Что там, за линией фронта?

Записка в банке из-под консервов, изъятая Анисьей из воронки у березы, гласила:

«По достоверным данным, партизаны из отряда Сабурова разгромили гарнизон на станции Зерново, а затем внезапным наскоком проникли в райцентр Суземку. Ими похищены фашистский комендант немец Леу, бывший царский офицер Мамоненко и группа предателей. Суземка взята. Гарнизон бежал. В городке восстанавливается власть Советов».

Записка заканчивалась знакомой фразой:

«Наше дело правое, — победа будет за нами!»

Посланные кружным путем на железнодорожную линию Суземка — Середина-Буда связные подтвердили эти сведения. Да, после скоротечного боя Суземка освобождена. Гитлеровский комендант и его свора судимы партизанским судом и расстреляны. Взяты трофеи: пулеметы, винтовки, ящики с патронами, захвачены продовольственные склады. Оккупационные власти готовят карательную экспедицию из Севска…[5]

Новый, 1942 год принес новые вести от «седьмой березы» — так незымаевцы называли анонима из рощи. Он сообщил, что 8 января группа партизанских отрядов атаковала немецко-фашистский гарнизон в окружном центре Локоть. Штурмом взяты офицерская казарма и тюрьма. При этом убито 54 гитлеровца и несколько полицейских. Уничтожена также личная охрана обер-бургомистра Воскобойникова. Сам он смертельно ранен автоматной очередью, умер на операционном столе. После рейда партизаны, тоже понеся потери, уклоняясь от боя с карателями, укрылись в лесах…

Вскоре о гибели «российского патриота и вождя» партии «Викинг» сообщила профашистская газетенка «Голос народа», издаваемая в округе.

— Как ты думаешь, с какой целью неизвестный снабжает нас этой информацией? — спросил в раздумье Павел Гаврилович Александра Ильича Енюкова, сжигая очередную записку.

— Загадка не из простых, — ответил Александр Ильич. — Однако все его сведения подтверждаются. Создается впечатление, что своими записками он подбадривает нас, подталкивает к более активным действиям. Несомненно, догадывается или точно знает о существовании подполья в Комаричах. Но из каких источников? Если предположить, что аноним — провокатор и служит гитлеровцам, то нас с тобой уже давно не было бы в живых. Возможно, этот человек глубоко законспирирован и тайно работает на наших где-то в стане врага, откуда и черпает точную информацию. Но не будем торопиться с выводами. Посмотрим, что принесет из леса очередная «ласточка».

Новая записка рассеяла все сомнения.

«Сообщаю, — говорилось в ней, — что в здешних краях появился некто Половцев, сын таганрогского помещика, бывший корниловский офицер в Петрограде, вешатель на Кубани. Активно помогал Воскобойникову в создании его «партии» в Локте. Доставлен в немецком обозе, хотя есть подозрение, что он агент-двойник и одновременно служит и англичанам. В случае победы Гитлера они хотят иметь в СССР свою агентуру. Половцев выдает себя за советского разведчика, связанного рацией с Большой землей. Приметы: тучный, слегка лысеющий, на правой щеке глубокая вмятина. Ищет контакты с партизанами и подпольем. Его шефом является комендант города Севска полковник Шмерлинг из белоэмигрантов. Будьте бдительны!»

В конце записки мелкими печатными буквами постскриптум:

«Не удивляйтесь, имени своего, по понятным причинам, назвать не могу. Когда победим — узнаете…»

Забегая вперед, скажу, что имя патриота-анонима стало известно чекистам еще до освобождения Брянщины, о чем тогда не могли знать незымаевцы.

Поиск материалов о комаричских подпольщиках и тех, кто им помогал, привел меня в город Куйбышев, где проживает генерал-майор в отставке Кондратий Филиппович Фирсанов. В годы войны он был одним из видных организаторов партизанского движения в Орловской области, членом бюро обкома партии. Генерал Фирсанов, руководивший оперативной работой орловских и брянских чекистов в тылу врага, имел помощниками опытнейших и самоотверженных профессиональных разведчиков, в числе которых был Засухин, человек героической судьбы.

В органы государственной безопасности он пришел с комсомольской работы. Коммунистом стал в 1928 году. Война застала его на службе в Бресте. В первые дни вероломного нападения гитлеровской Германии на СССР он находился в служебной командировке и не успел эвакуировать семью. Жена трагически погибла при наступлении вражеских войск на Брест, сыновья — Константин и Аркадий, находясь в оккупации, были угнаны на каторгу в Германию. Малолетняя дочь нищенствовала, скрывалась у местных жителей.

Чекист несгибаемой воли, возглавив небольшую группу, окруженный со всех сторон врагами, совершал из лесу вылазки против захватчиков. Но долго удержаться там не хватило сил. С малочисленной группой Засухин прорвался к партизанам в район Калинковичей и принял участие в кровопролитных боях. Вскоре его группа, преследуемая карателями, обманным маневром выбралась из блокады и пришла в Тулу. Оттуда по указанию Центра В. А. Засухин был направлен в Орел. С осени 1941 года он стал одним из тех, кто по поручению партийных органов держал связь с партизанами и патриотическим подпольем, в том числе с Комаричами. Его имя непосредственно связано с историей таинственного незнакомца из леса.

Для внедрения в фашистский разведорган «Виддер» сотрудниками Засухина была разработана версия-легенда. В одном из боев с карателями молодой партизанский разведчик Андрей Елисеев по кличке «Дрозд» должен прикинуться контуженным, остаться на поле боя и в «бессознательном» состоянии неизбежно стать пленником оккупантов. Легенда сработала.

Из воспоминаний Кондратия Филипповича Фирсанова.

«…Арестованного отправили в поселок Локоть, в Абверштелле-107 — «Виддер». Через день его вызвали на допрос к начальнику этого разведоргана офицеру Гринбауму. Елисеев признался, что он из лесного лагеря, к партизанам примкнул потому, что в деревне голодно. Его посадили в тюрьму в общую камеру.

Находясь среди заключенных, он постепенно узнавал интересующие его детали. Так, ему стало известна, что ближайшие помощники Гринбаума — Шестаков и некий Борис, скрывающий почему-то свою фамилию. Первый — ревностный служака, груб, жесток и заносчив. Бьет арестованных. Второй — внешне корректен, спокоен, порой осторожно намекает, что сочувствует русским пленным.

