Этика Спинозы как метафизика морали

2.16.1. О силе и праве природы

В контексте представления законов природы раскрывается еще одна сторона натурализма Спинозы. Способность, или мощь природы (potentia), о которой идет речь, определяется Спинозой как сила (vis) природы, благодаря которой вещь существует и действует, т. е. стремится пребывать в своем существовании. Мы уже отмечали, что для него это стремление составляет подлинное основание добродетели. Кроме того, Спиноза наделяет это понятие еще и юридическим смыслом, когда говорит о праве природы (Политический трактат, II 3–4). При этом он утверждает, что каждая естественная вещь имеет от природы столько права, сколько имеет потенции для существования и действия. А эта мощь (потенция) природы есть сама мощь (potentia) Бога, который действует совершенно свободно. Все, совершаемое человеком, совершается исключительно на основании естественного права, или права природы. С точки зрения Спинозы, все, что совершает каждый человек, он осуществляет по высшему праву природы и имеет столько прав на совершение своих действий, сколько мощи ему даровано. В отличие от Бога, который имеет право на всё, право человека на совершение каких-либо действий ограничивается только пределами возможностей его природы. Тогда выходит, что все действия, совершаемые человеком, свободны (по определению свободы), но различаются только мерой свободы, поскольку соизмеряются с пределами мощи человека, или границами его природных сил (возможностей). А поскольку добродетель (virtus) есть способность (potentia) человека производить то, что может быть понято из одних только законов его природы (Этика IV Определ. 8), отсюда можно заключить, что всякий человек добродетелен, но степень его добродетели определена границами его естественных возможностей.

Натурализация духовных (моральных) аспектов человеческой природы приводит Спинозу к выводу, согласно которому «невежда и немощный духом не более обязаны по естественному праву разумно устроить жизнь, чем больной обязан быть здоровым» (Политический трактат, II 18). Но тогда возникает вопрос о том, по какому праву невежда и немощный духом (образ морально ущербного субъекта) обязан разумно устраивать свою жизнь? Тем более что любой его выбор – быть ему нравственно совершенным или оставаться в своем первоначальном состоянии – будет вполне легитимным по праву заложенной в нем природы. Как полагает Спиноза, ответ заключается в том, что всякий человек, независимо от своего наличного статуса, естественным образом стремится к изначально заложенному в нем благу. Благо для всякой вещи – сохранять свое бытие и стремиться к этому. Для человека это не в последнюю очередь означает желание быть существом разумным, т. е. добродетельным, также как для больного естественно желать быть здоровым. В любом случае, в значимой для Спинозы иерархии благ, существующей в универсуме, норма не только превосходит патологию (здоровье лучше болезни, добродетель предпочтительней порока, т. е. немощности), но и составляет высшую цель и предмет стремлений всякого живого существа (telos, или благо) (подробнее об этом см. в разделе «Каузальный порядок и моральная телеология»).

Хотя традиционная моралистика, составляя диагноз морального состояния человеческого рода или отдельного субъекта, также нередко прибегала к медицинской терминологии (здоровье и болезнь, норма и патология), у Спинозы такого рода аналогия между нравственными качествами и телесной кондицией обретает характер тождества. В этом случае общую субстанциальную основу и тех и других составляет Природа как таковая. Правда, строго говоря, в доктрине Спинозы связь души (ума) и тела строится, скорее, на отношениях корреляции, основанных, с одной стороны, на взаимной независимости и, с другой стороны, на полной изоморфности порядка и связи идей с порядком и связью вещей.

В каждом существе, и в человеке в том числе, заложена способность к самореализации, т. е. актуализации его природных задатков. Это и есть то, что можно определить как добродетель (virtus), или метафизическую мощь (силу) отдельного индивидуума (термин virtus, как мы знаем, является производным от слова vir и обозначает воинскую доблесть). Добродетель совпадает с границами естественных возможностей всякого существа. Эти возможности распределяются неравномерно и в определенной градации, поэтому недостаток природной силы того или иного индивидуума можно определить как проявление некоторого бессилия (немощности – impotentia) человека в реализации его естественного предназначения как разумного существа. «Бессилие» природных сил того или иного индивидуума выражается в том, что человек отдает себя на произвол вещей, существующих вне него, и определяется ими к действиям (Этика, IV 37 схол. 1). В этом случае он как бы отказывает себе в полной реализации своих разумных начал, подчиняясь силе воображения и создавая иллюзорные образы вещей, не связанные с их природой. Спиноза не раз подчеркивал, что ложные идеи не содержат в себе ничего положительного и потому ложность наших представлений о действительном порядке вещей состоит только в недостатке (privatio) адекватного познания. Соответственно, эту ограниченность наших природных сил мы можем рассматривать как некоторый порок — отсутствие полноты, или недостаток данной индивидуальной природы в сравнении с ее нормой. Традиционный латинский термин vitium, обозначающий, в том числе, и моральный порок, Спиноза практически не использует. Очевидно, что осуществляемая в данном случае Спинозой натурализация человеческих возможностей (отождествление их с природными свойствами) имеет тенденцию к стиранию собственно этических начал в человеческой жизни, поскольку сама добродетель обретает у него естественные черты стремления (conatus) индивидуума сохранять свою природу (наличное бытие, или существование).

2.16.2. Естественное право человека

При этом естественная мощь, или право людей, определяется не разумом (ведь далеко не все люди следуют требованиям разума), а тем влечением, которое побуждает их к действию. Это влечение не является в полной мере разумным, поскольку складывается на основании адекватных и неадекватных идей (III 9). Спиноза называет такие желания страстями (passiones). Самое интересное состоит в том, что, как оказывается, совокупная мощь природы, о которой шла речь, не предполагает различия между желаниями, возникающими из разума, и желаниями, возникающими на неразумных основаниях. Как полагает Спиноза, и те и другие виды желания (активные и пассивные, возникающие как из идей адекватных, так и из неадекватных) не различаются между собой, поскольку все они «суть действия природы и выражают ту естественную силу, с которой человек стремится утвердиться (упорствовать – perseverare) в своем бытии» (Политический трактат, II 5). В этом смысле, что бы ни совершал человек, он действует исключительно по законам и правилам природы, т. е. по естественному праву. «Политический трактат» Спинозы в разделе о праве природы как бы дополняет и уточняет некоторые идеи из его «Этики», изложенные им в схолии 2 к теореме 37 ч. IV, где он различает естественное и гражданское состояния человека.

Если всё, что человек совершает по законам своей природы, осуществляется им по высшему праву Природы как таковой, то отсюда следует, что все эти действия, совершаемые им, вполне оправданны на основании тех предельных полномочий, которыми эта Природа обладает. В таком случае именно Природа становится правомочным субъектом любых казусов из моральной практики человеческого индивидуума. Природа – эта одна из ипостасей Бога и субстанции у Спинозы. Она наделяет человека его индивидуальным бытием (существованием), стремление к сохранению которого составляет основание добродетели, присущей человеку как модусу субстанции. Между тем, как свидетельствует контекст «Этики» и «Политического трактата» Спинозы, сама первичная ткань природного субстрата, или субстанции, оказывается невосприимчивой к различениям добра и зла. Эти моральные универсалии в своем прямом выражении, т. е. в тех случаях, когда мы отвлекаемся от объективной метафизической иерархии бытия, характеризуют не саму природу вещей, а только определенные типы человеческих представлений о действительности. Проще говоря, добро и зло представляют собой всего лишь неадекватные идеи, или аффекты человеческого ума. Весьма характерно, что Спиноза еще в большей степени дезавуирует реальный (природный) смысл этих важнейших категорий морального сознания, когда связывает их появление с иллюзорными притязаниями людей на обладание свободной волей (см. об этом в Прибавлении к ч. I «Этики»).

2.16.3. Природные и метафизические начала морали

Отсюда можно сделать еще более радикальные выводы по вопросу о соотношении идеи природы и нравственных начал у Спинозы. Как он полагает, моральные понятия, к которым люди чаще всего обращаются в практике своей жизни, производны от своих природных оснований, поскольку являются следствием «обычного порядка природы» и приватного статуса каждого человеческого индивидуума как модуса субстанции. Эти обстоятельства нашей жизни способствуют формированию в человеческом уме множества неадекватных идей, или аффектов – добра и зла, похвального и постыдного, греха и заслуги. Как мы знаем, для автора «Этики» все перечисленные моральные понятия составляют только «различные способы воображения и показывают не природу какой-либо вещи, а лишь состояние способности воображения» (I Прибавление). То есть к самой природе вещей они прямого отношения не имеют, в частности потому, что «в естественном состоянии нет ничего, что можно было бы назвать справедливым или несправедливым» (IV 37 схол. 2). Таким образом, если речь идет о натурализме, то натурализм Спинозы говорит против этики Спинозы или же он безразличен к ней. Природа (Бог или субстанция) у Спинозы не содержит в себе моральных различений. Еще стоическая этика показала, что природный субстрат универсума, служащий моделью для морального сознания, может быть индифферентным (adiaphoron) по отношению к тем моральным определениям, или нравственным ценностям, которые люди формируют на его основе35. Для осуществления своей моделирующей функции, определяющей моральную практику человека, этому первоначальному образцу нравственной жизни достаточно обладать приоритетом совершенства относительно морального субъекта, и это совершенство может быть разного рода – метафизическое превосходство, первичность в порядке причин, логическая основательность и др.

