих заболеваний среди военнослужащих, ценили его работу среди населения по борьбе с тифом, дизентерией, малярией. Сам герр доктор Бруннер рекомендовал Незымаеву взять Арсенова под свое начало, чтобы координировать все санитарные мероприятия при окружной больнице. Степан пользовался свободой передвижения, что весьма устраивало подпольщиков.

Надежным резервом Незымаев и Енюков считали раненых и больных советских воинов, укрываемых в больнице и частных домах. Одни из них, прослышав о партизанском крае, надеялись после излечения пробраться к партизанам, другие — перейти линию фронта, чтобы вновь занять свои места в боевых порядках действующей армии. Но пока это были только мечты.

Среди подопечных Павел Гаврилович выделял и внимательно присматривался к авиаштурману, младшему лейтенанту Виктору Старостину, танкистам-лейтенантам Файзи Масагутову и Михаилу Тиманькову, летчику-истребителю Борису Вишнякову и некоторым другим раненым воинам. Этих людей спас и выходил в своей больнице доктор Незымаев, вдохнул в них волю к жизни и борьбе, дал в руки оружие, и они с верой в правое дело дрались за победу.

И вот сорок с лишним лет спустя после описываемых событий мне посчастливилось разыскать некоторых из них, прошедших все круги ада и сохранивших до наших дней благодарную память о комаричских подпольщиках. Краткий рассказ об их необыкновенных судьбах поможет воссоздать светлый образ Павла Гавриловича Незымаева и его соратников.

— Пе-2 сбит над Касторной. Экипаж в часть не вернулся.

…Рапорт командира эскадрильи глубоко огорчил весь личный состав 778-го полка пикирующих бомбардировщиков. Полк успешно наносил удары по скоплениям войск и техники противника на линии Курск — Воронеж. Его экипажи вели также аэрофотосъемку и визуальную разведку, сбрасывали листовки. Не раз сходились в жарких схватках с «мессершмиттами». Случались в боях и потери, но привыкнуть к этому было нельзя.

Еще накануне летчик Пе-2 Петр Смыков и штурман Виктор Старостин, удачно отбомбившись, доставили командованию ценные сведения о выдвижении из района Щигры — Касторная на юг новых эшелонов с войсками и военной техникой и больших танковых колонн. А сегодня эти молодые ребята, летавшие с начала войны на устаревших СБ и только что зачисленные после переподготовки в новый авиационный полк, не вернулись с повторной воздушной разведки.

Некоторое время спустя в Москву в дом № 1/2 по Краснопрудному переулку на имя Ивана Ивановича Старостина пришло извещение с фронта:

«Сообщаю, что ваш сын, младший лейтенант Старостин Виктор Иванович, находясь на Воронежском фронте, при выполнении боевого задания 17 июля 1942 года пропал без вести. Документы о вашем сыне высланы в Железнодорожный РВК г. Москвы».

Пропал без вести! Сколько таких извещений приходило в семьи фронтовиков! Вскоре из райвоенкомата пришла и «похоронка». В ней указывалось, что штурман Н-ской авиачасти Старостин В. И., «верный воинскому долгу, пал смертью храбрых в боях за Родину». В графе «место захоронения» — прочерк.

Горе сближало людей. Обитателям тесных коммунальных квартир старого московского дома у площади трех вокзалов уже не впервой было оплакивать погибших сыновей, братьев, мужей. Фотографию Виктора обвили черной каймой, рядом поставили горшочек с геранью. Теперь родители жили лишь надеждой на треугольник с фронта от кого-нибудь из однополчан сына, чтобы узнать подробности его смерти и о месте, где искать его могилу.

Но поистине неисповедимы судьбы фронтовые, чего только не случалось в минувшей войне?! Месяцев через десять, майским вечером 1943 года, к ним кто-то робко постучался в дверь. На пороге стояла незнакомая женщина в белой косынке с красным крестом.

— Простите, здесь живут Старостины?

Увидев встрепенувшуюся и побледневшую жену Екатерину Григорьевну, Иван Иванович взял гостью под руку, и они вышли во двор.

— Я от вашего сына Виктора Ивановича, — взволнованно сказала она. — Только что доставила его с подмосковного аэродрома. Прибыл самолетом с больными и ранеными из партизанского края. Адрес: Тимирязевская академия. Там развернут военный госпиталь с отделением для партизан.

На минуту Иван Иванович как бы окаменел, прислонился к стволу старого вяза. Спохватившись, расцеловал незнакомку и, позабыв от волнения спросить ее имя, вбежал в дом, выкрикивая на ходу: «Жив Виктор! Мать, наш Витька живой!»

Потом они свиделись в госпитале. Нелегко было узнать в этом тонком, изможденном юноше с поредевшими волосами и поседевшими висками здорового статного парня, ушедшего в 1941 году из авиационного училища на фронт, «павшего» там и теперь вернувшегося из небытия.

Десятки знакомых и незнакомых москвичей побывали в те дни у койки двадцатилетнего штурмана. Война вошла в каждый дом и двор. Никто не думал о личных благах и выгодах. Люди днем и ночью трудились на заводах и фабриках, ночью гасили на крышах «зажигалки», дежурили в госпиталях, делясь с ранеными воинами последним куском хлеба, сухой воблой, кусочками сахара из своего скудного карточного пайка.

В который раз мы беседуем с бывшим штурманом, смотрим архивные документы, письма, фотографии, и я узнаю все новые и новые эпизоды из одиссеи человека, который в тяжелых условиях сохранил твердость духа, верность долгу, веру в победу.