Елисеева водили на допрос почти каждый день, и однажды Борис словно ненароком поинтересовался:

— Как поступают партизаны с теми, кто служит немцам?

— У нас в отряде есть некоторые бывшие полицейские. И хорошо служат, — ответил Андрей. — Никто их не упрекает, не мстит им.

В другой раз, оставшись с Елисеевым наедине, Борис дал понять: «Виддер» подбирает людей для засылки к партизанам. И он, Борис, мол, может сделать кое-что полезное…

Вернули Елисеева в камеру и будто забыли о нем. День, другой, третий. И вдруг среди ночи окрик: «Выходи!»

Так обычно вызывали последний раз. Андрей попрощался с товарищами:

— Не поминайте лихом!

Его привели к Гринбауму.

— Жить хочешь?

— Хочу.

— Мать и отца любишь?

— Люблю.

— Но жизнь цену имеет, — Гринбаум непрестанно курил, сверлил глазами партизанского разведчика. — Вернешься в лес, все разузнаешь и через неделю придешь сюда. Согласен?

— Нельзя к партизанам. Они считают меня дезертиром.

— Скажешь, что ходил к родителям. А мы отвезем тебя в родную деревню. Постарайся попасть на глаза соседям. Будут свидетели. Согласен?

— А если нет?

Гринбаум выразительно повел пальцем вокруг шеи, намекая на петлю.

— Попробую, — Елисеев опустил голову. — Другого выхода нет.

— Слушай и запомни задание. Что осталось от партизанского отряда после майских боев? Раз. Работает ли партизанский аэродром? Два. Какое новое оружие поступило в отряд? Три. Нарушишь договор — мать и отец… — Гринбаум опять обвел пальцем вокруг шеи и указал на потолок.

…Андрей Елисеев через заставы и секреты прошел беспрепятственно. И прямиком — к чекистам, подробно рассказал о своей одиссее в Локте. Они решили рискнуть и продолжить игру с «Виддером». Снабдив Елисеева дезинформацией и сочинив правдоподобную легенду, его снарядили обратно в Локоть, дав задание по возможности поближе сойтись с Борисом и на правах «коллеги» разузнать, кто он, где проживает его семья, как попал на службу к Гринбауму, о его отношении к немцам и своим соотечественникам. Расчет оказался точным. Спустя некоторое время партизанский пост задержал неизвестного, назвавшегося Колуповым. Он сообщил, что идет из Локтя, и настойчиво просил срочно связать его с товарищем Засухиным, к которому имеет неотложное поручение. Нога задержанного была плотно забинтована.

В. А. Засухин, ставший к этому времени начальником особого отдела бригады, смотрел на пришельца и старался понять: кто перед ним? Чутье подсказывало, что это может быть связной Елисеева.

— Зачем я тебе понадобился?

— Чиновник локотской контрразведки Борис предложил мне явиться лично к вам я обо всем доложить.

— А ты кто?

— Колупов Андрей Никитович. Партизан. Попал в плен.

— Что с ногой? Ранен?

Колупов молча и сноровисто разбинтовал ногу.

— Бумаги тут. Их передал Борис.

Засухин с любопытством посмотрел на пакет, потом вскрыл его. В нем оказались чистые бланки с печатями оккупационных властей: удостоверения на право проезда и прохода по тылам фашистов. Начальник особого отдела положил документы в ящик стола.

— К немцам как попал?

— Во время боя. Почти месяц держали в тюрьме. Потом мать посадили. При ней допрашивали, били. Агитировали работать на них. Мать стало жаль. Ну и подписал. Отпустят, думаю, сразу убегу к своим.

После вербовки сына мать Колупова освободили. А ему дали задание вернуться к партизанам, выяснить порядок охраны командно-политического состава, узнать по возможности больше о чекистах, работающих в тылу.

Колупов заключил:

— Сдается мне, Борис — советский разведчик, наш человек.

— Почему?

— Переправу мою обеспечивал. Когда зашли в лес, он приказал: «Добирайся до начальника особого отдела Засухина. Задание Гринбаума не выполняй!» Бумаги лично прибинтовал к моей ноге. А записку велел вручить из рук в руки. Предупредил, если, мол, я выдам его фашистам, не жить ни мне, ни моей семье.

В записке Борис просил о встрече, назначал место и время…

«Дело более чем серьезное, рискованное, но заманчивое», — прикинул Засухин.

Вместе с командованием бригады чекисты обсудили детали и рискнули.

В назначенный Борисом день небольшая оперативная группа, прихватив с собой Андрея Колупова, тронулась в путь. Место встречи заранее окружили партизаны-автоматчики.

Ждать пришлось недолго. Точно в условленное время из-за деревьев показался Борис. Колупов сразу его опознал.

Борис рассказал свою историю, назвал себя: Андриевский Роман Антонович, советский летчик. Родился на Украине, работал на заводе в городе Изюме. По окончании летного училища служил в морской авиации на Балтике, участвовал в финской кампании. В начале войны с фашистской Германией в бою был сбит, выбросился с парашютом. Фашисты поймали, отправили в лагерь. Пытался бежать, чтобы пробиться к линии фронта, но был вновь схвачен. Смерть или служба у немцев? Выбрал последнее в надежде, что время подскажет, как вернуться к своим. Дал согласие поступить в русское формирование. Вскоре Романа послали в Орел на разведывательные курсы при Абвергруппе-107, где ему удалось изучить методы фашистских спецслужб.

Борис сообщил, что на встречу с Засухиным решился под влиянием Андрея Елисеева, которого Гринбаум готовит к переброске с разведывательным заданием в тыл Красной Армии. Борис — Андриевский рассказал также, что, чем мог, помогал партизанам, подпольщикам и советским военнопленным, дезинформируя свое начальство. Пользуясь пока доверием в абвере, он готов продолжить службу в «Виддере», чтобы помочь чекистам прочно внедриться в фашистскую военную разведку и контрразведку, узнавать и предупреждать об их акциях против партизан, сообщать имена фашистских шпионов и диверсантов, забрасываемых в советский тыл. «В «Виддере», — добавил он, — я имею сообщника, молодого радиста из окруженцев, Евгения Присекина», — и тут же назвал чекистам коды и позывные «Виддера» для передачи и приема шифрованных сообщений.