Для этики Спинозы важнейшим свойством субстанции, определяющим характер ее отношений к производимым ею модусам, является способность субстанции быть причиной самой себя (I Определ. 1), не нуждаться для представления самой себя в другой вещи (I Определен. 3), существовать в силу необходимости собственной природы и определяться к действию только самой собой (I Определен. 7). Все эти свойства можно выразить одним словом – свобода (libertas). Таким образом, этически значимым для морального субъекта моделирующим признаком субстанции оказывается ее свобода, которая и выступает как высшая цель нравственной деятельности человека, совершенное состояние его природы, или как его высшее Благо. Абсолютная свобода субстанции отображается в высшей форме нравственного достоинства, достижимой для человека, – в человеческой свободе (libertas humana), о которой Спиноза говорит в Предисловии к ч. V «Этики», «предмет которой составляет способ, или путь, ведущий к свободе»36. В наибольшей мере она воплощается у него в идеальном образе свободного человека (liber homo), который совпадает с понятием мудреца (vir sapiens) (IV 67–73).

Для Спинозы здесь важно то, что природный субстрат, Бог, или субстанция, мыслится как своего рода высший критерий или эталон нравственного бытия для всех производных из него частных сущностей (модусов), поскольку Природа, в первую очередь, выступает у него в качестве онтологического основания и экзистенциальной опоры их индивидуального бытия. Ведь сила, с которой каждая вещь стремится утвердить свое частное существование, представляет собой часть божественной мощи, которая поддерживает всю субстанциальную архитектонику спинозовской «Этики». Вполне допустимо, что в этом случае, как и во многих других, этическому различению жизненной сферы, осуществляемому понятиями морали, предшествовало первичное, более значимое разделение метафизического пространства на два уровня, представляющих разную меру совершенства или интенсивности его бытия – природу порождающую и природу порожденную. Вспомним, что даже Аристотель не включил в число первичных категориальных определений сущего ни одного этического концепта – моральная дистрибуция действительности была для него вторичной. Может быть, для самого Спинозы, как и для той тысячелетней классической традиции, на которую он опирался, основанием для построения этической топологии служила именно бытийная иерархия совершенств, предполагающая, что субстанция обладает приоритетом над ее модусами, сущность – над существованием, умопостигаемое бытие – над эмпирическим. Очевидно, что для него метафизическая градация (иерархия) сущих, реализованная в пределах субстанциального универсума, заключала в себе несомненный ценностный смысл, но не содержала в себе отчетливых этических коннотаций, тем более что сама субстанция по своим первичным определениям оказывалась за пределами добра и зла. Видимо, граница между моральным и внеморальным (сверхморальным) в универсуме Спинозы проходила по линии, отделяющей natura naturata от natura naturans, другими словами, модусы от субстанции. Эта первичная метафизическая иерархия и конструировала само этическое пространство, опираясь на указанные выше приоритеты, где субстанция предшествует модусам, а сущность – существованию и т. д.

Если всякий раз обнаруживается, что первичная субстанциальная ткань универсума оказывается нечувствительной к моральным различениям, то мы вправе задаться вопросом о том, когда же происходит таинство пресуществления его метафизического субстрата в моральную природу, открывающуюся нам в нашем человеческом опыте. Возможно, это случается в тот момент, когда высшие начала бытия становятся для нас носителями Блага, т. е. превращаются в цель моральных стремлений нравственного субъекта, тем более что в самом объективном порядке универсума они обладают высшими ценностными приоритетами37. Но в системе мира у Спинозы такое превращение возможно только в том случае, если каузальный порядок, связывающий универсум цепью детерминаций, имеющих однонаправленный характер (сверху вниз, или от причины к следствию), претерпевает смысловую инверсию и обретает вектор движения, противоположный первоначальному. Перефразируя Гераклита, можно сказать, что в этот момент путь вниз (движение от субстанции к модусам, от причины к следствию или от посылки к заключению) становится путем вверх — модус хочет уподобиться субстанции, следствие устремляется к своей причине, а заключение тяготеет к посылке. Это означает, что человек исполняется моральной решимости и совершает нравственное деяние. В этом смысле моральная интенция человеческого ума повторяет путь древней мудрости, ищущей основ бытия, а он противоположен обычному (каузальному) порядку природы и идет против естественного потока событий, поскольку направлен к истокам (в разделе «Каузальный порядок и телеология природы» мы обозначили его как движение «вверх по лестнице, ведущей вниз»).

Кроме того, моральная диспозиция сознания предполагает имитацию объективно существующих совершенств. Модус всегда по мере своих сил не только выражает природу субстанции, но и воспроизводит (отображает) образ субстанции, поскольку она служит для него высшей мерой совершенства, или высшим Благом. При этом Благо (субстанция, или Бог) само по себе, или, как говорит Спиноза, по своей природе, моральными качествами не обладает и в них не нуждается. Ведь, как мы знаем, всякое моральное притязание – это выражение некоторого стремления единичного модуса субстанции (человека) к сохранению или поддержанию своего бытия собственными силами, точнее, той силой, которой он наделен как часть субстанции. Индивидуальное существование человека лишено собственных источников бытия, поскольку его сущность не совпадает с его существованием. Он питается от Бога, субстанции или природы и зависим от них. Указанный характер отношений между модусом и субстанцией выражается у Спинозы в терминах каузальной, или метафизической зависимости – «всё, что есть, пребывает (sunt) или в самом себе, или в чем-либо ином» (I 4), т. е. е действительности (realiter I 15 схол.) мы имеем дело только с субстанцией, ее атрибутами и ее состояниями (модусами), при этом последние, как мы знаем, обладают относительным (modaliter) бытием. Субстанция наделена бытийной полнотой и самодовлением, поэтому она ни в чем не нуждается (существует в самой себе – in se), модус же нуждается для существования в ином источнике своего бытия как своей причине (он существует в ином – in alio). Таким образом, моральное начало, которое Спиноза связывает со стремлением всякого модуса пребывать в своем бытии (сохранять свое бытие), выражает разные потребности человека: метафизическую (стремление быть), логическую (иметь основание для своего бытия) и каузальную (опираться на определенную причину). А такого рода стремление есть проявление некоторой нужды и несовершенства человека или его природы. И если субстанция у Спинозы представляет собой первичное и незыблемое основание всего бытия в целом (это его fundamentum inconcussum, но укорененный в объективной субстанциальной сущности), то высший интерес человеческого субъекта заключается в поиске незыблемых оснований для своего индивидуального бытия. То есть применительно к человеку фундаментальная метафизическая мотивация всего сущего обретает качества субъективности и рациональности, а также включается в контекст моральной прагматики. В этом смысле субстанция существует не только как образ высшего рода бытия, но и как надежное основание для осуществления естественного стремления морального субъекта к своему онтологическому совершенству, выраженному в понятии свободы.

Нас не должно смущать употребление термина «естественный» для обозначения характера первичного влечения, определяющего поведение морального субъекта. Во-первых, как мы уже говорили, в метафизике Спинозы субстанция мыслится как первоначало и основание бытия (всё существует в ней и происходит из нее), и все виды стремлений любого рода сущего в субстанциальном пространстве, в том числе и человеческого субъекта, будут выражать действие (энергию) самой субстанции. В силу однозначности определений субстанции и природы у Спинозы все модификации в модальной сфере могут быть обозначены как изменения в природе самой субстанции, поэтому они будут субстанциальными и естественными (конечно, их натурализм должен восприниматься с учетом того или иного контекстуального оператора).

Во-вторых, моральный образец, или, другими словами, нравственная норма человеческого бытия неотделима от метафизического пространства универсума. Она представляет собой часть субстанциального порядка или фрагмент его естественного устройства, абстрагированный от него и получающий абсолютный смысл. Вопреки критическим замечаниям Д.Э. Мура в адрес этических доктрин, провозглашающих необходимость поиска метафизических оснований при формировании фундаментальных принципов своей моральной теории (Мур объединяет их под названием «метафизическая этика», включая сюда и этику Спинозы)38, моральное добро у Спинозы обладает вполне естественной природой и представляет собой естественное свойство существующего порядка вещей. Моральное отношение у Спинозы конституируется на основании отнесения модуса к субстанции как к первоначалу, наделяющему его бытием и моделирующему сам способ его существования. Субстанция выступает как нормативная модель бытия для всех ее производных, и это выражается прежде всего в ее практической автономии, т. е. в ее свободе. Вместе с тем метафизическое превосходство (первенство) субстанции над модусами как ее частными состояниями (modi) можно выразить в понятии долженствования. Долженствование обозначает не только следование чему-то, составляющему модель (норму) морального существования, но включает в себя определенную телеологию как ориентированность копии на оригинал в стремлении отображать его или воспроизводить его образ. Более того, как мы знаем, метафизическая добродетель вещи, или ее virtus, позволяет мыслить устремленность всякой вещи к своему совершенству не только в моральных, но и, прежде всего, в экзистенциальных терминах – как ее объективное стремление к сохранению своего существования. Такого рода имманентная телеология каждого отдельного модуса субстанции не устраняет иерархии сущих по степени их бытийного совершенства.