Вылет экипажа Пе-2 на разведку и бомбежку 17 июля 1942 года не предвещал беды. Маршрут Щигры — Мармежи — Касторная — Воронеж был хорошо изучен. Погода благоприятствовала аэрофотосъемке и визуальной разведке. Разведданные передавались по рации на боевом курсе. Внезапно во время радиосвязи на высоте четырех тысяч метров сверху и снизу зашли две пары немецких истребителей. Неравный бой без прикрытия длился секунды. Плоскости и бак с горючим были прошиты пулеметными очередями. Объятая огнем машина резко накренилась, теряя высоту. При снижении отвалился колпак кабины. Штурман ринулся вниз, едва успев в полете раскрыть парашют. Совсем близко от земли раскрыли парашюты летчик и стрелок-радист. Все трое отстреливались на земле до последнего патрона, но, оглушенные падением и ушибами, обожженные, были схвачены фашистами и отправлены в харьковскую тюрьму.

С этого момента жизнь Виктора Старостина получила другое измерение. Нужно было мобилизовать все силы и волю, чтобы бороться с врагом до тех пор, пока теплится жизнь и ты можешь быть полезен Родине.

Это был период тяжелых оборонительных боев советских войск в районе Воронежа и западнее Ростова-на-Дону, где противник хотел взять реванш за поражение под Москвой. Ему нужны были сведения о все возрастающей мощи нашей авиации, дислокации авиазаводов и аэродромов. Суровый тюремный режим, ночные допросы. Но летчики не выдали военную тайну, не предали Родину.

Как «бесперспективных» для абвера их водворили в полтавский лагерь для военнопленных. Там местные подпольщики помогли сбитым над Касторной летчикам и их соседу по бараку, тоже летчику, Борису Вишнякову бежать из лагеря. Глухой ночью они проделали лаз в колючей ограде, проскользнули «зону» и укрылись на дальней окраине города в одной рабочей семье. Добыв для беглецов фальшивые документы и гражданскую одежду, полтавчане укрывали их то в одном, то в другом месте. Решено было временно переждать, набраться сил и идти в сторону Курска в надежде перейти линию фронта.

Из Полтавы их выбралось пятеро: три летчика и два брата-подпольщика, над которыми нависла угроза ареста, — гестапо уже подбиралось к полтавскому подполью.

Шли ночами, днем прятались в скирдах соломы и на заброшенных колхозных фермах, избегая населенных пунктов. «Документы» были не очень надежны. В пути, чтобы не привлекать внимания, разделились на две группы. Договорились о встрече под Сумами, однако в условленном месте встреча не состоялась.

Шли дальше в надежде захватить где-нибудь самолет или хотя бы автомашину. Посадочной площадки по пути не оказалось, а автомашины проходили колоннами под охраной.

Недалеко от Льгова Старостин и Вишняков наткнулись у глухого разъезда на старика обходчика. Косвенными наводящими вопросами стали выяснять обстановку на магистральном участке Льгов — Курск, пытались узнать, нет ли вблизи аэродрома или автогаража.

— Не темните, хлопчики, — сказал, усмехнувшись, дед, — хорошо вижу, кто вы. На Курск идти нет резона. Вся линия утыкана солдатами охраны СС, постами фельджандармерии. Пробирайтесь тропами в ближние леса. В них царюют партизаны. Там пулеметы, пушки и даже танки. К ним аж из самой Москвы летают аэропланы…

Война неистовствовала на огромном фронте, под Ленинградом, на Волге, в Заполярье, предгорьях Кавказа. Еще оккупированы Белоруссия, Украина, Прибалтика, Крым, часть Центральной России, а здесь рядом, в Брянских лесах, партизанские соединения громили захватчиков, взрывали мосты и дороги, жгли бронепоезда и склады, пускали под откос эшелоны, штурмовали вражеские гарнизоны, освобождая район за районом, восстанавливая родную власть Советов.

…Наступил сентябрь. Вновь шли ночами, питаясь ягодами, зернами нескошенной ржи, остатками невыкопанной картошки. Холод и голод загнали их в небольшую деревушку близ станции Брасово. Но в первой же крайней избе напоролись на полицейскую засаду. Летчиков схватили и доставили в комаричскую тюрьму. Там их, как и других военнопленных, то сладкими посулами, то угрозами пытались склонить к переходу на службу в поредевшие в боях полицейские батальоны.

Как-то их вызвал из камеры высокий плотный военный со знаками различия офицера бригады РОНА. «Это конец», — решили они. Однако офицер разговаривал спокойно, обдуманно.

— Вот что, братья славяне, — начал он, — мне доложили, что вы отказываетесь идти на службу к Каминскому, не дорожите жизнью, не признаете нового порядка. Даю срок на раздумье. А пока пойдете чернорабочими в окружную больницу. Есть наряд на рабочую силу от главного врача. Скажите ему, надоела, мол, казенная баланда, хотим зарабатывать хлеб своими руками, а тюрьма от нас не уйдет.

«Провокация, иезуитская выходка карателя!» — пронеслось в голове пленных. Однако ироничная манера речи, настороженный взгляд и весь облик незнакомца внушали какую-то еще не совсем осознанную надежду.

— Какие же из вас работнички, если едва на ладан дышите, — сказал главный врач, пристально всматриваясь в лица незнакомцев. — Подлечим сперва в больнице, а там поступите в распоряжение нашего завхоза Ананьева. Он определит в кочегарку, котельную, на заготовку и рубку дров. Потом видно будет, — добавил он неопределенно.

Так Старостин, Вишняков и другие военнопленные оказались под началом Павла Гавриловича Незымаева. Уже много позже они узнают, что Незымаев, Ананьев (Енюков) и освободивший их из тюрьмы «каратель» Фандющенков — коммунисты, члены подпольного центра в Комаричах.

Однажды в больнице появился незнакомый крестьянский парень. Это был, как впоследствии сказали штурману, маршрутный связной из села Бочарова.

— Имею боевое задание, — сказал он Старостину, — немедленно доставить тебя в лес. Сначала поедем на санях в село Бочарово. Там зайдешь в указанную мною избу. Пароль! «Нельзя ли у вас разжиться самогоном». Отзыв: «Самогон не варим, не из чего». Изба, куда был препровожден штурман, принадлежала семье, связанной с партизанами. Через некоторое время в избе появился подросток, хозяйский сын. Он внимательно оглядел незнакомца, спросил его имя и удалился. Потом в дом вошел партизанский разведчик Андрей Шавыкин, и они обменялись паролем и отзывом. После этого штурмана и еще двух человек сопроводили в отряд имени Чкалова. Виктор Старостин сразу же включился в партизанскую разведгруппу, участвовал в рейдах, захвате вражеских обозов, «рельсовой войне», проявил мужество и стойкость.