— А где сейчас Елисеев?

— На конспиративной квартире. Жив, здоров.

Засухин облегченно вздохнул: «Значит, операция удалась».

Далее Борис рассказал, что в Абвергруппе-107 ему поручено заниматься разведкой и контрразведкой в партизанском крае, и передал Засухину список лиц, обучавшихся вместе с ним в Орле. Дал сведения об известных ему разведорганах фашистов и местах их дислокации.

В заключение собеседник попросил выяснить судьбу его матери, сестры и невесты, эвакуированных в Томск, и дать им знать, что он, Роман, жив и сражается за Родину.

— Если можно, отошлите записку маме. — Он подал листок с адресом родителей. И заторопился. — Не вызвать бы подозрения у Гринбаума…

— Задача! — протянул Засухин, когда чекисты и партизаны остались на поляне.

Обдумали, обсудили историю и поведение Бориса: верить или не верить? Не игра ли это гитлеровской разведки? В таком деле не семь, а все сто раз отмерь. Ведь все связано с живыми людьми, с судьбой боевых операций…

Связь с Борисом держали несколько месяцев. При каждой встрече получали важные разведданные. На запрос чекистов Центр подтвердил подлинность настоящего имени летчика Бориса, пропавшего в 1941 году без вести, и сообщил, что родные Андриевского Романа Антоновича действительно проживают в Томске и его просьба выполнена. При следующей встрече Борис был несказанно обрадован этой вестью. Он доложил: на днях в партизанский край заброшены пять агентов с заданием уничтожить командно-политический состав отрядов. В трех он уверен — придут с повинной.

А двое…

Срочно созвали чекистов партизанских подразделений, уведомили о вражеском замысле.

— В нашу бригаду уже двое пришли с повинной, — сообщили они. — Лазутчики имели задание ликвидировать командира и комиссара.

Позднее выловили еще двух, о которых информировал Борис. Самых отъявленных головорезов поймали.

Долго думали, как поступить с теми, кто искренне раскаялся. И решили: пусть они, якобы выполнив задание, вернутся к Гринбауму. Доложат, что ими убит начальник штаба бригады.

Начальника же штаба срочно откомандировали в зону рамасухских лесов. Экстренно отпечатали 500 листовок, в которых говорилось о расплате с фашистскими палачами за убийство начальника штаба. Листовки разбросали с самолета над территорией, контролируемой ведомством Гринбаума. Явившихся к партизанам с повинной отослали к гитлеровцам с отчетом. Снабдили их паролем для связи с Борисом.

Так наши разведчики проникли в секретную спецслужбу оккупантов. Товарищу Засухину удалось собрать ценнейшую информацию о разведоргане «Виддер» и свести на нет все его усилия по заброске своих агентов в тыл Красной Армии, к партизанам и подпольщикам…»

Воспоминания генерала Фирсанова вызвали естественное желание лично встретиться с организатором одной из выдающихся акций за линией фронта чекистом Василием Алексеевичем Засухиным, узнать у него другие подробности, связанные с Борисом, а также о помощи, оказанной ими комаричскому подполью. Но, увы! Я уже не застал его в живых. Пришлось вновь обратиться к Кондратию Филипповичу Фирсанову и брянским чекистам, чтобы рассказать читателям о последнем подвиге бывшего военного летчика Романа Антоновича Андриевского, совершенного им уже после изгнания фашистов из Брянских лесов.

Еще несколько месяцев этот бесстрашный доброволец-разведчик, под конспиративной кличкой «Оса», находясь в логове врага и подвергаясь смертельной опасности, вел работу по выявлению вражеских агентов, разложению полицейских частей бригады РОНА, спасал от гибели многих советских патриотов.

Время шло. Под ударами Красной Армии и партизан гитлеровские войска откатывались на запад. По указанию Центра Андриевскому и сформированной им группе из восьми отважных разведчиков с их согласия было разрешено отступить вместе с личным составом «Виддера» для подрыва его изнутри и выполнения особых заданий на пути отступления гитлеровских войск в Клинцах, Унече, Бежице и на территории Белоруссии. Их работа во вражьем стане оказала неоценимую услугу командованию советских войск.

К несчастью, жизнь Андриевского, этого отчаянно храброго человека, и его товарищей неожиданно оборвалась трагически. Они погибли смертью героев в глубоком тылу во время схватки советского армейского десанта с агентурой абвера.

Вот кто был таинственным незнакомцем, снабжавшим незымаевцев загадочными записками из тайника у полузасохшей березы.

Когда эта книга уже была подготовлена к печати, земляки Андриевского из города Изюм Харьковской области прислали мне многотиражную газету завода, где прошел рабочую закалку Роман Антонович.

«На протяжении нескольких довоенных лет, — пишет заводская многотиражка «Дзержинец», — Р. А. Андриевский работал токарем на нашем заводе. Энергичный и настойчивый, он успешно сочетал работу на производстве с учебой в местном аэроклубе, был хорошим спортсменом, участвовал во многих соревнованиях. Роман страстно хотел стать летчиком, и стал им.

С первых месяцев Великой Отечественной войны летчик-истребитель Андриевский — на фронте. Осенью 1941 года его мать Серафима Ивановна, которая с семьей эвакуировалась в Томск, получила горестное уведомление: «Ваш сын, сражаясь в действующей армии, пропал без вести».

Кто мог тогда знать, что он, раненный, выпрыгнул с парашютом с подбитого самолета и был пленен фашистами. Позже мы узнали о подвиге нашего Романа в глубоком тылу врага и его героической гибели. После войны Р. А. Андриевский был посмертно награжден медалью «За боевые заслуги».

СКОРПИОНЫ

Война продолжалась не только на фронтах. Партизанское движение на оккупированной врагом территории превратилось в массовую всенародную борьбу, охватив Белоруссию, Украину, Крым, Северный Кавказ, центральные и северо-западные районы РСФСР. Из Брянских лесов оно распространилось на Орловскую область и соседние — Черниговскую, Сумскую, Курскую. Из этих лесов уходили в рейды на запад соединения Ковпака и Сабурова, Федорова и Наумова.