В этом смысле человек как модус субстанции обречен на подражание своему первичному метафизическому образцу (можно рассматривать это как бремя его бытия или как его легчайшую ношу). У него нет необходимости в поиске цели для актуализации своего нравственного побуждения, поскольку для Спинозы эта цель предстает перед ним в образе универсума, который видится ему совершенным и единственным. Правда, этот привычный субстанциальный порядок вещей, как мы уже отмечали, претерпевает в моральном сознании человека значимые превращения. Оставаясь частью естественного устройства космоса, человек как нравственный субъект остраняется и становится иным, моральным, можно сказать, неестественным его элементом, поскольку радикально изменяет вектор своих устремлений, хотя и в этом случае он остается вписанным в существующую номенклатуру отношений субстанция / модус. Учитывая тотальное господство в универсуме Спинозы каузального порядка, предполагающего отсутствие целевых причин и, соответственно, утверждающего примат механической причинности, моральная диспозиция сознания, устремленного к некой цели, которая видится ему как высшее благо, будет выглядеть как нечто, по меньшей мере «остранненное», или необычное. В этом определении неизбежно воспроизводится первичный смысл «странности», утраченный в более известном термине «остранение», хотя последний и добавляет к слову новый смысл – взгляд со стороны, невключенность в «обычный» порядок природы и отчуждение от его принудительной зависимости. Остраненный (l’etranger у А. Камю) в действительности зависит только от себя, как субстанция у Спинозы, или включен в иной порядок причин, как ноуменальный субъект у Канта, а потому он свободен39.

2.16.4. Два состояния человеческого рода

Возвращаясь к рассуждениям Спинозы о праве природы, или естественном праве, содержащимся в «Политическом трактате», можно сказать (и это важно для понимания некоторых особенностей натуралистической методологии Спинозы), что эти мысли продолжают, развивают и уточняют многие значимые положения его моральной философии, которые не нашли своего развернутого выражения в тексте «Этики».

Все то, чем каждый человек определяется к действию, можно отнести к мощи природы, часть которой составляют способности самого человека. С этой точки зрения Спиноза не видит никакой разницы между желаниями, возникающими из разума, и желаниями, имеющими своей причиной аффекты, – и в том и другом случае в людях проявляется первичное стремление к самосохранению. Это естественная сила, с которой человек стремится утвердиться в своем бытии, и с ней человек действует по естественному праву. Здесь Спиноза приходит к удивительному по своей откровенности выводу, согласно которому право или строй природы, под которым все люди рождаются и большею частью живут, не запрещает ничего, кроме того, чего никто не хочет и никто не может (Политический трактат, II 8). При этом Спиноза все-таки оговаривается, что это первичное и всеобщее право природы относится ко всем людям только в силу того, что они рождаются под ним и большею частью под ним живут. Возможно, он имеет в виду то, что все люди – от рождения до достижения ими разумного состояния – невольно подчиняются общему устроению природного бытия, не выделяясь из него. Но в дальнейшем не все люди, а только большая часть из них остается в таком «естественном», мы бы сказали, первобытном, состоянии. Лучшая же часть человечества, живущая по руководству разума, выходит из сферы действия общего закона природы и утверждает свои права. По каким же законам живет эта разумная часть человечества? Спиноза разделяет сферу природы на две неравные части – царство всеобщей природы, где всё совершается по высшему праву природы и на основе ее совокупной мощи, и человеческое царство, где превалируют интересы людей, основанные на принципах человеческого разума.

В первом царстве, где каждый человек как природное существо «имеет столько права, сколько мощи», только мера природных способностей составляет единственное различие между людьми. И мудрец, и невежда, чего бы они ни добивались и что бы ни делали, совершают это по высшему праву природы. И в этом смысле все их деяния могут быть оправданы по этому праву. Здесь нет ни преступления, ни греха, ни воздаяния. Именно в этой, первоначальной форме жизни, которую вряд ли можно считать человеческой, людям ничего не запрещается, кроме того, чего никто из них не хочет или не может. Здесь, по-видимому, могло бы действовать правило Телемской обители из романа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», которое звучит как «Делай, что хочешь!». Единственное препятствие для реализации естественных стремлений у этих адептов естественного права – это пределы дарованных им природой сил (возможностей). В редакции Спинозы это могло бы означать – «Делай, что сможешь!». Если бы люди во всем руководствовались разумными началами, такой способ существования был бы совершенным со всех точек зрения. Однако в этом естественном состоянии люди, как оказывается, не могут жить в соответствии с предписаниями разума и попадают во власть аффектов. Сразу обнаруживается слабость и ограниченность их своенравной природы, они начинают притеснять друг друга и испытывать взаимный страх. Эту эпоху в истории человечества Гоббс обозначил как «войну всех против всех». Чтобы обороняться от врагов и обеспечивать свои земные интересы, люди начинают объединяться. На этом основании человек и становится животным общественным. Появляется государство, люди поступаются своим естественным правом и заменяют его новыми правовыми нормами, в соответствии с которыми уже живет социальный человек. Он обретает гражданский статус (status civilis). Именно здесь обретают смысл все перечисленные выше моральные и правовые понятия, которые создаются людьми, обладают вторичной природой и, с точки зрения Спинозы, лишены естественной основы (Этика, IV 37 схол. 2).

Это и есть второе, гражданское состояние человечества, где определяющей становится специфическая социальная природа человека (status civilis в противоположность status naturalis), составляющая часть всеобщей природы. Мысли о социальной природе человека, идея его гражданского состояния, отличающегося от естественного положения человека, существенно ограничивают сферу применения Спинозой натуралистического инструментария, о котором он говорит в Предисловии к ч. III «Этики». Здесь Спиноза, как мы знаем, настаивает на универсальности и единстве законов и правил природы, в частности правил геометрического вывода, которые он рекомендует применять также и при исследовании происхождения человеческих аффектов. Даже если гражданское состояние человека понимается им только как часть общего природного бытия или же выводится из него, тем не менее нарисованная Спинозой картина социальной жизни представляет нам уже другую природу человека, отличающуюся от естественной. В этом случае в само понятие природы у Спинозы нужно будет вносить различительный смысл, обозначающий разные типы естественных явлений, и, соответственно, потребуются особые приемы анализа явлений человеческой жизни, не вписывающиеся в предлагаемую им натуралистическую модель40.

Для начала из природного монолита следует выделить социальный сегмент, обладающий собственными отличительными признаками, тем более что сам Спиноза не имеет ничего против обозначения человека как животного общественного (Политический трактат, II 15). Необходимость такого различения, вносящего существенные коррективы в близкий Спинозе натуралистический подход, диктуется естественным своеобразием каждого из выделенных им элементов Природы – всеобщей природы и природы человеческой. Каждая из них отличается своими неповторимыми качествами и ни одна не может быть редуцирована к другой. Несмотря на то что Спиноза подчеркивает производность человеческих законов от общих природных правил (от норм естественного права – Политический трактат, II 5), очевидно, что человеческая природа (гражданское состояние человека) отчуждается от всеобщей и сама становится основанием для формирования соответствующих ей нравственных установлений. Спиноза не просто говорит о различии в нормах естественного права и государственных законов, но обнаруживает и несоразмерность друг другу декларируемых ими стандартов моральной жизни. Каждый из них судит о другом на основании собственной системы ценностей, что приводит к взаимной аберрации оценок. Для человеческого рассудка многое в природе представляется смешным, нелепым или дурным, но это происходит по причине недостатка наших представлений о порядке и связи всей природы. Данный тезис Спинозы представляет собой явный парафраз теоремы 7 ч. II его «Этики», где речь идет о тождестве порядка и последовательности идей порядку и последовательности вещей. Эти два типа модусов составляют основание структуры универсума и свидетельствуют о разумном устройстве мира, поскольку именно в них эмпирически манифестирует себя необходимость божественной природы.

На этом строится теодицея Спинозы, согласно которой «то, что разум объявляет злом, есть зло не в отношении порядка и законов всеобщей природы, но лишь в отношении законов одной нашей природы» (Политический трактат, II 8). Спиноза высказывает здесь вполне традиционную мысль о том, что представление о наличии зла в естественном порядке бытия связано с частным взглядом отдельного индивидуума на мир и говорит всего лишь об ограниченности человеческого разума, неспособного увидеть всю полноту природных совершенств.

В то же время очевидно, что в естественном состоянии человек пребывает в иллегальном и енеморальном (с точки зрения гражданских законов и моральных норм) жизненном пространстве, где не существует ни преступления, ни наказания за него, где нет ни греха, ни раскаяния. В сфере приложения естественного права человек устанавливает границы добра и зла по собственному усмотрению, и при этом, как утверждает Спиноза, «естественное право не запрещает решительно ничего, кроме того, чего никто не может» (там же, II 18). Ясно, что тот запрет, о котором идет речь, не кодифицирован как правовая норма, а обозначает меру естественных человеческих возможностей – «ибо каждый человек имеет столько права, сколько мощи (potentia)». Другими словами, в таком состоянии человек может делать все, на что он способен. С морально-правовой точки зрения это означает торжество своеволия. Как замечает сам Спиноза, с таким положением вещей можно было бы согласиться уже в силу того, что при нем отчетливо проявляют себя природные задатки человеческого индивидуума, если бы не одно обстоятельство – они лишены разумности. Оказывается, что гражданское состояние человека, при котором люди сами создают искусственные ограничения для своей естественной природы, обладает несомненным – моральным и правовым – приоритетом перед его первичной природной основой. В этом случае происходит своеобразное расщепление исконного концепта Природы на две несоразмерные друг другу формы человеческого существования – внеморальное и моральное. В таком случае моральным субъектом в полном смысле слова мы можем назвать только социального субъекта, а тогда моральное состояние человека будет совпадать с его гражданским статусом.