Из письма бывшего командира танковой роты Файзи Мухаметовича Масагутова, проживающего в Елабуге.

«…Тем, что я уцелел в минувшей войне и пишу вам эти строки, я обязан комаричскому подполью и русскому доктору Незымаеву. В моей нехитрой биографии отражена судьба моего поколения, которое, преодолевая трудности и невзгоды, строило новую жизнь, а когда над страной нависла смертельная угроза, взялось за оружие… Детство мое было безрадостным. Отца не помню: он умер от тифа, когда мне было два года. Мать, чтобы прокормить троих детей, батрачила у богатых крестьян. Однако нужда заставила ее отдать двух старших сыновей в работники родственникам и вторично выйти замуж. От второго брака у нее родились две дочери и сын. Мне удалось закончить Елабужское педагогическое училище и поступить учителем физики и математики в семилетнюю школу. Получить высшее образование не было возможности, — надо было работать, чтобы помочь сводным сестрам и младшему брату встать на ноги. Вскоре райком комсомола выдвинул меня директором сельской школы. Время бежало, наступил предвоенный 1940 год — год моего призыва в Красную Армию.

После окончания танкового училища все курсанты рвались на фронт. Наконец настал и мой час: Весной 1942 года я был направлен на Юго-Западный фронт командиром роты 102-й танковой бригады 40-й армии. Ожесточенные оборонительные бои не затихали сутками. Прикрывая отход штаба бригады, три моих танка «Т-70» были сожжены. Оставалась одна «тридцатьчетверка», которая ринулась на вражью колонну и дралась до тех пор, пока не был убит командир танка и тяжело ранен башенный стрелок. Разбитая прямой наводкой машина замерла на большаке у станции Щигры. Я и механик-водитель были контужены, но все же выпрыгнули из люка и, неся на себе истекавшего кровью башенного стрелка, укрылись в небольшой роще. Там уже собралась группа бойцов из других частей.

Мы оказались в полном окружении. Решено было мелкими группами пробиваться к линии фронта. Со мной были лейтенанты-танкисты Михаил Тиманьков и Михаил Богданов. Днем прятались в оврагах и балках, ночью шли, обходя населенные пункты. Мучали голод и жажда. Были моменты, когда, не видя выхода, сверлила мысль взорвать себя, чтобы не стать пленником фашистов. «Нет, — внушал я себе, сжимая в ладони гранату, — это крайняя мера, если уж погибать, то в бою. Вспомни Павла Корчагина, борись за жизнь до последнего дыхания! Помни, ты не один, за тобой бойцы, ждущие командирского слова. Ты на своей земле. Пусть на ней издыхают захватчики…»

Потеряв счет времени, мы, три лейтенанта, уже подходили к Дону. По рассказам местных жителей за рекой южнее Воронежа сражалась Красная Армия. Плутая ночью по незнакомым дорогам и не доходя 5—6 километров до фронта, были схвачены полевыми жандармами и заточены в какую-то сельскую церковь, превращенную в тюрьму. С колонной военнопленных под конвоем нас отправили в Курск, в лагерь, где люди подвергались неслыханным издевательствам. Узники умирали от пыток и болезней, слабых добивали прикладами и расстреливали.

Однажды, подслушав разговор двух охранников, мы, несколько командиров, узнали, что молодых и здоровых военнопленных готовят к отправке на шахты и рудники в Германию. На станции, куда нас привели, стоял длинный эшелон из товарных вагонов. Людей загоняли туда, как скот. Двери вагонов запирались снаружи задвижками и закреплялись болтами. Небольшие оконные люки были затянуты колючей проволокой. Мы понимали, что единственный путь к побегу и спасению именно сейчас, в пути. Когда состав шел по лесистой местности, мы, четверо лейтенантов, сорвали раму с проволокой и ринулись через оконный проем.

Свобода! В эти минуты наше состояние мог понять лишь тот, кто сам пережил ужасы фашистской неволи. Что делать? Куда идти? Вновь решили днем укрываться в кустарниках и нескошенной ржи, а ночью двигаться на север, ориентируясь по звездам. Набрели на крестьян, косивших сено. Они накормили нас и указали дорогу на хутор, где, по их предположению, базировался небольшой отряд курских партизан. Но куряне не приняли нас — у них самих не хватало оружия и, указав нам ориентиры, посоветовали идти в Брянские леса.

Не буду описывать страданий и мытарств, какие мы претерпели на стокилометровом пути к Брянским лесам. К концу августа подошли к одной деревеньке, где, по слухам, не было гитлеровского гарнизона. Но, едва вступив в нее, были задержаны полицаями и препровождены в комаричскую тюрьму. Там были и допросы, и попытки вербовки в карательную бригаду. Не вдаваясь в подробности тюремной жизни, скажу, что и там у нас созрел план побега. Но неожиданно судьба распорядилась нами по-иному.

Как-то утром арестованных построили в тюремном дворе на поверку. Вместе с дежурным офицером появился худощавый незнакомец в штатском. Из строя приказали выйти пятерым: двум танкистам, одному летчику и двум артиллеристам. Все пятеро были переданы штатскому, который без конвоя повел нас к зданию больницы.

— Будете рыть погреб и котлован для котельной, — сказал он в пути. — Найдется и другая работа: заготовка сена, соломы. Осень не за горами.