Урон, нанесенный партизанами и подпольщиками врагу, был настолько чувствителен, что начальник штаба германских сухопутных сил Гальдер и рейхсминистр пропаганды Геббельс уже не могли скрывать от фюрера потери вермахта от действий партизан. Разгневанный Гитлер в своих приказах истерично требовал любыми средствами покончить с «красными бандами» в тылах своих войск.

Карательные акции против партизан, находившихся в южных массивах Брянских лесов, направлялись из «экспериментального», единственного на оккупированной территории СССР особого округа. Создание его преследовало цель сконцентрировать наемников в один мощный кулак, чтобы их руками подавить партизанское движение, жестокими репрессиями «образумить» непокоренных и заодно сохранить для фронтовых операций солдат вермахта. Центром его был поселок городского типа Локоть, бывший некогда вотчиной нескольких поколений царской фамилии и их фаворитов. Не случайно обосновавшиеся там гитлеровские сатрапы избрали для въезда в Локоть пароль «Царь Федор», отзыв «Граф Апраксин».

Окружному центру и его карательной бригаде РОНА были подвластны восемь районов, откуда исходила наибольшая угроза со стороны партизан: Брасовский, Комаричский, Севский, Навлинский, Суземский, Дмитровск-Орловский, Михайловский и Дмитриев-Льговский. Это была огромная территория, богатая лесами, лугами, полевыми угодьями, садами, реками и озерами, край некогда процветающих совхозов и колхозов, разоренных нашествием фашистов.

Павел нередко задумывался над тем, почему именно их край наводнен таким количеством наемников из числа белоэмигрантов, бывших помещиков и кулаков. Ответ был однозначный. Эти «бывшие», выпущенные из тюрем уголовники, а также изменники и предатели, проявившие трусость на поле боя и стремящиеся любой ценой уцелеть в этой кровавой войне, нужны были гитлеровскому командованию как щит перед грозной силой, таящейся в дебрях Брянских лесов.

Однако, к счастью, никто из немцев и их сателлитов не знал загадок и тайн российских лесов.

Создание так называемого особого полицейского «экспериментального» военного округа в составе группы районов Орловской и Курской областей преследовало и другие цели: отправку на заводы, рудники и сельские фермы Германии даровой рабочей силы — рабов из числа советских военнопленных и местной молодежи. Из-за нехватки трудовых ресурсов экономика рейха все больше буксовала.

В то суровое время Павел Незымаев редко виделся с родителями. Уходил на работу чуть свет, возвращался глубокой ночью, часто оставался сутками в больнице. В одной из редких встреч и бесед с отцом Гавриилом Ивановичем тот спросил:

— Павлуша, меня постоянно занимает и тревожит одна мысль. В первую мировую войну мы воевали с немцами и австрийцами, стояли на фронте лицом к лицу, узнавали их по островерхим каскам, нередко даже братались, особенно в семнадцатом году. В гражданскую войну схватывались врукопашную с беляками, махновцами, петлюровцами. Но это были классовые враги, которые стремились штыками, танками и орудиями стран Антанты удушить революцию в зародыше. Теперь, кроме фашистов, приходится драться с доморощенными карателями. Что же происходит? Откуда взялась эта мразь — Воскобойников, Каминский, Тиминский, Мозалев и прочие прихвостни?

— Отец, я и мои друзья, как и ты, тоже задавали себе такие мучительные вопросы. Со времени установления народной власти прошло немногим более двадцати лет. Одним махом классовый враг не был подрублен под корень. Одни бежали за кордон, другие замаскировались, притихли на время. Но вспомни недавние годы коллективизации, когда кулачье с обрезами в руках поднялось на сельсоветы и колхозы, шло на террор и поджоги. А сегодня нашествие фашизма вновь подняло из своих нор недобитки классового врага, К ним в союз гитлеровцы присоединили деклассированные элементы — рецидивистов и убийц, которые, в условиях хаоса и покровительства оккупантов вошли в раж и готовы ради убийств, грабежа, мародерства и других безнаказанных преступлений служить любой власти.

Да и немцы не те, что были когда-то. Гитлер своей нацистской демагогией, легкими победами в Европе, богатыми трофеями и обещаниями мирового господства развратил многих из них, создал особо верные ему части СС и СД. Но эра гитлеризма недолговечна. Фашистам не помогут ни свежие дивизии, отозванные с Запада, ни сателлиты, ни «экспериментальные» округа с их наемниками из белоэмигрантских вертепов и доморощенных бандитов. История доказала, что Россию победить невозможно, а Советский Союз тем более. Наполеон взял Москву. А что из этого вышло? Найти кучку предателей — это удавалось не только Гитлеру и Геббельсу. Но нет такой силы, которая могла бы посеять вражду в нашем народе и взорвать страну изнутри. Дорога нами избрана, и остановиться на полпути ни я, ни мои товарищи не намерены, что бы это нам ни стоило.

— Понимаю, сынок. Я тоже кое-что повидал в жизни, был на двух войнах, но такого ожесточения и кровопролития мир не знал. Увидим ли мы с Анной Ивановной твоих братьев? Не уверен. Сердце матери надрывается. Она ночами не спит, предчувствует, что и над твоей головой, Павлуша, занесен клинок. Умоляю тебя об одном: будь осторожен с врагами! Проверяй и тех, кто набивается в друзья, верь не каждому.