Это лишний раз заставляет нас усомниться в универсализме натуралистического подхода Спинозы к исследованию природы человеческих аффектов. Очевидно, что заявленный Спинозой в Предисловии к ч. III его «Этики» натуралистический (естественный) метод анализа феноменов человеческой жизни оказывается вполне адекватным своему предмету только применительно к реальностям, характеризующим естественное, а не гражданское состояние человеческого общества и отдельного человеческого субъекта. Можно согласиться с ним в том, что человеческие аффекты и различные формы человеческого существования, составляющие важнейший предмет его этической доктрины, не могут лежать за пределами природы и подчиняются ее могуществу. Действительно, они вытекают из определенных причин естественного порядка или из универсальных законов и правил Природы. В то же время, пытаясь распространить натуралистический подход на всю сферу моральной жизни человека и предполагая при этом, что все ее составляющие являются продуктами природы или выводимы из нее, мы попадаем в сложную ситуацию.

Как мы уже заметили, традиционной противоположности добродетели (virtus) и порока (vitium) Спиноза предпочитает оппозицию добродетели (virtus) и немощности (бессилия – impotentia). Добродетель для него представляет меру способности человека сохранять свое бытие и, соответственно, обозначает некий метафизический дар, или природную силу (мощь – potentia), заложенную в человеке. Таким образом, бинарная оппозиция двух фундаментальных категорий морального бытия – добродетели и порока – находит свое более точное выражение в терминах силы и бессилия (potentia / impotentia), имеющих прямое отношение к онтологической сфере, ведь речь идет о бытии и способности нравственного человека его сохранять. Точнее, Спиноза говорит о специфическом бытии человека – его разумности и, соответственно, он видит исключительную добродетель человека в его способности сохранять свое разумное бытие, даже упорствовать (perseverare) в нем. Кроме того, добродетель как мощь, или сила (vis), характеризует меру человеческой свободы. Свободным же Спиноза называет человека, который обладает естественной способностью к сохранению своего бытия, то есть «властен существовать и действовать согласно законам человеческой природы» (Политический трактат, II 7), что соответствует общей дефиниции свободы, знакомой нам из Определения 7 ч. I «Этики». Если человеческая природа по сути своей разумна, то обладание разумом должно составлять метафизическую мощь, или силу человека. Естественно, что свободным, с точки зрения Спинозы, может быть только человек разумный, и свобода человека заключается вовсе не в его так называемой свободной воле. Спиноза относил свободную волю к числу смутных понятий человеческого разума, вызванных ограниченностью нашего ума, неспособного обнаруживать реальный порядок причин.

Свобода означает способность человека жить в соответствии с законами собственной природы и действовать по своему усмотрению. Для обозначения таких способностей человеческого субъекта Спиноза использует юридический термин своенравный (sui juris). Эта своеправность человеческой разумности в полной мере выражает то самое право природы, о котором выше шла речь. Соответственно, неразумный субъект не только воплощает меньшую степень свободы, чем разумный, но и является метафизически немощным (impotens) существом. В естественном состоянии каждый индивидуум реализует своеправие в тех пределах, в которых распространяется его мощь, но в действительности, как утверждает Спиноза, это право совершенно не обеспечено реальными возможностями человека охранять свои права от посягательств со стороны других. Поэтому частное право природы, реализуемое в деятельности отдельного индивидуума, заменяется общим правом, и с этого момента человек становится животным общественным (Политический трактат, II 9; II 15). В общих чертах Спиноза воспроизводит здесь популярную в его время концепцию общественного договора.

Примечания

1 В частности, см. следующие энциклопедические статьи: Соколов В., Азарх Л. Спиноза // Философская энциклопедия: В 5 т. / Под ред. Ф.В. Константинова. Т. 5. М.: Сов. энциклопедия, 1970. С. 112–115; Соколов В.В. Спиноза // Новая философская энциклопедия: В 4 т. / Под ред. В.С. Стёпина. Т. 4. М.: Мысль, 2000–2001. С. 621–622; Гусейнов А.А. «Этика» // Энциклопедический словарь. М.: Гардарики, 2001. С. 584–586. О натурализме Спинозы говорится на многих страницах книги: Соколова В.В. Спиноза. М.: Мысль, 1973 (Мыслители прошлого). Некоторые примеры на ту же тему см.: Bennett /. A Study of Spinosa’s Ethics. Indianapolis, 1984. P. 35–38; Della Rocca M. Spinosa. London; N. Y., 2008. P. 5; Camero J. Conatus and Perfection in Spinoza // Midwest Studies in Philosophy, XXXV (2011). P. 70–73.

2 При этом сам Спиноза, как известно, и в этом случае опирался на пример Декарта, показавшего свой «мастер-класс» применения геометрического метода при изложении аргументов, доказывающих бытие Бога и отличие души от тела (Ответ на Вторые возражения относительно его «Размышлений о первой философии») (Декарт Р. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 127).

3 См.: Декарт. «Рассуждение о методе», 4; «Первоначала философии», I 8–9: к природе тела относится протяженность, фигура, перемещение в пространстве и что-либо подобное, душа же причастна только к мышлению.

4 Мы переводим используемое Спинозой в его «Этике» понятие «mens» как «ум».

5 Правда, можно представить себе тело, выступающее в качестве адекватной или неадекватной причины, т. е. такой, действие которой может быть ясно и отчетливо воспринято через нее самое, или такой, действие которой через одну только ее понято быть не может (III Определ. 1 и 2). В этом смысле (или в каузальном контексте) модус атрибута протяжения (тело) обретает общие свойства с модусом атрибута мышления (умом) только на основании общей для них каузальной природы. То есть и в данном случае при определении единой для этих модусов природы мы должны использовать каузальный оператор.

6 X. Хапп следующим образом описывает характерную для платонизма «дедуктивную систему» построения метафизического универсума (Ableitungssystem): все пространство бытия разделяется на две сферы, которые находятся в тесной связи друг с другом и непрерывно перетекают одна в другую; высшую сферу составляют первоначала, низшую – конкретно-чувственные предметы; структура одной сферы выстраивается по аналогии с другой, но при этом одна из них выражает формальный, порождающий принцип, в то время как другая представляет начало материальное и порожденное; высшая сфера обладает несомненным бытийным приоритетом перед низшей, которая от нее зависит (Нарр Н. Hyle. Studien zum Aristotelischen Materie-Begriff. В.; N. Y., 1971. S. 186).

7 См.: Жильсон Э. Учение Декарта о свободе и теология // Жильсон Э. Избранное: Христианская философия. М.: РОССПЭН, 2004; Wolfson Н.А. The Philosophy of Spinoza: Unfolding the Latent Processes of His Reasoning. Vols. I–II. Cambridge, Mass.: Harvard univ. press, 1934.

8 Как полагает X. Вольфсон, эта оппозиция двух типов природы, скорее всего, могла быть заимствована Спинозой у Фомы Аквинского (Summa Theologica, Prima Secundae, Quaestio 85, Art.6), хотя она имеет более раннюю родословную ('Wolfson Н.А. Op. cit. Р. 231).

9 В схолии к теореме 49, завершающей ч. I «Этики», Спиноза перечисляет все те выгоды, которые может принести знание его учения в жизни человека. Можно считать, что Спиноза изложил здесь свое представление о задачах и границах практической философии. Очевидно, что ни субстанция, ни Бог, о которых у него тут идет речь, в этих моральных рекомендациях не нуждаются. В общем и целом в понимании Спинозы Бог и субстанция оказываются «по ту сторону добра и зла», поскольку они свободны от пассивных состояний и не подвержены никаким аффектам (V 17). Как мы уже отмечали, обладая высшим метафизическим совершенством, будучи нормативными образцами нравственной жизни, а также целью стремлений морального субъекта, они могут рассматриваться как высшее благо.

10 В частности, причинный порядок не исчерпывает важные для доктрины Спинозы формы взаимоотношения ума и тела, или, другими словами, способ координации между идеями ума и состояниями тела (см. об этом в разделе «Ум и тело»). Здесь можно говорить об особом характере их взаимодействия, предполагающем существование своего рода предустановленной гармонии. Кроме того, ассоциативный характер связей между отдельными идеями ума (III 50; III 52) фактически позволяет видеть в них некаузальные агрегаты идей.

11 Кант И. Критика способности суждения. М.: Искусство, 1994. С. 235.

12 Всякая единичная вещь, или модус субстанции, выражает собой Бога или его атрибут, находящийся в «состоянии модификации конечной и имеющей ограниченное существование» (I 28).

13 Плотин. Эннеады VI 8, 20 (douleuein heauto).

14 Делла Рокка настаивает на тождестве у Спинозы каузального и концептуального порядков (Della Rocca M. Op. cit. P. 151–152). С этим трудно согласиться.

15 Как мы уже отмечали, в схолии к теореме 29 ч. I Спиноза обозначает Бога как «свободную причину» (causa libera). Это не противоречит пониманию им свободы как существования «по одной только необходимости своей собственной природы» (I Определ. 7). Существование Бога вполне подчиняется этому требованию.

16 «…могущество Бога, в силу которого существуют и действуют все вещи и он сам, есть сама его сущность» (I 34).