Так мы познакомились с завхозом окружной больницы, он назвался Ананьевым Александром Ильичом. Как ему удалось освободить нас из тюрьмы, оставалось загадкой. От разговоров на эту тему он уклонялся. Завхоз навещал нас во время перекуров, расспрашивал, где и как попали в плен, кто откуда родом, есть ли родители, жены, дети, осторожно выспрашивал о наших дальнейших планах. Постепенно беседы стали более откровенными, и мы прониклись большим уважением к этому человеку. Узнав о нашем намерении бежать к партизанам, он как бы невзначай бросил: «Каждому овощу свое время…»

Где-то в середине осени, когда основные работы по хозяйству больницы были закончены, Ананьев попросил зайти к нему. Сказал, что нас троих — меня, Михаила Тиманькова и Михаила Богданова — вызовут в полицейский участок к определенному лицу и вручат какие-то документы. Назавтра все мы получили в полиции пропуска на проезд в Смоленскую область. На документах стояли подписи и печати с немецким орлом и свастикой. Нас сверлила мысль: «Почему в Смоленскую область?» Мы знали, что она полностью оккупирована и неизвестно, что ждет нас там.

Получив документы, я зашел попрощаться с Александром Ильичом, надеясь, что он объяснит, с какой целью нас отправляют под Смоленск, в лапы к врагу.

— Скоро узнаешь, — сказал он и предложил спуститься в только что выстроенный глубокий погреб.

Там в полутьме я увидел незнакомого человека в белом халате. Выше среднего роста, с открытым, приветливым лицом, с бородкой, он выглядел, по-видимому, старше своих лет. Поздоровавшись, он без паузы заговорил:

— Ничего не объясняйте. Мы знаем о вашем желании сражаться в рядах партизан и знали еще тогда, когда вы были в заключении. Пропуска в Смоленскую область выхлопотаны для дезориентации властей и для свободного прохода через полицейские посты. Когда минуете их, свернете на север, — и он назвал приметы, которые приведут к партизанам. Дал пароль и отзыв. — Пароль должен знать только ты один. Запомни и повтори! Продукты и снаряжение получишь у завхоза. Прощай, ни пуха ни пера!

Таким остался навсегда в моем сердце и в моей памяти доктор Павел Гаврилович Незымаев. Разумеется, я не мог тогда ничего знать о нем как о руководителе подпольной организации.

Пройдя километров 25—30, мы оказались, как вскоре выяснилось, в расположении партизанской бригады «За власть Советов». После длительной проверки и перепроверки меня и Тиманькова определили в диверсионную группу, а Богданова направили в соседний отряд. Не буду распространяться о действиях брянских партизан, — о них написано немало правдивых книг. Первое боевое крещение мы получили, взорвав локомотив на участке Комаричи — Льгов. Вскоре меня назначили командиром роты в отряд имени Руднева, а затем заместителем командира отряда по разведке. Дрались близ станции Суземка, чтобы вывести из строя железную дорогу Курск — Брянск, взрывали мосты и автоколонны на большаках.

К весне 1943 года, когда гитлеровцы готовились к битве на Курской дуге, против брянских партизан были брошены регулярные части. В одной из операций группы объединенных отрядов, когда нами был разгромлен крупный гарнизон эсэсовцев, случай вновь свел меня с Александром Ильичом Ананьевым, и тогда я узнал его настоящую фамилию — Енюков. К этому времени он уже был комиссаром разведгруппы отряда имени Чкалова. И лишь тогда он рассказал о делах молодежного подполья в Комаричах и его бесстрашном вожаке Павле Незымаеве.

Война в лесах ожесточилась. В схватке с карателями 11 июня 1943 года на большаке в районе Красная Слобода — Валовая был убит наш командир отряда Андросов, и я повел партизан в атаку. Это был мой последний бой: разрывные пули перебили голени. Самолетом вывезли на Большую землю, провалялся в госпитале восемь месяцев. Родители давно считали меня погибшим. Они рыдали от счастья и смотрели на меня, как на привидение с того света. После войны закончил в Казани институт, до недавних пор был директором средней школы, депутатом Елабужского городского Совета. Дети получили высшее образование. Старшие сын и дочь работают на КамАЗе, младший добывает нефть в Тюмени. За боевые заслуги в Брянских лесах я награжден орденом Красной Звезды и другими знаками воинской славы, являюсь ветераном войны и труда».

Справка из архива ЦК ВЛКСМ.

За время действия Комаричской подпольной организации группой П. Г. Незымаева было переправлено к партизанам до 350 человек: воины-окруженцы, считавшиеся убитыми или пропавшими без вести, а также гражданские лица, имевшие документы о непригодности к военной службе ввиду инфекционных и иных серьезных заболеваний.

ПРОВЕРКА

Изучая личный состав в полицейских частях, незымаевцы обратили внимание на то, что среди наемников вермахта есть и здешние уроженцы. Был там, конечно, и уголовный сброд, и бывшие кулаки, и отпетые антисоветчики, которые по озлобленности и бесчеловечности соперничали с гестаповцами. Но были и другие. Незымаев вспомнил свой давний разговор с Енюковым о том, что всех мерить одной меркой нельзя. Одни служили в Красной Армии и раненными попали в плен. Другие, выйдя из окружения, не смогли пробиться через линию фронта. Некоторые только и ждали случая, чтобы уйти с оружием в руках к партизанам.

Просматривая списки командного состава подразделений бригады Каминского, Павел Гаврилович особо заинтересовался Фандющенковым Павлом Васильевичем, 29 лет, уроженцем села Хутор-Холмецкий. Был он начальником штаба двух батальонов полиции. Это имя врач уже однажды слышал из уст бывшего штурмана дальней авиации Виктора Старостина. Припомнилось Незымаеву и другое. Еще задолго до войны в доме его родителей на Привокзальной улице жила молодая работница Комаричского районного отделения госбанка Раиса, уроженка их родного села Радогощь. У девушки был жених, рабочий Радогощенского лесничества, по имени Павел. Парень изредка навещал Раю, бывал в их доме. В то время Незымаев еще учился в семилетке, разница в годах не помогала их сближению. Потом Раиса вышла замуж, и вскоре ее мужа призвали в Красную Армию. Служил он где-то в Белоруссии. Закончил военное училище, стал лейтенантом и выписал туда жену с ребенком. Павел Гаврилович подробно расспросил о нем родителей, и они вспомнили: жених, а потом муж Раисы носил фамилию Фандющенков, звали его Павел Васильевич. Парень был честный, работящий, из хорошей семьи. Теперь у Павла Гавриловича не было сомнений, что речь идет об одном и том же лице.