— Без веры жить нельзя, отец. А вера одна — мы победим! Москва сообщает о безуспешных попытках врага завладеть Сталинградом. Рядом партизанские соединения громят врага в соседних районах и проникают из наших лесов на Украину. Оккупанты еще сильны, но дух их поколеблен. Кое-кто из знакомых офицеров, в том числе господин Бруннер, все чаще поговаривает, что предпочитает фронт нашему «партизанскому аду». Спят не раздеваясь, ставят посты у своих спален, страшатся каждого ночного выстрела и стука в дверь, подозревают в измене своих же наемников. По сведениям из поселка Локоть, туда стягиваются дополнительные силы. Облавы, аресты и расправы будут усилены. Но и мы не дремлем, готовим кое-какие сюрпризы…

До войны Локоть славился своим знаменитым конезаводом. Оккупанты превратили его конюшни в застенок. В поселке с первых дней оккупации обосновался Воскобойников. Там же находились резиденция новоиспеченного «комбрига» Каминского и штаб его карательной бригады, а также отделение германской военной разведки и контрразведки Абвергруппа-107, имеющая мощную радиостанцию с позывными «Виддер». Она подчинялась Абверкоманде особого назначения в Орле, которой руководил полковник Герлиц. Отдельные карательные органы дислоцировались в Брянске. Координацией всех фашистских спецслужб, включая СД и ГФП (тайная военная полевая полиция), занимался штаб под кодовым названием «Корюк-532», который находился при штабе 2-й танковой армии. Начальником отдела по борьбе с партизанами и подпольем в штабе «Корюк» был капитан фон Крюгер, яростный и злобный нацист.

Начальник локотского филиала абвера Гринбаум служил в Чехословакии, Франции, Польше. Накануне нападения гитлеровской Германии на СССР в Варшаве была создана специальная Абверкоманда-107, в штат которой был введен и Гринбаум. Этот сорокалетний немец с упрямым и жестоким характером считал себя обойденным в звании и должности и возлагал большие надежды на карьеру в России. Полковник Герлиц обещал щедро наградить и повысить его, если он сумеет внедрить надежную агентуру из числа советских военнопленных в партизанские отряды и подпольные организации. Именно поэтому Гринбаума откомандировали из Орла в Локоть, в район активных действий партизан. Однако пока что в его распоряжении была лишь шайка наемников из откровенных предателей и выпущенных из тюрем уголовников-рецидивистов. Одним из них был Шестаков, бывший кулак, — низкорослый, бритоголовый изувер и садист, получивший за свои заслуги перед оккупантами звание обер-лейтенанта германской армии.

Дерзкие партизанские рейды заставили оккупантов всюду ужесточить режим. Это коснулось и поселка Комаричи, входившего в состав Локотского округа. Особенно неистовствовал начальник комаричского отделения полиции Масленников, — от него требовали усилить охрану железнодорожной линии и местных дорог, закрыть все входы и выходы у лесных кордонов, а также дознаться, кто распространяет листовки и прокламации. До сих пор он докладывал, что они изготовляются в лесу и партизанскими тропами проникают в населенные пункты.

Фашистский холуй совсем озверел после того, как один из полицаев — Николай Блюденов с укоризной сказал:

— Наивно думать, господин начальник, что эти птахи залетные. Они явно из здешнего инкубатора.

Начались повальные обыски, аресты. В тюрьму бросали невиновных, пытали, брали заложников.

— Масленникова надо убрать!

Таков был приговор подпольного штаба. Но как? Чтобы не ставить его участников под удар, пошли на хитрость. Павел узнал, что в перестрелке с партизанами легко ранен обер-бургомистр Каминский, сменивший в этой должности Воскобойникова.

Прежде чем решиться убрать Масленникова, Павел Гаврилович и Александр Ильич посоветовались с чекистами и направили в лес надежных связных. Разработали совместный план. При этом учитывалось, что Каминский, занявший два ключевых поста в округе, смертельно боялся конкуренции. Это и понятно. Рядом, в Севске, властвует комендант полковник Шмерлинг. Фигура колоритная. Происходит, вероятно, из прибалтийских баронов. Аристократ, свободно владеет русским, французским и английским языками. Долго жил в Германии, побывал не только в Европе, но и в Азии, Африке, Соединенных Штатах. Кто знает, каковы дальнейшие намерения германских властей, от которых он, Каминский, не раз выслушивал нотации: проморгал партизанские налеты на Суземку, Локоть, Трубчевск, не уберег Воскобойникова, не сумел предотвратить диверсии на станциях Брасово, Навля, Комаричи.

По сведениям, полученным из окружения «комбрига», ему претит амбициозность бывшего белого офицера Масленникова, рвущегося к более высоким постам. Прослышал «комбриг» и о генерале Власове, с завистью узнал о приглашении его в Берлин. Среди власовских подручных было немало лиц, охочих до выгодных должностей на оккупированных землях. Кое-кто из них уже появлялся в Локте. Одним словом, обстановка способствовала тому, чтобы толкнуть Бронислава Каминского на крайние и необдуманные поступки.

Через несколько дней адъютант «комбрига» Капкаев положил на его стол письмо. Некий «беспредельно преданный» аноним доносил, что против «вождя округа» затеян опасный заговор. Его возглавляет авантюрист Масленников, который рвется в обер-бургомистры. Доказательства: последний, воспользовавшись перестрелкой с партизанами, стрелял из укрытия в «комбрига». В письме назывались и сообщники: следователи Гладков, Третьяков и командир карательной роты Паршин.

Подпольщики отлично знали прошлое этих цепных псов Каминского и абвера. Уроженец деревни Аркино Гладков еще до войны был уволен со службы за взяточничество и связь с преступным миром, скрывался до оккупации. Бывший заготовитель Третьяков и каратель Паршин, из уголовников, отличались особым рвением и жестокостью, занимались поборами с мирного населения.

Незымаевцы узнали также, что Каминского особенно разъярила недавняя самочинная расправа Масленникова над неким Сашкой Раздуевым, доверенным лицом «комбрига», садистом и насильником. Этому бывшему кулаку, не раз судимому за разбойные нападения советским судом, ничего не стоило пристрелить арестованного в камере или убить человека за нелояльность к «новому порядку» на глазах его семьи. Масленников и сам побаивался Раздуева, неукротимого в своем пьяном буйстве. Воспользовавшись его очередной выходкой и насилием над любовницей шефа, начальник полиции приказал своим людям тихо прикончить одного из сподручных «комбрига».

Взбешенный Каминский, переживший до этого два покушения, приказал казнить «заговорщиков» без суда и следствия. Масленников, Третьяков и Гладков были повешены на городской площади. Паршин же был нещадно бит шомполами и понижен в должности.