17 Эта идея также выражена в теореме 25 ч. I «Этики», утверждающей, что Бог является производящей причиной как сущности, так и существования вещей; далее в схолии 2 к теореме 10 ч. II, согласно которой Бог составляет причину вещей не только в отношении их происхождения, но и в отношении их бытия и, наконец, в королларии к теореме 24 ч. I «Этики», где Бог назван причиной не только того, что вещи начинают существовать, но также причиной устойчивости их существования (ut in existendo perseverant), «иными словами (пользуясь схоластическим термином), Бог есть causa essendi вещей… сущность вещей не может быть причиной ни их существования, ни их продолжения».

18 Делла Рокка считает, что Принцип Достаточного Основания (The Principle of Sufficient Reason) обретает в доктрине Спинозы масштабность, немыслимую даже в системе мира у Лейбница. Для Спинозы он воплощает высшую рациональность (объяснимость) природы вещей (Della Rocca М. Spinoza. L.; N. Y., 2008. P. 5).

19 См.: Pickave M. Henry of Ghent on Individuation, Essence, and Being // A Companion to Henry of Ghent. Ed. by G. A.Wilson. LEIDEN; BOSTON: Brill, 2011. P. 181–213.

20 Cm.: Viljanen V. On the Derivation and Meaning of Spinoza’s Conatus / Oxford Studies in Early Modern Philosophy. Vol. IV. Ed. D. Garber a. St. Nadler. Clarendon Press. Oxford, 2008. P. 104.

21 В перипатетической метафизике сущее обладает собственной потенцией к бытию и к эмпирическому существованию – Александр Афродизийский говорит о «силе» (ischus) сущего, благодаря которой оно распространяет свою власть над небытием, поскольку даже отрицание бытия получает свое определение через бытие (In Metaph. Р. 243.10–17). См.: Owens /. The Doctrine of Being in the Aristotelian Metaphysics. Toronto, 1951. P. 155.

О способности вещи сохранять свое бытие говорит и Фома Аквинский (со ссылкой на Аристотеля). Он называет ее virtus essendi и определяет как способность формы к активному бытию (способность всегда быть), свойственную небесным телам в отличие от пассивной потенции у материи. Она же представляет собой возможность вещи противостоять разрушению. Разная степень онтологического достоинства вещи наделяет ее и разной способностью к бытию. Такой добродетелью в высшей степени обладает только Бог (Lee R. A., Jr. The Scholastic Resources for Descartes’s Concept of God as Causa Sui // Oxford Studies in Early Modern Philosophy. Vol. III. Ed. by D. Garder and St. Nadler. Clarendon Press. Oxford, 2006. P. 99—100).

К этому нужно добавить и рассуждения Фомы из S.T. I, 104,1,3, где приводятся близкие Спинозе мысли о том, что все творения нуждаются в сохраняющем действии Бога не только сообразно их возникновению, но и сообразно их бытию (существованию). При этом Аквинат утверждает, что сотворенным вещам свойственна potentia ad non esse (потенция к не-существованию), о которой у Спинозы не говорится. С точки зрения Фомы, она пребывает не в самих вещах, а в Боге, который своей волей может прекратить поддерживать существование вещей. Бог не может быть причиной их устремленности к небытию (tendendi in non esse), ибо таковой устремленностью творение обладает лишь от себя самого, в силу того, что оно создано из ничего (de nihilo). Глубокие мысли на эту тему, с которыми мог быть знаком и Спиноза, содержатся в «Метафизических рассуждениях» Ф. Суареса. Во вступительной статье Г.В. Вдовиной к русскому изданию «Метафизических рассуждений» Ф. Суареса (Суарес Ф. Метафизические рассуждения. I. М.: Ин-т философии, теологии и истории Святого Фомы, 2007. С. 212–216) выделяется весьма значимое для метафизики Суареса понятие способности к бытию, или способности к существованию. Суарес разделяет все сущее на сущее в акте и сущее в потенции. Сущее в акте обретает действительное существование благодаря метафизической форме, сущее же в потенции не обладает реальностью, но актуально существует как объективное понятие в божественном интеллекте. Возможно, о такого рода бытии «несуществующих (non existentium) модусов» Спиноза говорит в теореме 8 ч. II «Этики». Потенциальное сущее в виде идей божественного ума не заключает в себе силы для собственной актуализации и нуждается для этого в действии Бога, который выступает здесь как метафизическая причина действительного бытия вещи (это еще одно доказательство бытия Божия, вернее, необходимости Его бытия). Нужда во внешней производящей причинности есть признак глубинной недостаточности тварного сущего (у Спинозы – это качество «природы порожденной» («natura naturata»). Суарес называет эту зависимость трансцендентальной. Чем же отличаются такого рода сущие от чистых продуктов человеческого разума (entia rationis), о которых Спиноза упоминает в «Основах философии Декарта» и в «Этике»? Суарес указывает на готовность потенциального сущего к бытию (aptitudo ad esse), или его готовность к существованию (aptitudo ad existendum) (в цитируемой нами Вступительной статье термин «aptitudo» переводится как «способность», мы передаем его как «готовность». – А.Г.). Сущность, взятая сама по себе, обладает еще и расположенностью к бытию (habitudo ad esse), или способностью к бытию (capacitas eius) (LIV 1.10). В чем же заключается эта способность? Как и Спиноза, Суарес полагает, что она не может исчерпываться логической характеристикой идеи – отсутствием противоречия в определении предмета, хотя этот признак является необходимым. Очевидно, что для того, чтобы идея могла стать реальностью, одного непротиворечивого ее определения недостаточно, ведь, кроме всего прочего, в этом случае можно было бы предположить наличие тождества мышления и бытия, а последнее, возможно, в большей мере свойственно античной метафизике. Как полагает Г.В. Вдовина (скорее всего, ее мысль приближается к замыслу самого Суареса), неотделимая связь сущего с бытием опирается на высшее основание любого бытия – на бытие Бога. К этой идее ближе всего мысль Спинозы о Боге, который составляет причину не только сущности вещей, но и их существования (I 25), кроме того, он говорит о силе и могуществе божественной природы, которая поддерживает существование всего сущего (II 45 схол.).

22 В исследованиях по античной метафизике и, прежде всего, в ее неоплатонической версии, переход от идеальной сущности (эйдоса) вещи к ее материальному подобию чаще всего обозначается довольно искусственным латинским термином эманация, заключающим в себе смысл непроизвольного, непринудительного и естественного движения от высшего (умопостигаемого) уровня бытия к его эмпирическому подобию. Вместе с тем в своем абсолютном выражении оно оценивается по-иному – как в некотором роде противоестественное стремление (дерзость – tolma) единого первоначала или высших начал утвердить себя в своей инаковости за счет утраты своего онтологического статуса. Цена такого «исхода» (exodos) сущности на периферию универсума – истощение ее метафизической полноты или дефект бытия. На этом, как известно, строится онтология добра и зла – всякое движение в сферу воплощенного представляет собой ухудшение энергии сущего, а потому есть зло. Даже в христианском богословии событие Боговоплощения определяется как своеобразное понижение статуса Творца мира или истощение Его божественного бытия (кеносис). Такого рода нисходящее движение бытия питает себя собственной энергией и в дополнительных ресурсах не нуждается. В христианской метафизике творения, где материальное (эмпирическое) существование наполняется новым, позитивным смыслом, переход от идеи (понятия, идеального образа) вещи к ее материальному воплощению является не столько свидетельством ущерба ее «истинно сущего» бытия, сколько выражением нового качества бытия, не уступающего своему идеальному прообразу в онтологической полноте и даже в чем-то его превосходящего. К идеальному определению сущности вещи здесь прибавляется действие божественного воления, наделяющего вещь существованием. В этом случае цена существования заметно возрастает, поэтому воплощенная вещь требует для себя иного, внешнего себе источника для своего бытия. Им является воля Бога. Очевидно, что в своей метафизической доктрине Спиноза опирался одновременно на обе названные культурно-исторические парадигмы. Вопрос в том, является ли осуществленный им синтез удовлетворительным.

23 «Все вытекает из вечного определения Бога с той же необходимостью, как из сущности треугольника следует, что три угла его равны двум прямым» (II49 схол.).

24 См. ссылку 8 в главе «Образ мира в метафизике Спинозы». Смешение или отождествление двух названных нами порядков бытия часто определяется термином «пантеизм». М. Геру говорит в этом случае о панэнтеизме у Спинозы, в конечном счете отождествляя его с пантеизмом (Gueroult М. Spinoza: Dieu. R: Aubier-Montaigne, 1968. R 220).

25 «Закон, зависящий от естественной необходимости, есть тот, который необходимо следует из самой природы или определения вещи» (Спиноза Б. Соч.: В 2 т. Изд. 2-е. СПб.: Наука, 1999. Т. 2. С. 54). Сравним: «Правильное определение какой-либо вещи не заключает в себе и не выражает ничего, кроме природы определяемой вещи» (Этика, I 8 схол. 2).

26 Спиноза Б. Соч.: В 2 т. Изд. 2-е. СПб.: Наука, 1999. Т. 2. С. 59–60.

27 Как следует из теоремы 5 ч. II, короллария к теореме 6 ч. II и схолии к теореме 7 ч. II «Этики», формальный аспект бытия единичных вещей или идей предполагает рассмотрение их в качестве звеньев каузального порядка, имеющего своим истоком соответствующий атрибут Бога.