Сопоставляя все полученные сведения, Павел сделал вывод, что Фандющенков ищет связи с партизанами и, возможно, подозревает о наличии подполья в Комаричах. К этому времени Павел уже догадался, что офицер, освободивший из тюрьмы летчиков Старостина, Вишнякова и группу попавших в плен рядовых красноармейцев, был именно он. Среди близкого окружения Фандющенкова заинтересовали Незымаева также бывшие лейтенанты Красной Армии, тоже уроженцы здешних мест: Михаил Семенцов, Семен Егоров, Константин Никишин, Юрий Малахов и еще несколько офицеров полицейского гарнизона.

После некоторого колебания Павел рискнул. Встреча с Фандющенковым состоялась в условленном месте, в роще за кладбищем.

— Ночи не сплю, вижу своих, — тихо сказал Фандющенков. — К вам пойду не один. За мной десятки таких же, как и я. Они ждут не дождутся перейти фронт или податься в партизаны. Район невелик, кругом родственники, друзья детства. Все косятся, презирают, обходят стороной. Срам один… — И после некоторого раздумья добавил:

— Не знаю, поверишь или нет, но я и мои друзья пошли на службу к Каминскому не ради спасения шкуры, а ради того, чтобы вернуться к своим не с пустыми руками. У нас, военнопленных, было два выбора: примириться со своей участью, любой ценой сохранить жизнь или бороться с врагом в его рядах хитро и тайно… Мы избрали второй путь, постоянно ходим на острие ножа. Примите нас как своих, а не как чужих.

— Нам известно все, — ответил Павел. — Ты скрыл от германских властей, что был коммунистом, красным комиссаром, уничтожал немцев. Скрыли это и твои друзья, бывшие советские военнослужащие, а ныне полицейские офицеры. Если Каминский не дознается, ему подскажет майор Гринбаум, начальник локотского филиала фашистского разведоргана «Виддер» из Абверкоманды-107. Что тогда?

— За жизнь не цепляюсь, но даром ее не отдам. Лучше принять смерть от врага, чем пулю от своих же братьев. Говорю от имени всех, кто готов сегодня сложить голову за Отечество…

— Хорошо, проверим, — кратко ответил Незымаев.

После разговора с Фандющенковым Незымаеву захотелось побыть со своими мыслями наедине.

Они разошлись в разные стороны. Павел осмотрелся и, убедившись, что за ним нет «хвоста», неторопливо побрел к кладбищу. Вечерело. Над заброшенными могилами с покосившимися крестами склонились густые купы деревьев. Кое-где цвели маттиола и табак, пламенели маки. Никто их давно не высаживал, цветы пробивались из земли от собственных, опавших в прошлом семян. Вдоль полуразрушенной ограды буйно разрослись сирень и черемуха. Вокруг царили запустение и смерть. С первых дней оккупации многих жителей расстреливали тайно ночами и торопливо закапывали в оврагах и воронках от бомб. Для родственников тела погибших исчезали бесследно. Изредка на кладбище тихо хоронили древних стариков и старух, умерших от болезней и горя.

Разные мысли одолевали Павла. Сколько судеб сломала и исковеркала эта война?! Тот же Фандющенков и его близкие друзья, молодые и сильные, еще недавно сражались за советскую землю. Потом — постылые дороги отступления, окружение, плен… Оставшись в живых, искали пути к линии фронта или к партизанам, но тщетно. Насильно мобилизованные в бригаду Каминского, они не теряли веру в то, что, получив в руки оружие, повернут его против захватчиков и их наемников. Ради этого они вынуждены были жить среди волков, маскироваться и изворачиваться, опускать стыдливо глаза при встрече с земляками, друзьями юности.

А родная земля? Она тоже истерзана и исковеркана вражеским нашествием. Вдоль линии железнодорожных магистралей каратели остервенело вырубают высокие корабельные сосны, столетние дубы, цветущие липы. За каждым деревом и кустом им видится ствол партизанского ружья и диск автомата. До войны Павел не мог нарадоваться богатствам и красоте родного края. На его полях наливалась густая рожь, цвела пшеница, тянулись к солнцу стебли душистой конопли. Весной в садах в бело-розовый наряд одевались яблони, груши, вишни. Выращивались лучшие в стране сорта картофеля, сахарной свеклы. В полноводных реках, затонах и омутах в изобилии водились щука, сом, язь, лещ. Гитлеровская солдатня с гиком, свистом и хохотом швыряла в водоемы гранаты и тол, а оглушенная рыба всплывала на поверхность или выбрасывалась на берег.

Даже медведи, дикие кабаны и лоси, напуганные стрельбой и разрывами бомб, уходили подальше в лесные дебри. Исчезли пушистые бобры — гордость здешних звероводов, белки, пернатая дичь. На лугах и в перелесках с каждым днем редели стада коров, коз и овец, табуны конского молодняка. Их гнали на бойни для ненасытной грабительской армии фюрера, эшелонами отправляли в рейх. Фашисты обшаривали овины и птичники, гоняясь за каждым поросенком и каждой курицей.

Поднявшись с одинокой кладбищенской скамьи, Павел направился к дому родителей. Он медленно шагал по знакомым немощеным и пыльным улицам, но таким близким и родным с детства.