Комаричское подполье, как и некоторые другие патриотические группы, Навлинский подпольный окружком партии поручил оберегать от проникновения туда вражеской агентуры опытным оперативным работникам В. А. Засухину, А. И. Кугучеву и их сотрудникам, находившимся при партизанских соединениях. Алексей Иванович Кугучев — профессиональный разведчик, мастер сложных чекистских акций, наносивших ощутимый ущерб захватчикам и их прихвостням, хорошо изучил изощренные приемы и провокационные методы врага.

Находясь в глубоком тылу врага, он не сомневался, что противника можно и нужно перехитрить и, используя любой повод, вносить страх, нервозность и смятение в его ряды.

Помощники Кугучева смело и умно внедрялись в немецкую полицию, формирования РОНА, в бургомистраты и старостаты оккупационных властей. Они были в курсе междоусобиц и конкурентной вражды среди всей этой своры.

Так возник вопрос о скрытой ненависти заместителя «комбрига», председателя военно-полевого суда С. В. Мосина к командиру комаричского полицейского полка В. И. Мозалеву. О последнем было известно, что он бывший сержант, бежавший с поля боя и предавший комиссара и нескольких коммунистов своей части, захваченных в плен. Угодливость и жестокость, трусливость и наглость — таков был характер этого предателя. На улицах Комаричей он неизменно появлялся в сопровождении свиты телохранителей и свирепой овчарки. О прошлом Мосина сведения были скудными. Знали только, что он доставлен в Локоть в немецком обозе. До войны работал с Каминским в Орловском спиртотресте, был его преданным оруженосцем. Он недолюбливал Мозалева, считая его выскочкой (из сержантов — в командиры полицейского полка), не способным справиться с партизанами.

В Локте нашлись «благожелатели», которые при удобном случае нашептывали господину Мосину, что Мозалев считает его ничтожеством. Однажды, когда полк Мозалева в схватке с партизанами в селе Шарове потерял на поле боя пушки и минометы, Мосин добился от Каминского вынесения приказа о служебном несоответствии командира полка, который в декабре 1942 года был и вовсе смещен.

Немало хлопот доставлял подполью немецкий фельдшер Отто (фамилия его не установлена), часто навещавший окружную больницу как представитель санитарной службы германского командования. У Незымаева создалось впечатление, что он пытается все вынюхивать и выслеживать. Спасало то, что этот медик питал неуемную страсть к выпивке.

При встрече с доктором Бруннером Павел Гаврилович как бы невзначай сказал:

— Герр Бруннер, мне жалко вашего молодого медика. У него в фатерланде жена, дети, родители. Он напивается до бесчувствия, теряет достоинство арийского офицера, к тому же выбалтывает содержание секретных приказов, якшается с девицами легкого поведения и, чего доброго, занесет заразу в общежитие господ офицеров. Я позволю себе, герр Бруннер, говорить с вами откровенно, как врач с врачом. В данном случае я выполняю свой долг перед санитарной службой германского командования.

После некоторого колебания и переговоров с гестапо Бруннер отправил Отто в распоряжение одной из штрафных частей на фронт.

Так скорпионы пожирали скорпионов.

ПОЗЫВНЫЕ ИЗ ЗАСТЕНКА

Подпольщики хорошо знали, что комаричская и локотская тюрьмы были целиком отданы на откуп карателям из бригады Каминского. Правда, общее наблюдение за местами заключения и агентурная работа среди узников возлагались на оберштурмфюрера СС Генри Леляйта и сотрудников Гринбаума, но самая грязная палаческая работа исполнялась отъявленными головорезами и садистами, добровольно перешедшими на службу к врагу. Среди этого уголовного сброда царила коррупция. Нередко за незначительную плату или бутыль самогона удавалось спасти человека от смерти или угона на каторгу в Германию.

Когда я впервые предпринял поиск участников и свидетелей подвига доктора Незымаева и его соратников, мне позвонила по телефону Степанида Давыдовна Мурзинова, бывшая жительница деревни Аркино, которая некогда томилась в фашистском застенке. Уже много лет она живет в Москве в семье сына инженера-металлурга. Мы встретились. История этой женщины связана с событиями в Комаричах в период вражеской оккупации и заслуживает, чтобы о ней рассказать подробно.

В довоенные годы ее муж, Алексей Васильевич Мурзинов, был председателем одного из местных сельсоветов и колхоза «Победитель», а затем выдвинут райкомом партии управляющим Комаричским отделением сельхозбанка. Эта должность и четверо малых детей давали ему право на бронь от призыва в армию. Однако, когда началась война, коммунист не захотел оставаться в тылу и в августе сорок первого вместе с другими добровольцами ушел на фронт. На рубеже Десны, под Брянском, попал в окружение. Хорошо зная лесные дороги, политрук Мурзинов вывел группу военнослужащих в расположение партизанского отряда «За Родину», сражался в составе разведгруппы этого молодого отряда.

Тем временем Степанида Давыдовна, оставив детей у родственников, перебралась из Аркино в деревню Березовец, где ее и мужа мало кто знал. Недалеко от Березовца находилась лесная деревушка Гревичи. Там она связалась с партизанами и сопровождала к ним советских воинов, попавших в окружение, в том числе двух раненых летчиков, выбросившихся в этом районе с подбитого самолета. О связях Мурзиновой с людьми из леса и о том, что она жена коммуниста-партизана, дознались полицаи. Ее схватили в деревне Аркино, куда она пришла за детьми, и водворили в комаричскую тюрьму.

— Двадцать суток, — рассказала она, — держали меня в одиночке. Следователи пытались выведать, где находится мой муж, и требовали выдать место расположения партизанской базы. В своих показаниях я была искренна, так как не видела мужа с момента его ухода на фронт, как и не знала о дислокации партизанской базы, ибо передавала сопровождаемых лиц в Гревичи через связных, не зная их имен. Следователи ни битьем шомполами, ни угрозами уничтожить детей не могли выбить из меня нужных им показаний и отправили в общую женскую камеру. Там в ужасной скученности и грязи томилось до трехсот женщин. Это были в основном заложницы: жены, матери и сестры партизан и командиров Красной Армии. И вдруг блеснул луч надежды. В камере появился Павел Гаврилович Незымаев, врач, хорошо знавший нашу семью. Улучив момент, я протиснулась к нему. Павел сразу узнал меня, велел отойти в тамбур и шепотом сказал:

— Потерпи, что-нибудь придумаем. А пока жалуйся на боль в животе, рвоту и зуд в теле. По возможности выведай все, что здесь происходит, особенно каков режим охраны.