28 Различение Спинозой формального и объективного аспектов бытия идей, пребывающих в божественном разуме, или составляющих его, имеет много общего с идеями Второй схоластики. См.: Суарес Ф. Метафизические рассуждения. I. М.: Ин-т философии, теологии и истории Святого Фомы, 2007. С. 143 и далее.

29 «Ибо хотя каждая отдельная вещь определяется к известного рода существованию другой отдельной вещью, однако сила, с которой каждая из них пребывает в своем существовании, вытекает из вечной необходимости божественной природы».

30 Спиноза Б. Соч.: В 2 т. Изд. 2-е. СПб.: Наука, 1999. Т. 2. С. 60–63.

31 Там же. С. 393–394.

32 Как говорит Спиноза, Писание, будучи предназначено и приспособлено главным образом для простонародья (plebs), постоянно прибегает к свойственному человеку способу выражения мыслей (humano more), поэтому все то, что Бог открыл пророкам как необходимое для человеческого спасения, было записано в форме законов. Они сочинили целую притчу – «поскольку Бог открыл им средства, ведущие к блаженству и к погибели, и поскольку он был причиной как блаженства, так и погибели, то они изобразили его в виде царя и законодателя; средства, которые суть не что иное, как причины, они назвали законами и записали их в виде законов; блаженство же и погибель, являющиеся только следствиями, неизбежно вытекающими из этих средств, они представили как награды и наказания». Свои слова и выражения они сообразовывали скорее с этой притчей, а не с истиной. Бог изображается ими наподобие человека – гневным, сжалившимся, охваченным ревностью или подозрениям (Спиноза Б. Соч.: В 2 т. Изд. 2-е. СПб.: Наука, 1999. Т. 2.. С. 393–394).

33 Этот парадокс отчетливо проявляется в стоической моральной философии при оценке статуса феноменов человеческой жизни, определяемых как «надлежащее по обстоятельствам» (См. ссылку V в разделе «Ум и тело»).

34 Об этом Спиноза говорит в конце схолии к теореме 49, завершающей Вторую часть его «Этики».

35 Марк Аврелий. Размышления. VI, 13. СПб.: Наука. 1993. С. 30.

36 Если связать идею свободы, как ее понимал Спиноза, с могуществом (potentia) разума и его силой (vis) над аффектами (V Предисловие), то обнаружится, что общим у них является, прежде всего, такое субстанциальное свойство, как способность «определяться к действию (ad agendum) только самим собой» (действовать в соответствии с собственной природой) (I Определ. 7). То есть, свобода для разума представляет собой возможность действовать, опираясь на собственные основания, или спонтанно. Это принципиально отличает разумное действие от аффекта, который выражает зависимую, или пассивную форму деятельности: аффект есть страсть (passio) (III Общее определение аффектов. Объяснение). Если так, то, будучи причастным в когнитивном смысле к ясным и отчетливым идеям, разум, кроме того, будет представлять собой и высший тип экзистенциальной активности, обозначая самодеятельную форму существования. Такого рода разделение разумного и аффективного способов конституирования познавательных возможностей человека и способов его самоопределения у Спинозы в чем-то предвосхищает проведенное позже Кантом различение разума и чувственности, касающееся, кроме прочего, и моральной сферы, где самодеятельность (Selbsttaetigkeit) и спонтанность (Spontaneitaet) разума, заключающие в себе автономию морального начала, противопоставляются пассивной механике аффектов. Как и у Спинозы, практический разум у Канта составляет основание моральной свободы, в то время как чувственность (страсти души) выражает пафос покорности и следования порядку каузальной детерминации («Основания метафизики нравов»).

37 «Всякое искусство и всякое учение, а равным образом поступок и сознательный выбор, как принято считать, стремятся к определенному благу. Поэтому удачно определяли благо как то, к чему все стремится» (Аристотель. Никомахова этика 1 (I) 1094 а).

38 См. раздел IV «Метафизическая этика» в трактате «Principia ethica» Дж. Э. Мура (Мур Дж. Э. Природа моральной философии. М.: Республика, 1999. С. 128).

39 В своей известной статье «Искусство как прием» Шкловский так определяет «приём остранения»: «Не приближение значения к нашему пониманию, а создание особого восприятия предмета, создание “вйдения” его, а не “узнавания”». При остранении вещь не называется своим именем, а описывается как в первый раз виденная. По позднему свидетельству Шкловского, в этой статье по ошибке печати слово «остраннение» было напечатано с одной буквой н, какой вариант и распространился в литературе.

40 Тем более что и для самого Спинозы геометрический метод не исчерпывает всех возможных форм истолкования фундаментальных проблем бытия. Это касается, в частности, проводимого им различения между сущностью и существованием естественных вещей (Политический трактат, II 2).

Глава III

Каузальный порядок и моральная телеология

3.1. Проблема взаимоотношения этики и метафизики в европейской философии

Определение жанровой или дисциплинарной принадлежности главного произведения Спинозы – «Этики» – представляет серьезную проблему для исследователей его философского творчества. Формально она выглядит как некий сплав метафизики (учение о субстанции, ее атрибутах и модусах), теологии (учение о Боге как основании и истоке всего сущего) и натурфилософии (концепция природы, определяющей сам способ человеческого существования), к которым присоединяется развернутая моральная доктрина, включающая в себя этиологию человеческих аффектов, учение о преодолении страстей и о достижении блаженства. И здесь возникает много вопросов. Какое место занимает каждая из названных дисциплин в общем пространстве этого преимущественно этического (как следует из его названия) сочинения Спинозы? Если это этика, то зачем в ней так много метафизики, теологии и гносеологии? Особый интерес в этом смысле вызывает вопрос об отношении морали к фундаментальным основаниям человеческого бытия. Действительно, может ли моральная доктрина опираться на свой собственный теоретический базис, предполагающий существование некоторой этической аксиоматики, или же ей всегда должна предшествовать определенная метафизика, не только претендующая на роль онтологического фундамента практической философии, но и задающая ей соответствующие нормативные образцы?

При анализе основании моральной философии классическая европейская философская традиция, следуя за Аристотелем, чаще всего отдавала предпочтение метафизическим началам, поэтому для нее «первая философия», будучи учением о сущем как таковом, предваряла теорию практического действия и служила для нее онтологической опорой. В Новое время лучше всего суть такого подхода выразил Кант: «Нравственный закон в его чистоте и подлинности (о чем как раз в практической области более всего надлежит заботиться) следует искать только в чистой философии. Следовательно, эта чистая философия (метафизика) должна предшествовать и без нее не может быть вообще никакой моральной философии»1. Замечательным образцом аналитики метафизического базиса человеческого бытия, имеющего и этические измерения, является фундаментальная онтология М. Хайдеггера2. И наоборот, утилитаристская доктрина и неопозитивистская концепция эмотивизма являют собой примеры определенного рода безразличия этического мышления к метафизическим основаниям моральной теории, хотя, в свою очередь, любой метафизик мог заметить, что рассуждения его оппонента по данному вопросу сами неявно опираются на некоторую онтологию. Вполне критичным по отношению к попыткам многих, в том числе и великих, метафизиков выстроить моральную теорию на фундаменте определенной онтологии был и Д.Э. Мур. В своем известном сочинении по основаниям морали «Principia ethica» он включил это направление этической мысли в разряд «натуралистических» концепций, подверженных, также как и все ей подобные, так называемой «натуралистической ошибке»3.

Отечественная историко-философская традиция также представляет разные подходы к данной проблеме. В.В. Соколов видит в этическом учении Спинозы завершение всей его философской системы, в том числе и метафизики; в этом смысле сама его моральная доктрина, отмеченная духом секуляризма, опирается на принципы натурализма и детерминизма, присущие миропониманию Спинозы в целом4. Академик А.А. Гусейнов, рассуждая о своеобразии кантовской моральной философии, говорит, что для Канта характерно деятельное понимание бытия морального субъекта. При этом, по его словам, сам моральный закон опирается у Канта на определенного рода «этическую метафизику»: «…этот великий критик старой философской метафизики создает новую (чистую) этическую метафизику с ее постулатом свободы, учреждающим ноуменальный мир», неокантианство же открывает для себя особый ценностный мир, имеющий свою онтологию, отличающуюся от онтологии предметного мира5. Со своей стороны, обращаясь к опыту самосознания у Декарта, А.Л. Доброхотов говорит об «этическом пафосе» декартовского cogito и находит, что в его структуре содержится особого рода онтология, неявно включающая в себя метафизическое обоснование личности и морали («имплицитная онтология и этика cogito»). Он выделяет отличительные черты такой онтологии – обоснование единичности субъекта свободной воли и общезначимости осуществляемого им акта самосознания, а также толкование самосознания как творческого действия. По мнению А.Л. Доброхотова, в рассуждениях Декарта проглядывает некая модель, выстраивающая моральное учение на основе некоторой онтологической схемы. Что особенно показательно, в этом случае «обоснование морали и обоснование морального закона может быть укоренено только в последнем метафизическом обосновании, потому что только оно оставляет свободу выбора вне детерминации и вне содержательного предписания»6.

Представленные оценки взглядов двух крупнейших европейских мыслителей, один из которых (Декарт) предшествовал Спинозе и оказал на него сильнейшее влияние, а второй (Кант) жил значительно позже и высказал собственные суждения относительно моральной доктрины Спинозы, свидетельствуют о том, что идеи Спинозы о соотношении метафизических и нравственных начал в моральном бытии субъекта вполне вписываются в некоторый единый контекст европейской моральной философии.