Миновал больницу, которая приютилась в треугольнике на стыке улиц Первомайской, Ленина и Кирова. Теперь они были безымянными — по распоряжению властей полицаи сбили с них трафареты с привычными наименованиями. Фашистам и их прихвостням не терпелось поскорее вытравить из сознания советских людей все, что им дорого и близко. В районной управе уже готовились новые уличные трафареты с ненавистными названиями Гитлерштрассе, Герингштрассе, Борманштрассе, Розенбергштрассе…

Когда Павел подходил к дому, на небе зажглись первые звезды. Родители еще не спали. Гавриил Иванович при тусклом свете керосиновой лампы листал довоенные журналы. Анна Ивановна вздыхала на железной койке. Павел выпил кружку молока, перекусил, прилег на тахте. Но и ему не спалось. Он взвешивал в уме каждую фразу Фандющенкова, чтобы рассказать утром о беседе Енюкову. Думал о том, что он, Павел Незымаев, выбрал в это жестокое время единственно правильный путь, что Комаричское подполье внесет и свою пусть крохотную в масштабе страны, но все же лепту во всенародную борьбу с захватчиками на фронтах и в тылу, поможет приблизить час освобождения и победы.

Уже в дремоте ему почему-то припомнилась озорная мелодия народной песни «Ах, ты, сукин сын, комаринский мужик, не хотел ты своему барину служить…». Павел знал, что песня родилась в Комаричах и под барином подразумевался Борис Годунов, владевший некогда Комаринской волостью и другими царскими наделами. Позднее волость стала называться Комаричской. Теперь здесь объявился новый «барин», чужеземный, кровавый и хищный, напрасно рассчитывающий покорить народ, который за всю свою многовековую историю никогда не мирился с уздой.

Рано утром Павел Гаврилович уже был в больнице. В кабинете его ожидал Александр Ильич. Ему хотелось поскорее узнать о результатах встречи с Фандющенковым. Енюков понимал, что в случае удачи сотрудничество с его людьми из числа роновцев, имеющими власть и оружие, намного укрепит подполье и в некоторой степени обезопасит его от провала.

— Их надо проверить в боевой обстановке, на серьезном деле, — посоветовал Енюков, когда Незымаев сообщил подробности вчерашнего разговора. — Если люди Фандющенкова окажутся надежными, то через них добудем оружие и бланки документов.

— …И тогда вооружим и легализуем наших людей, скрываемых в больнице, — добавил Павел.

Первая же проверка обнадеживала. Договорившись с Фандющенковым, незымаевцы имитировали партизанский налет на окраину райцентра. Шума и треска было много. В ночной «неразберихе» фандющенковцы перестреляли и ранили до тридцати гитлеровцев и местных охранников.

Еще проверка. Связные из леса сообщили о предполагаемом рейде группы партизанских подрывников на деревню Шарово. Обратной связью Незымаев уведомил их, что в Шарове им будут сданы без боя малокалиберные пушки и минометы полицейского артдивизиона Юрия Малахова. Павел заранее договорился об этом с Фандющенковым. Для оправдания батарейцев была сочинена легенда: их окружила кадровая часть советских десантников. Убеждал и факт ранения «в бою» Малахова: он сам себе выстрелил в ногу.

Перед подпольной организацией встала задача как можно активнее проникать в местные охранные гарнизоны, склонять личный состав мадьярских и словацких подразделений и «русско-немецких» батальонов к дезертирству, переходу на сторону партизан. В результате группами и в одиночку в лес ушли 120 военнослужащих гарнизонов и вспомогательных частей. Наиболее стойкие и надежные из них влились в партизанские отряды.

Теперь возник вопрос о расширении штаба подполья и создании в нем военной секции. Для того чтобы предохранить организацию от всяких неожиданностей, Павел Гаврилович Незымаев и Александр Ильич Енюков решили прежде всего добыть сведения о лицах, которых желательно было бы привлечь к участию в подполье, выяснить прошлое каждого из них, проверить их связи, настроение, черты характера. Важно было также установить, нет ли за ними наблюдения со стороны гестапо и абвера. «Береженого бог бережет», — говорил Павел, поручая своим людям узнать все, что можно было узнать об окружении Фандющенкова и о нем самом.

Через некоторое время Степан Арсенов, Петр Тикунов, Анна Борисова, Степан Драгунов — все они тоже были местными жителями — сообщили Незымаеву и Енюкову подробные данные об интересующих штаб подполья лицах из числа бывших военнослужащих Красной Армии.

Фандющенков (Фандющенко) Павел Васильевич, 1912 года рождения. После окончания ФЗУ был слесарем на Кокаревском заводе, затем работал в лесничестве в Радогощи и на станции Навля. Был мастером на все руки. Военную службу проходил в войсках связи. Служил в Минске, а после освобождения Западной Белоруссии — в Лиде, Белостоке, Гродно. В армии вступил в ВКП(б), был заместителем комбата. В первые дни войны, после ожесточенных боев близ границы, попал в окружение. Штабные документы сумел надежно закопать в болотистом лесу, личные носил с собой, спрятав их глубоко в складках одежды. Сохранил партбилет и в условиях оккупации.

В долгих скитаниях по занятой врагом территории во время облавы его схватили в районе Комаричей и водворили в здание школы, превращенной временно в тюрьму. Построив военнопленных во дворе, немецкий полковник обратил внимание на высокого, стройного старшего лейтенанта, у которого при угрозе расстрела не дрогнул ни один мускул на лице, и приказал вывести его из строя.

— Германское командование готово сохранить тебе жизнь, — с подчеркнутой учтивостью сказал полковник, — в зависимости от ответа на мой вопрос: если события обернутся так, что мы будем отступать, а Красная Армия наступать, будешь ли ты стрелять нам в спину?

— Вы полковник, а я всего лишь старший лейтенант, — не моргнув глазом, ответил Фандющенков, — поэтому вам лучше знать, кто будет отступать, а кто наступать. Я воин, а не палач и никогда в спину противнику не стреляю.

Старому немецкому офицеру, вероятно, понравился ответ, и он приказал определить пленного в формируемый комаричский русско-немецкий полк для охраны тыла. Так Павел Фандющенков оказался в бригаде Каминского, надеясь в подходящий момент повернуть оружие против оккупантов. Разговор с Незымаевым и проверка подтвердили это, и он был введен в штаб подполья в качестве руководителя военной секции организации.