Через некоторое время Мурзинова в сопровождении санитаров как тифознобольная была препровождена в больницу. Тиф был мифом. Окруженная заботой Незымаева, молодая женщина быстро приходила в себя. Она рассказала, что по ночам многих арестованных вывозят из комаричской тюрьмы в Севск и там расстреливают. Из локотской тюрьмы арестованных казнят в пригороде Воронова Лога, где заранее вырыты могильные рвы. Там установлена полицейская застава. Немало людей, не пожелавших сотрудничать с немцами, уничтожено фашистами и в Медведовском лесу. Охрана тюрьмы состоит из подразделений бригады РОНА. Гитлеровцы заглядывают туда редко. Они боятся инфекционных больных. Иногда военнослужащие их гарнизона проверяют лишь наружные посты. Все судилища происходят в зале бывшего клуба «Профинтерн».

Павел Гаврилович, конечно, и раньше знал о режиме в тюрьме и отчаянном положении узников. Но его интересовали детали: имена стражников, надзирателей и «подсадных уток» — провокаторов. Нужны были также сведения о тех заключенных, кто не сломлен и готов в случае нападения патриотов на тюрьму помочь разоружить внутреннюю охрану и содействовать побегу узников.

Вскоре произошел трагический эпизод, в результате чего Степанида Давыдовна вновь оказалась в тюрьме. Как-то в летний день ее муж — партизанский разведчик из отряда «За Родину» проник лесными тропами в Аркино, чтобы засечь огневые точки полицейских ностов и заодно проведать детей, находившихся в избе его родителей. Он не знал, что там временно квартировала бывшая мельничиха — кулачка Свинцова, ярая антисоветчица, негласный осведомитель карателей.

По ее доносу тринадцать немецких жандармов и полицаев окружили усадьбу, где укрылся в погребе на ночевку разведчик. В ответ на ультиматум о сдаче отважный партизан швырнул в карателей две гранаты и, воспользовавшись замешательством, огородами пытался скрыться. Во время погони одна из пуль настигла Мурзинова. Тяжело раненный в ногу, он подорвал себя последней гранатой. Полицаи схватили его отца, мать, жену и пятнадцатилетнюю сестру.

Жена погибшего коммуниста, вновь оказавшись в тюрьме, стала помощником доктора Незымаева. Еще находясь в больнице, она догадывалась, что он ведет тайную борьбу с оккупантами. Через знакомых лиц, которых на время направляли из тюрьмы на разные работы в поселок, она передавала Павлу Гавриловичу все интересующие его сведения.

Для подпольщиков весьма любопытным оказалось сообщение из тюрьмы о некоем Петре Акимовиче Калинкине, жителе деревни Пигарево, бывшем старшем политруке Красной Армии. Он давно был близко знаком с Ильей Шавыкиным, назвавшим себя тоже окруженцем, встречался с ним в доме бывшего председателя сельсовета и командира истребительного батальона коммуниста Моисея Андреевича Тикунова. Илью Шавыкина гестапо арестовало вместе с Калинкиным, однако вскоре Илью освободили, и он неожиданно оказался на посту начальника штаба полицейского полка, а затем начальником штаба карательной бригады РОНА.

Сразу же возник вопрос, нельзя ли воспользоваться давней связью Петра Калинкина с Шавыкиным в целях разведки. Вызывало недоумение, почему Шавыкин, обладая большой властью, не выручает Калинкина из фашистского застенка?

Подпольщики стали наводить справки о Калинкине, которого хорошо знали жители деревни Пигарево. Знала его и медсестра больницы Анна Алексеевна Борисова. Некогда их семьи были соседями. Знал его и подпольщик Петр Тикунов. Калинкин закончил Тульское оружейно-техническое и Смоленское военно-политическое училища, заочно учился в Военно-политической академии имени Ленина. В первые дни войны его направили политруком роты в 425-й стрелковый полк под Могилев. Город оборонялся стойко, но силы оказались неравными. Под ударами немецких танков остатки полка были рассеяны и попали в окружение. Политрук пытался перейти линию фронта, но, контуженный и раненный, был пленен и попал в Рославльский лагерь для советских военнопленных. Из лагеря бежал и пересек линию фронта в районе Унечи. Вскоре его назначили инструктором политотдела в 507-й стрелковый полк 3-й армии Брянского фронта. В это время гитлеровцы захватили Орел и вели наступление на Брянск. После ожесточенных боев и больших потерь полк направили на пополнение и переформирование в тыл, но в пути он попал в окружение.

Разрозненные группы советских воинов пытались с боями прорваться через родные Калинкину с детства места: Локоть — Комаричи — Навля, однако прорыв не удался. Окруженцы разошлись по окрестным деревням, надеясь укрыться временно у местных колхозников, чтобы при первой возможности перейти линию фронта или присоединиться к партизанам. Так Калинкин оказался в своей деревне Пигарево, откуда перебрался в село Бочарово, где рассчитывал с помощью Моисея Андреевича Тикунова и своего школьного товарища Петра Тикунова связаться с подпольем или вступить в партизанский отряд. Там же судьба столкнула его с бывшим соучеником Ильей Шавыкиным.

Петр Акимович Калинкин представлял для комаричских подпольщиков интерес и тем, что сравнительно неплохо владел немецким языком. Кроме Незымаева этот язык никто из них не знал. Стало известно, что еще до ареста он переводил с русского на немецкий советские листовки, которые сбрасывались с самолетов в стан врага, в том числе с текстом доклада И. В. Сталина на торжественном заседании в честь 24-й годовщины Октября 6 ноября 1941 года. Сигналы из тюремного застенка свидетельствовали также о том, что Петр Калинкин отказывается принимать пищу, страдает кровохарканьем и добивается встречи с врачами.