Что же могло побудить Спинозу назвать свой трактат «Этика»? Доводы X. Вольфсона, автора классического историко-философского исследования по философии Спинозы, представляют его позицию относительно рассматриваемых нами философских приоритетов и звучат достаточно убедительно: название «Этика» восходит к Аристотелю, но при этом по самому своему содержанию книга соответствует предметам трех дисциплин – психологии (часть II – учение о разуме), теологии, метафизике или первой философии (I часть) и собственно этике (III, IV и V части). Огромное влияние на замысел Спинозы оказали знакомые ему образцы из средневековой еврейской и арабской философии. Тем не менее сам Спиноза, подчинив психологию метафизике и этике, рассматривал метафизическую часть своей книги как прелюдию к решению главной этической задачи достижения человеческой свободы, или блаженства. Отсюда, как полагает Вольфсон, следует, что этический императив был определяющей движущей силой его мысли7. Заметим, что обозначенная выше иерархия трех важнейших философских дисциплин примерно соответствует стоической триаде – логике, физике и этике. Дж. Беннетт, авторитетный американский исследователь философии Спинозы, также высказал свои соображения относительно того, почему работа называется «Этика», правда, его суждения далеки от метафизики и скорее отмечены чертами прагматизма и позитивизма8.

Если классика тяготеет к идее единства этики и метафизики (конечно, с приматом метафизики), то некоторые современные подходы к этой проблеме выглядят более радикальными. Немецкий специалист по антропологии Спинозы В. Бартушат решает проблему соотношения метафизики и этики в доктрине Спинозы следующим образом: этика не нуждается в качестве своего основания в существующей независимо от нее и предшествующей ей метафизике. Наоборот, этические проблемы, и особенно проблема возможности разумного человеческого поведения, сами инициируют появление соответствующей себе концепции бытия. Как полагает Бартушат, в «Этике» Спинозы этический интерес оказывается независимым ни от какой метафизики.9 По его словам, в Первой части «Этики», которая посвящена определениям Бога и субстанции, о них ничего не говорится, потому что здесь вообще ни о каком содержании речь не идет. Для своего содержательного наполнения (видимо, речь должна идти о моральном содержании всякой метафизической конструкции) сама субстанция нуждается в некотором эмпирическом материале, который вместе с тем из субстанции не выводим. Дух и тело различаются не потому, что следуют из различных атрибутов Бога; наоборот, именно потому, что они различны, Бог, продуцирующий их, сам должен быть разделен на отличающиеся друг от друга атрибуты10.

Здесь слышны отголоски постмодернистского вызова метафизике, в частности, осуществленной Делёзом критики самой платонической конструкции, которой придерживался и Аристотель, давший начало описанной выше традиции в понимании иерархии философских дисциплин. Как мы видим, такого рода деконструкция, зачастую ничего не изменяя в понимании самой структуры универсума у Спинозы, совершает инверсию значимости его компонентов. В этом случае не этика соизмеряет свои притязания с ресурсами предшествующей ей метафизики, как это было раньше, а наоборот, метафизика отвечает на вызовы этики, выстраивая соразмерную ей онтологию. В то же время, как нам кажется, даже при наличии очень современных интерпретаций доктрины Спинозы, в частности, у Делёза11, философская доктрина Спинозы, как и его этика, в общем и целом остается в почетном «плену» у нескольких старых метафизических традиций. Как замечательно выразился X. Вольфсон, за «Этикой» Спинозы, которая представляется самим ее автором как «more geometrico demonstrata» («доказанная геометрическим методом»), скрывается другая, более значимая «Этика» – «more scholastico rabbinicoque demonstrata» («доказанная в духе схоластики и раввинической традиции»)12.

Между тем приведенное выше определение метафизики как основания этики, или базиса моральной философии, само по себе не содержит и не выделяет специфических признаков, которые могли бы характеризовать своеобразие морали как практического отношения к миру. Метафизика как общая теория бытия предлагает в действительности слишком общее описание моральной сферы, а нам необходимо выделить специфические черты этического дискурса – его нормативно-моделирующую природу и телеологическую направленность.

3.2. Идея моральной телеологии

Понятие базиса, или основания соотносится прежде всего с образом почвы или фундамента, на котором нечто стоит или из которого что-то вырастает. Для его обозначения мы традиционно прибегаем к аристотелевскому термину «to ex hou» («то, из чего»), который переводится как «действующая причина». Но весь смысл морального обоснования и этической спецификации того или иного феномена человеческого существования предполагает как раз учет не действующих причин, а целей человеческого стремления, то есть того, ради чего (с какой целью) совершается поступок (аристотелевское to hou heneka). Можно считать его целевой причиной наших действий. Кант различал два типа каузальности – механическую причинность, или действие на основании механических законов (эта разновидность каузального порядка близка к детерминизму Спинозы, который прямо противопоставлял действующие в природе «механические силы» божественному или сверхъестественному искусству, служащему «убежищем невежества»), и целевую причинность (действие в соответствии с конечными причинами)13. В моральной практике целевая причинность предполагает действие в соответствии с намерениями или в соответствии с некоторым разумным понятием (моральным законом), которое, кроме того, обладает и моделирующими функциями относительно частной человеческой воли.

В этом смысле для этики Спинозы важнейшее значение приобретает проблема телеологии природы. Одним из самых авторитетных и основательных критиков идеи целесообразности у Спинозы был Кант14. Ближе к нашему времени можно вспомнить яркую и не утратившую своей актуальности дискуссию по вопросу о своеобразии телеологии Спинозы между двумя авторитетными знатоками его философии – Кёрли и Беннеттом15. Вполне оправданно заостряя некоторые темы в творчестве Спинозы и настаивая на несоизмеримости в его системе порядка идей и порядка вещей, Беннетт упускает из виду, что прямое причинное взаимодействие между модусами разных атрибутов субстанции у Спинозы замещается им еще более жесткой и последовательной их корреляцией — малейшее изменение в одном порядке модусов атрибута мышления вызывает немедленную реакцию в порядке модусов атрибута протяжения, и наоборот. Примеров, подтверждающих такую зависимость, можно привести множество (Кёрли ссылается на III 2 схол.). Важнейшим основанием для такого заключения, конечно, является известная теорема 7 ч. II «Этики» о тождестве порядка идей и порядка вещей. К тому же для Спинозы всякая идея нашего ума, как и сам ум, является отражением состояний нашего тела, что также подразумевает определенную причинную зависимость одного модуса от другого. Можно также вспомнить следующие положения этики Спинозы, которые имеют важнейшее значение для понимания им механизма нравственного преображения человеческой природы, в том числе и ее телесной составляющей. В этих случаях наш разум целенаправленно воздействует на состояния нашего тела: интуитивный род познания если и не совершенно уничтожает аффекты, то минимизирует их (V 20 схол.); «…аффект тем больше находится в нашей власти… чем большим мы обладаем его познанием» (V 3) (подробнее см. раздел «Аффекты»). Особенно показательно в этом смысле утверждение, согласно которому человеческий ум сам по себе способен приводить состояния тела в порядок и связь в соответствии с порядком разума. Для того чтобы не поддаваться воздействию разрушительных аффектов, Спиноза рекомендует в частных случаях «иметь перед собой» некоторые «правила жизни» (vitae dogmata) или «предписания разума» (rationis praescriptum), которые помогли бы нейтрализовать тот или иной актуальный аффект. Эти своего рода готовые плоды предварительной моральной «медитации» позволили бы нам значительно быстрее преодолевать воздействие аффектов (V 10 схол.)16. Разве такое было бы возможно без целенаправленного и, добавим, целесообразного применения идей нашего разума в практической сфере? Очевидно, что отрицание всякой телеологии в человеческих действиях (на чем фактически настаивает Беннетт) может привести к коллапсу самой моральной практики в целом, а без нее утрачивает свой смысл и «Этика» Спинозы.

Что касается удивительной согласованности двух названных выше порядков бытия у Спинозы, то можно с достаточным основанием предполагать, что, даже не признавая причинное взаимодействие модусов, производных от разных атрибутов субстанции, Спиноза подразумевал наличие некоторого рода предустановленной гармонии этих элементов ее структуры17. К приведенной выше полемике присоединился еще один исследователь философии Спинозы – Ричард Меннинг18.

Примером сохраняющегося интереса к проблеме телеологии у Спинозы в отечественной философии может служить статья А.Д. Майданского «Объективная телеология Спинозы»19.

В развернувшейся дискуссии речь прежде всего идет о базовом для метафизики, натурфилософии и этики Спинозы понятии стремления (conatus). Как мы знаем, для Спинозы «всякая вещь, насколько от нее зависит, стремится пребывать в своем бытии» («упорствует в своем бытии» – in suo esse perseverat20 (III 6). Это стремление к самосохранению составляет саму сущность (природу) каждого модуса субстанции независимо от его метафизического статуса и его места в универсуме. Характерно, что когда стремление осознается человеком, оно обозначается как желание (cupiditas) (III 9 схол.).