Никишин Константин Петрович, 1915 года рождения, уроженец деревни Слободка на реке Неруссе, кандидат в члены ВКП(б) с 1939 года, из семьи колхозников, пользовавшихся большим уважением за трудолюбие, честность и хлебосольство. Некогда учился в Радогощенской школе. Дружил с Павлом Фандющенковым с юношеских лет, состоял с ним в одной комсомольской ячейке. Срочную службу проходил в Могилеве, окончил военное училище и остался в кадрах Красной Армии младшим командиром.

С первых дней войны вместе с женой, медсестрой, сражался на фронте. Где-то под Воронежем Никишин попал в окружение. Бежал из плена в сторону Брянских лесов. Нес на себе триста километров раненого однополчанина — лейтенанта, которого укрыл в доме своих родителей. В бригаду Каминского вступил по совету и рекомендации Фандющенкова. Павел сказал ему: «Чем гнить в тюремных погребах и лагерях, в бездействии ждать, что кто-то принесет нам освобождение и победу, надо пока бороться с врагами изнутри. Рядом леса, там всегда найдем соратников. Но мы должны пойти к ним, имея оружие…» Никишина назначили командиром охранной роты, что очень устраивало Фандющенкова и подпольщиков.

Семенцов Михаил Матвеевич, 1914 года рождения, уроженец поселка Радищевский Лубошевского сельсовета. Бывший младший командир Красной Армии. Отец его, Матвей Леонтьевич, был известный в губернии организатор первой сельской коммуны и председатель одного из первых колхозов в области. Накануне фашистского вторжения ему поручено было сопровождать на восток большую партию рогатого скота. Старик сумел сохранить все стадо. В семье Семенцовых было тринадцать детей. Четверо старших сыновей — командиры Красной Армии. Михаил, демобилизованный еще до войны, возвратился домой, работал механиком на спиртзаводе. Однажды случилось так, что, втянутый на деревенской свадьбе в пьяную драку, он был осужден за хулиганство. Факт судимости при Советской власти посчитали заслугой и определили командиром взвода в полицию. Там он связался с Фандющенковым, который посвятил его в свои планы. Михаил четко выполнял задания Павла Васильевича.

Егоров Семен Егорович, 1918 года рождения, уроженец деревни Чернево Комаричского района. Бывший командир взвода, младший лейтенант, окруженец. Отец Семена не пользовался уважением земляков, уклонялся от работы в колхозе, шабашничал на стороне. При немцах был назначен старостой. Это угнетало сына.

Встретившись с Семеном, Павел Фандющенков напомнил ему о том, что «сын за отца не отвечает», и предложил использовать факт службы отца у оккупантов для «добровольного» вступления в полицейский полк, с тем чтобы, помня о своем звании бывшего красного командира, служить освобождению Родины. В дальнейшем Семен Егоров стал командиром полевой роты и, пользуясь доверием полицейских властей, скрытно принимал участие во всех акциях военной секции подпольщиков.

Так организационно оформлялось спаянное дисциплиной молодежное подполье в Комаричах.

С помощью военной секции руководители подполья переправляли в лес оружие и боеприпасы, продовольствие и медикаменты, так как партизаны имели лишь то, что добывали в боях. Пропуска и удостоверения личности, получаемые через военную секцию подполья, служили для легализации патриотов из числа военнопленных и «больных», скрываемых в больнице якобы в связи с инфекционными заболеваниями.

По заданию Фандющенкова оружейный мастер при гарнизоне Петр Калинкин и бригадир слесарей полицейского автогаража Степан Драгунов под предлогом нехватки запасных частей затягивали ремонт пушек, минометов, автомашин, укрывали от интендантов незаприходованные автоматы, пулеметы, мотоциклы. Часть обозов с продовольствием, снаряженных Михаилом Семенцовым и Костей Никишиным для гарнизона, бесследно исчезала, о чем составлялись фиктивные акты. В одних случаях обозы «захватывались» неизвестными лицами, в других «проваливались» в проруби или застревали в глубоких снегах. Объяснить пропажу обозов с продуктами, изъятыми у населения, было вначале нетрудно: в окрестных лесах и селах начали бесчинствовать лжепартизанские отряды, сформированные абвером и гестапо для выявления подлинных борцов. Эти банды занимались грабежом и мародерством. Перед ними стояла задача — скомпрометировать советских патриотов, ведущих борьбу с захватчиками, совершать диверсии и террор против вожаков партизанского движения, подпольных райкомов партии и групп сельской самообороны.

Еще в самом начале своей «карьеры», создавая для немцев «образцовое» отделение, которое было размещено в бывшей средней школе, главный врач преследовал далеко идущие цели. Оккупационные власти, грабя население, неплохо снабжали своих больных и раненых. Продовольствие из местных запасов и медикаменты со всей Европы поступали в больницу беспрерывно. Значительная часть продуктов незаметно изымалась из рациона, чтобы накормить советских воинов, скрываемых незымаевцами, а также помочь вдовам и сиротам. Медикаменты и перевязочные материалы переправлялись тайными тропами в лес — для партизан это была огромная помощь. Отвечали за подготовку и сокрытие от взора немецких медиков лекарств и перевязочных средств фельдшерица Анна Алексеевна Борисова, муж которой сражался на фронте, и студентка Валентина Маржукова, исполнявшая в больнице обязанности медсестры. Они всегда находились на посту, сигнализировали о появлении подозрительных лиц. Обе были вежливы с представителями оккупационных властей, находились вне подозрений и выполняли множество других поручений главного врача.

ЗАГАДОЧНЫЕ ЗАПИСКИ

Однажды к доктору Незымаеву обратилась за медицинской помощью молодая женщина по имени Анисья. Павел не знал ее фамилии, но помнил по школе в селе Радогощь, где она училась в младших классах. Женщина попросила навестить ее захворавшую мать. Когда врач приехал в родное село с визитом к больной и вошел в избу, Анисья неожиданно достала из-за иконы бумажный треугольник и подала его Павлу Гавриловичу. Вскрыв конверт, врач увидел, что на листе типографским шрифтом напечатано: «Присяга партизан Орловщины». Павел молча вчитывался в текст:

«Я, гражданин великого Советского Союза, верный сын героического русского народа, клянусь, что не выпущу из рук оружия, пока последний фашистский гад на нашей земле не будет уничтожен.