Наступил удачный повод для личного свидания Павла Гавриловича с больным. Однажды незнакомый полицейский офицер вывел его за ворота тюрьмы и сопроводил в больницу. Когда врач и больной остались наедине, Незымаев сказал:

— Если вам не помог ваш недавний приятель Илья Шавыкин, то и голодовка не поможет. Я дам лекарства, которые облегчат ваши страдания, но при условии прекращения «голодного бунта». Умереть вы всегда успеете, но лучше умереть в бою. Ваше освобождение не за горами. Об этом я уже договорился с властями. Поскольку вы по специальности оружейник, то поступите оружейным мастером в полицейский гарнизон. Это тоже оговорено. Кстати, расскажите о Шавыкине. У меня не было случая познакомиться с этим человеком, занявшим столь высокий пост в округе.

Павел, разумеется, уже знал, что представляет собой этот субъект, но его интересовали взаимоотношения между ними.

Петр Калинкин помнил Павла Незымаева еще учеником Комаричской железнодорожной школы, знал его родителей. В юности был знаком с сестрой Павла Надей, которая была председателем учкома и заводилой всех пионерских дел в школе. Поэтому повел разговор откровенно и остро.

— Илья Шавыкин — карьерист и ренегат. Его внезапное появление на родине в Бочарове еще требует выяснения. Когда мы встретились, он сочувственно говорил о бедах России, переживал неудачи на фронтах, горечь отступления. Советовался, как сколотить подпольную группу или перебраться к партизанам, тайком слушал радиопередачи из Москвы и даже начал записывать сводки Совинформбюро. Однако, когда фашисты подходили к столице, его активность заметно сникла, в разговорах появились пораженческие настроения. Узнав в середине декабря о разгроме гитлеровских войск под Москвой, он снова заинтересовался возможностью пробиться в партизанский отряд. Но говорил об этом без энтузиазма, как-то отрешенно. Находясь в тюрьме, я долго размышлял о его странном и двурушническом поведении. Вероятно, подумал я, он сознательно переметнулся к тем, кто поверил вражеским домыслам о неизбежном поражении Советского Союза.

— Ну, это еще неизвестно, — произнес Павел Гаврилович. — Поживем — увидим.

На том и разошлись.

Через некоторое время незымаевцы узнали, что до ареста Петр Калинкин поддерживал связи с подпольщиками Пигаревского и Глядинского сельсоветов, которые действовали еще изолированно, помогал патриотической группе, возглавляемой коммунисткой Василисой Павловной Юшиной, изготовлять листовки, добывал взрывчатку. На допросах держался стойко, никого не выдал. А после освобождения из тюрьмы, как и было договорено, поступил оружейным мастером на склад при районной управе. Утаивал от немцев оружие, снаряды и по заданию своего прямого начальника Фандющенкова прятал их в тайнике. Узнав, что в роще бывшего Маринского совхоза наши отступающие части оставили 25 ящиков тола, сообщил об этом Павлу Васильевичу, который велел закопать их в глубокий снег, чтобы не достались оккупантам. Калинкин, которого еще проверяли подпольщики, не был ими включен в организацию, не знал о существовании военной секции, но охотно выполнял отдельные поручения, подписывая свои донесения псевдонимами Бочаров и Скобелев. В 1943 году он привел к партизанам группу военнослужащих 2-го полицейского полка, которые повернули оружие против оккупантов. Сражался в партизанском отряде имени Александра Невского на территории Витебской области. После разгрома гитлеровцев в Белоруссии вновь был мобилизован в Красную Армию, участвовал в боях в Восточной Пруссии. За месяц до окончания войны был тяжело ранен на Земландском полуострове, под Кенигсбергом, и демобилизован. Имеет боевые награды.

Я долго искал Калинкина, наконец поиск увенчался успехом и привел меня в Казахстан, где много лет Петр работал после войны. Сейчас он на пенсии, живет в городе Рудный Кустанайской области, занимается садоводством, воспитывает внуков, а в редкие свободные часы пишет воспоминания о минувшей войне и судьбах однополчан.

ВЫЗОВ В «ВИДДЕР»

Однажды в красивой деревушке Слободка, что в трех километрах от большого села Лопандина, где находится старейший сахарный завод, появился незнакомый человек. Раненный в ногу и руку, он отлеживался в избе колхозников Никишиных. И только им было известно, что незнакомец — бывший советский лейтенант и однополчанин их сына Кости. В боях под Воронежем лейтенант был ранен, не мог передвигаться, и его неизбежно ожидал плен. Однако Константин Никишин, верный воинскому братству, не оставил в беде товарища по оружию. Зная, что плен у фашистов означал медленную мучительную смерть, он решил во что бы то ни стало спасти однополчанина.

По оврагам и полям, хоронясь днем в копнах соломы и заброшенных полусгоревших сараях и овинах, Никишин пронес его на своих плечах до курских лесов. С наступлением осени они добрались до какой-то глухой деревушки под Брянском, где раненому тайно была оказана помощь. Зная с детства здешние леса, Костя, рискуя жизнью, протащил однополчанина по нехоженым тропам и определил в доме родителей.

Имя и фамилия его — Алексей Кытчин — не были известны в здешних краях. Лаской и вниманием, делясь с ним последним куском хлеба и крынкой молока, отпаивая настоем лечебных трав, мать и отец Никишины поставили больного на ноги. А он рассказал, что происходит из поморских рыбаков, жил до войны в районе Холмогор, на родине великого русского ученого Михаила Васильевича Ломоносова, чем весьма гордился. Рано потерял родителей, воспитывался в детдоме. Когда повзрослел, пошел валить лес в Карелии и Архангельской области, затем был призван в армию, учился в военном училище, откуда был направлен на фронт.

«Вы спасли меня, стали родными, словно отец и мать, — говорил он Никишиным. — Зовите меня просто Леней или Лешей, как меня звали дома. Останусь жив, век не забуду ни вас, ни друга Костю».

Константин Никишин и Алексей Кытчин служили в разных батальонах, держали оборону на разных участках фронтовой полосы, не были близко знакомы, но знали друг о друге по полку и дивизии. Никишин не мог видеть, как был ранен в бою однополчанин. Однажды, уже находясь в Слободке, Костя тайно привез Кытчина к доктору Незымаеву. После внимательного осмотра пулевых ранений Кытчина Павел Гаврилович засомневался: не самострел ли это? Но, доверяя рассказу и искренности Никишина, отбросил подозрения и уложил раненого в больницу на долечивание.