Очевидно, что если говорить о моральных действиях, или стремлениях (намерениях), присущих человеку как разумному существу, то Спиноза связывал их прежде всего с желаниями как осознанными стремлениями. Само стремление к самосохранению, о котором идет речь, может быть мотивировано в человеческом уме как адекватными, так и неадекватными идеями, поскольку сущность (природа) ума состоит из разного качества идей (III 9). Отсюда следует, что сам феномен стремления как качества человеческой природы в целом, во-первых, не всегда связан с сознательными мотивациями тех или иных поступков (это скорее бессознательное влечение любой разновидности природы быть самой собой) и потому само стремление к сохранению своего бытия не может служить основанием совершенного морального действия как сознательной практики человека, и это особенно значимо для этики Спинозы с ее отчетливо выраженными интеллектуальными приоритетами. Во-вторых, названное стремление человеческого ума понимается Спинозой как желание, оно может складываться из адекватных и неадекватных идей и, соответственно, обладает аффективной природой. В системе Спинозы такого рода смешанное стремление не позволяет человеку достичь идеального состояния – блаженства, которое мыслится в единстве с высшим, третьим уровнем познания и связано с преодолением ординарных аффектов (V 42). Поэтому, на наш взгляд, одно только объективное стремление индивидуальной человеческой природы к совершенству (объективная целесообразность), не сопровождаемое субъективным (сознательным) целеполаганием, окажется недостаточным для достижения совершенства человеческой природы21. Для этого требуется телеология особого рода, при которой нормативной моделью и высшей целью субъективного морального стремления становится идеальный метафизический тип бытия – субстанция, обладающая абсолютной свободой. Этический идеал Спинозы требует преодоления человеком частной (модальной) определенности своей природы.

Как нам представляется, отношения между метафизикой и этикой выстраиваются у Спинозы прежде всего на основании метафизических приоритетов его доктрины. При этом она заключает в себе следующие важные для моральной теории основоположения:

1) в фундаментальных основаниях нравственной жизни лежит первичный онтологический мотив – стремление всякого существа к сохранению своего бытия;

2) учение о субстанции, ее атрибутах и модусах составляет содержание сферы должного, которому следует моральный субъект, т. е. метафизика выполняет моделирующую функцию относительно этики;

3) каузальный порядок, предполагающий однозначную и необратимую последовательность причин и следствий, идущую от субстанции к ее модусам, создает соответствующую иерархическую структуру бытия;

4) на этой основе формируется определенная телеология нравственной жизни, следующая ценностной градации универсума.

3.3. Дефекты каузальной регламентации индивидуального бытия

Императив онтологической фундированности и рациональной удостоверяемости всякого единичного феномена субстанциальной жизни, предполагающий необходимость его каузального обоснования, составляет фундамент миропонимания Спинозы22. Обеспечивая каждому отдельному элементу субстанциальной структуры надежную, на первый взгляд, метафизическую опору, он в то же время неизбежно вовлекает познающий человеческий разум в необозримую цепь каузальных опосредований, где каждая появляющаяся в уме идея отсылает к своей причине в образе другой идеи, та, в свою очередь, – к третьей и т. д. до бесконечности. Такой путь познания, не претендующий у Спинозы на адекватное постижение реальности, соразмерен наличному каузальному порядку, охватывающему все элементы универсума бесконечной сетью причинных взаимодействий. Здесь каждый единичный модус субстанции предстает в качестве следствия, или результата действия предшествующего ему модуса, который выступает как его причина, которая, в свою очередь, является следствием другой, предшествующей ей причины, та, в свою очередь, – третьей и т. д. Одновременно, любой единичный модус субстанции является не только следствием какой-либо причины, но и сам выступает как действующая причина для следующего за ним модуса и т. д.

С точки зрения Спинозы, человеческий разум в силу частного характера своего бытия обладает только доступной ему долей истины, постигая ее всегда фрагментарно, но никогда не созерцая ее во всей полноте, или в совокупности всех причин, которые порождают тот или иной познаваемый умом объект. Он также не обладает способностью предвидеть все следствия, которые вытекают из какой-либо причины. Взгляд человека на субстанциальную истину всегда мозаичен и опосредован, он способен приближаться к атрибутивной сущности субстанции только асимптотически, путем перехода от одной доступной его восприятию вещи (модуса), рассматриваемой в качестве следствия предшествующей ей причины, к другой, от нее – к третьей и т. д. Как отмечает Спиноза, «идея отдельной вещи, существующей в действительности, имеет своей причиной Бога, не поскольку Он бесконечен, но поскольку рассматривается составляющим другую идею отдельной вещи, существующей в действительности, причина которой (идеи) тоже есть Бог в силу того, что Он составляет третью идею, и т. д. до бесконечности» (II 9). Очевидно, что для отдельного человеческого ума такой процесс познания будет представлять собой движение в дурную бесконечность, поскольку при этом никакой отдельный (единичный) субъект не в состоянии обозреть всю совокупность причин, ведущих к их первичному основанию в самой субстанции, вернее, к соответствующему ее атрибуту. Интеллектуальное созерцание, способное одновременно охватить все многообразие каузальных взаимосвязей в едином целом (единство во множестве), требует бесконечного ума, которым обладает только Бог.

Как ни парадоксально, но именно такого рода каузальная архитектоника универсума, обеспечивающая ему устойчивую структуру и внутреннюю связность всех элементов, заключает в себе опасность диффузии онтологического тождества и суверенности каждого отдельного элемента субстанциального целого. Это следует из того, что подчиненная идее детерминизма мысль всегда будет рассматривать каждый обнаруживаемый ею единичный объект как некую конфигурацию, складывающуюся из более простых компонентов причинно-следственного ряда. Спиноза предлагает видеть в идее каждой отдельной вещи, существующей в человеческом уме, только частное явление бесконечного божественного ума, который дает начало именно этой отдельной идее. Все эти конечные по своей природе части (модусы) субстанции бесконечно мультиплицируют бесконечную природу Бога посредством ее дробления на конечные формы, из которых она складывается. Таким образом, при всем конструктивном характере идеи причинности, представленной в концепции Спинозы, господствующий в ней детерминизм, будучи проявлением обычного порядка природы23, становится носителем принципа отчуждения (индивидуальной обособленности вещей), ведущего к неадекватному, т. е. частному восприятию и познанию отдельным человеческим умом тотальности субстанциального бытия.

Человек, выступающий как конгломерат протяженных и мыслящих индивидуумов, во-первых, одновременно включается в два порядка – в порядок вещей и в порядок идей, существующие независимо друг от друга (II 7). Во-вторых, в силу универсальности порядка причин и следствий каждая компонента человеческого существа – и духовная, и телесная – всегда будет выступать в двух ипостасях: в качестве следствия предшествующей причины и как причина какого-то вытекающего из него следствия. Это создает умозрительную возможность редукции субстанциального ядра любого модуса к соответствующим релевантным элементам каузальной системы – к причине, порождающей этот модус, и к следствию, которое из него вытекает, что может привести к распаду его целостного образа и расщеплению его индивидуальности в соответствии со столь разнонаправленными векторами его частного и конечного бытия. Современные исследователи отмечают своеобразную онтологическую уязвимость, или метафизическую ущербность всякого единичного модуса субстанции, в том числе и человеческой индивидуальности, в универсуме Спинозы24.

Важно определить не просто различие между действующей причиной и целевой причиной (в аристотелевской классификации), а своеобразный антагонизм этих во многих отношениях равных оснований всего сущего. Применительно к моральной практике, как правило, речь идет об онтологических основаниях, или объективных мотивациях человеческих действий. Метафизический базис нравственного поступка рассматривается прежде всего или даже исключительно как его действующая причина. В универсуме Спинозы действующая причина всякого события включена в цепь таких же действующих причин, уходящих в бесконечность, непостижимую для обычного человеческого ума, хотя, несомненно, завершающихся в субстанциальной первооснове. Если для Аристотеля действующая, целевая и формальная причина составляли одно целое, то Спиноза решительно разводит действующую и целевую причины. Всякий раз, когда возникает необходимость постижения смысла (адекватного содержания) отдельных человеческих деяний, он подчеркивает неспособность нашего интеллектуального взора пройти весь путь вверх до самого последнего их основания или, другими словами, найти их первую причину – субстанцию. Она выступает как бы генератором всех последующих действующих причин, завершением и следствием которых оказывается любое моральное решение отдельного человеческого субъекта. Согласно Спинозе этот путь ведет в бесконечность. Мы никогда не сможем таким способом, последовательно переходя от одной причины к другой, достичь адекватного понимания какого-либо события в нашей жизни, поскольку неспособны будем увидеть всю каузальную панораму во всей ее полноте, в нисходящей последовательности действующих причин. Как говорит Спиноза, идея каждого состояния человеческого существа будет представлять собой идею смутную, т. е. «как бы заключение без посылок» (II 28). Заключение, о котором идет речь, – это сама наша решимость что-то совершить и само совершаемое действие, при этом полный набор посылок, из которых они следуют, нам остается неведомым. Это составляет одну из серьезных проблем при обосновании Спинозой характера моральных действий субъекта.

В то же время целевой вектор смыслового постижения, ведущий наш ум вверх, к основаниям вещей, с точки зрения Спинозы, не дает нам никаких шансов постичь причинные основания всяких наших деяний. Ведь тело наше по самой своей природе непричастно к познанию, а наш познающий ум теряется в бесконечности идей, выступающих в качестве действующих причин той или иной частной идеи, мотивирующей каждый наш поступок. Именно практика обычной жизни, или «обычного порядка природы», при котором мы становимся рабами аффектов, и порождает сами целевые установки нашего ума, которые Спиноза рассматривает как продукты иллюзорного сознания, создающего вымышленные понятия порядка и беспорядка, добра и зла, прекрасного и безобразного (I Прибавл.).