Я обязуюсь беспрекословно выполнять приказы всех своих командиров и начальников, строго соблюдать воинскую дисциплину…

Я клянусь всеми средствами помогать Красной Армии уничтожать бешеных гитлеровских псов, не щадя своей крови и своей жизни.

Я клянусь, что скорее умру в жестоком бою с врагом, чем отдам себя, свою семью и весь советский народ в рабство кровавому фашизму…»[4]

К тексту приколота записка, написанная от руки крупными печатными буквами:

«Полезные сведения вы можете получать ориентировочно раз в десять дней в Радогощенском лесу. Третья просека. Воронка от бомбы справа от седьмой березы. Условие: облаву не устраивать, именем не интересоваться. За информацией направлять только одного связного без оружия и охраны, желательно женщину».

— Кто передал тебе эту листовку? — спросил Павел Гаврилович. — Зачем взяла? Хочешь в полицию угодить или в гестапо?!

Анисья испуганно встрепенулась.

— В воскресный день на рассвете, когда патрули еще не протрезвились от ночной пьянки, я пошла в лес за хворостом, — волнуясь, объяснила она. — Неожиданно за стволом дерева увидела незнакомого человека выше среднего роста, с лица приветливого, в сапогах и телогрейке, без автомата. У него на шее я приметила красные ожоги и шрам. Хотела бежать, но он окликнул меня. Расспросил, кто я, откуда. Потом стал выяснять, кого я знаю в Комаричах в больнице. Я сказала: «Доктора Незымаева, училась с ним в детстве в Радогощи». «И что за человек?» — поинтересовался он. «Его многие знают. Добрый, сердечный. Лечит больных из Комаричей и соседних деревень, — ответила я. — И полицейских тоже. Немцы его даже повысили — назначили главным врачом». А он в ответ: «Сделай милость, передай ему письмо». На прощание он помог мне взвалить на плечи вязанку хвороста, дал кусок сала и краюху хлеба. Вот и все, — закончила молодая женщина.

— Наверное, ты ему приглянулась, — смягчаясь, сказал доктор. — Однако, если не хочешь беды, никому ни слова о своей встрече в лесу. Поняла?

— Поняла, — ответила Анисья и зарделась.

Невеселые мысли одолевали Павла, когда он вернулся в больницу. Кто этот аноним? Враг, провокатор или тайный доброжелатель, друг? То, что он не от партизан, это ясно. Иначе присягу не вручил бы случайному встречному. Если это провокатор из абвера или гестапо, значит, его в чем-то подозревают и проверяют.

— Подлинность присяги сомнения не вызывает, — сказал Енюков, внимательно вглядываясь в документ. — Да и секрета в нем никакого нет. Любой партизан, попавший в бою в плен или схваченный полицаем, мог иметь такой текст. Несомненно, этот неизвестный ищет связь с подпольем. Правда, записка странная: уж очень доброжелательная. В дальнейшем посмотрим, что за сведения этот аноним подкинет нам из леса. С листовки снимем копию. Присяга хорошая, патриотическая. Пусть и участники нашей организации поклянутся в верности Родине и ненависти к оккупантам. А подлинник передашь при встрече шефу отделения абвера Гринбауму. Скажешь, что кто-то подбросил в больницу. Это вызовет к тебе еще большее доверие.

На том и порешили.

Погруженные в дела и заботы незымаевцы не замечали, как бежит время. Ночные явки, тайное слушание московского радио, подготовка диверсий требовали нервного напряжения. Ежеминутное хождение по краю пропасти взывало к бдительности, тщательной маскировке, проверке каждого шага. Тишина больничных палат и кабинета доктора Незымаева отзывалась грозным эхом далеко за стенами больницы. То близ станции Комаричи подорвалась на мине грузовая машина с карателями, то на окраине села Радогощь, у кромки Брянского леса, разгромлен обоз противника с продовольствием. Мощный взрыв потряс артиллерийский склад в пойме реки Неруссы. В деревне Шарово неизвестные забросали гранатами караульное помещение, убив двенадцать фашистских солдат и нескольких полицейских. Сигналы о диверсиях поступали с железнодорожного узла, с полустанков и разъездов, из ближних и дальних деревень.

Профессия врача, имевшего к тому же разрешение на свободное перемещение, помогала контактам с самыми разными людьми. Нередко, покидая на время кабинет главного врача, Павел Гаврилович, прихватив медицинский саквояж, усаживался в двуколку и отправлялся с визитами к больным. «Температура высокая, вирусный грипп», — говорил он больному, моя руки. «Типичная малярия, чревата осложнением, режим постельный», — объяснял другим. «А у вас, милейший, явные признаки сыпного тифа», — ставил диагноз третьему пациенту, строго поглядывая на вытянутые лица его родственников. Днем его «пациенты», охая и ахая, лежали на печи, а ночью, когда все спали, украдкой выходили из своих изб, закладывали на дорогах мины, забрасывали бутылками с горючей смесью полицейские посты, расклеивали листовки, вели визуальную разведку у лесных кордонов.

Тем временем аноним из леса вновь подал голос. В условное место, в рощу, чтобы не менять связных, решено было послать ту же Анисью. Она не знала о существовании подполья в Комаричах, но из уважения к Павлу Гавриловичу охотно согласилась выполнить его просьбу. Ей дали салазки и кулек соли из кладовой Енюкова. Если ее в лесу задержат, она должна рассказать придуманную легенду. Соль якобы везет обменять в соседнем хуторе на муку или картофель. В охранение к ней приставили двух выздоравливающих больных из военнопленных, пользовавшихся доверием главврача.