Очевидная абсолютизация каузального принципа заключает в себе серьезную угрозу онтологической цельности – модус не только лишается моральной суверенности, становясь полностью зависимым от порождающих его и предшествующих ему причин, но утрачивает и сами основания своего бытия. Как ни парадоксально, именно каузальная структура универсума, обеспечивающая всякому единичному сущему (модусу) несомненную метафизическую опору, подрывает его целостность, превращая его всего лишь в некую производную от иного модуса субстанции, который, в свою очередь, зависит и является производным от третьего и так далее до бесконечности.
Нам кажется, что бросающаяся в глаза, в некотором смысле даже избыточная каузальная регламентация жизни универсума, опирающейся на порядок действующих причин, не исчерпывает для Спинозы всей полноты метафизических оснований существования каждого отдельного явления бытия и тем более человеческого индивидуума. Декларируемая им необходимость адекватного постижения причин вещей, или идея тотальности нашего познания, требует, чтобы такого рода односторонняя определенность человеческого ума была дополнена еще одним, важнейшим качеством, особенно значимым для моральной практики субъекта, – способностью к целесообразным действиям, или, как говорил Кант, к действиям в соответствии с некоторым понятием. Как мы полагаем, вопреки утверждениям самого автора «Этики» о том, что «природа не предназначает для себя никаких целей и все конечные причины составляют только человеческие вымыслы» (I Прибавл.), метафизика и особенно этика Спинозы необходимым образом включает в себя определенную телеологию. Важно и то, что целевая причина соответствует вводимому самим Спинозой критерию рациональности (объяснимости) всякого явления – «знание действия зависит от знания причины и заключает в себе последнее» (I акс. 4). В этом смысле полнота наших знаний о природе каждого морального деяния предполагает учет еще одного порядка причин, обусловливающих всякий моральный поступок, – целевой причинности. Именно поэтому, возможно, моральная телеология и является важнейшим связующим звеном между метафизикой и этикой в доктрине Спинозы.
Вместе с тем – и это особенно важно при актуализации этических тем в метафизике Спинозы – есть убедительные свидетельства того, что всеобщий детерминизм, который пронизывает всю структуру универсума Спинозы, заключает в себе существенные телеологические коннотации, заложенные в самой ткани его метафизической доктрины. Они и обеспечивают, на наш взгляд, внутреннюю цельность каузальной системы, дополняя нисходящий порядок (механических) причин встречным движением, заключенным в целесообразном моральном действии человека.
Как мы уже отмечали, в своем общем виде каузальная схематика универсума Спинозы предполагает наличие нисходящего порядка причин25, при котором каждое звено в цепи детерминаций (единичный модус субстанции) выступает всегда в качестве следствия (действия) некоей предшествующей ему причины, которая является его началом, основанием и порождающей сущностью. Это означает, что в силу своего онтологического и генетического превосходства всякая причина наделяется более высоким ценностным статусом по
сравнению с тем, что из нее следует, т. е. оказывается всегда выше, лучше и предпочтительней, чем ее следствие. В соответствии с проводимым Спинозой различением между natura naturans (природой производящей, к которой относится природа Бога, или атрибуты субстанции) и natura naturata (природой произведенной, к которой принадлежат все модусы атрибутов Бога) сам Бог, или субстанция, выступает как Верховное Начало – первая причина и основание всех производимых им вещей (модусов) (I 29 схол.). Никакие модусы не могут существовать и быть представляемы вне субстанции (I 15). Цепь детерминаций выстраивается в иерархию причин и следствий, действий и претерпеваний, активных и пассивных состояний ума и тела. Тем самым в массиве субстанциального универсума обнаруживается своего рода иерархический каркас, составляющий основание системы каузальных отношений.
3.4. Аксиология и телеология метафизической системы
Метафизическое пространство у Спинозы обнаруживает существенные аксиологические измерения и предстает как ценностно маркированное смысловое поле, обладающее совершенно определенной избирательностью и известными приоритетами в различении своих объектов. В нем все сущие реальности выступают в меру своей необходимости и законосообразности, но, как выясняется, не все они оказываются равными друг другу по своей онтологической мощи. В самих аксиоматических основаниях «Этики» (I Определ. 3–5) уже заложено различение всех элементов такой субстанциальной системы в соответствии со степенью их значимости в порядке природы и с необходимостью их существования. Так, субстанция, как мы знаем, с присущими ей атрибутами суверенна в своем бытии, ее существование с необходимостью заключено в ее сущности и следует из нее (I 11), в то время как существование каждого единичного модуса не содержится в его сущности и опирается на иные основания. Это сразу же понижает онтологическую значимость единичного модуса и наделяет его более низким местом в иерархии сущих. Не вызывает сомнений, что для Спинозы субстанция обладает фундаментальным метафизическим, а вместе с тем – логическим и аксиологическим превосходством над своими модусами.
Таким образом, в его системе ценностная дифференциация включена в саму метафизическую структуру бытия на ее базисном уровне, являясь способом различения субстанции (атрибутов) и ее модусов. На этом основании можно с определенностью утверждать, что два домена универсального бытия – субстанциальная сфера и модальное пространство – не тождественны друг другу как возможные цели устремлений морального субъекта, поскольку, как полагает Спиноза, они обладают неравным метафизическим статусом, отсюда – неодинаковой ценностью и, наконец, – разной степенью предпочтительности в моральном выборе субъекта. Иерархичный характер каузальной системы, складывающейся из причин и следствий, однозначно удостоверяется большей метафизической значимостью субстанции по сравнению с ее модусами, ведь последние в той или иной мере являются производными от субстанции и зависимыми от нее.
Если рассматривать исходную оппозицию «причина – следствие» в метафизической перспективе, то любая причина играет в ней роль основания бытия для всякого выводимого из нее следствия и онтологически превосходит его. Такому типу доминирования некоторого исходного начала над его производными соответствует идея логической или геометрической принудительности факта существования всякого следствия относительно посылки, из которой оно выводится. Следствие производно, т. е. зависимо от своей причины как от чего-то внешнего, поэтому оно несвободно (принудительно – coactum) в своем существовании, точно так же как всякий логический вывод зависим от своей посылки. Эта зависимость представлена, в частности, в теореме 16 ч. I «Этики», где причинный порядок в определенной мере отождествляется с логическим выводом, а порождение (продуцирование) субстанцией бесконечного множества ее модусов мыслится как выведение (sequi) из определения вещи всех присущих ей (вытекающих из нее) свойств.
Примерно в ту же иерархическую схему вписывается и другое, столь значимое для этики Спинозы различение действий (actiones) и претерпеваний (passiones). И та и другая форма субстанциальной жизни обладает неповторимым и исключительным метафизическим смыслом, но при этом всякая деятельность (actio) наделяется Спинозой несомненным онтологическим и, очевидно, ценностным приоритетом перед любой формой претерпевания (passio), а активность – перед пассивностью (III Определ. 1–3). Причинность как форма активности причастна прежде всего к субстанциальной природе, ведь всякую причину всегда можно представить в виде точки отсчета дальнейшего каузального ряда или как некое первоначало, из которого что-то следует (это соответствует тождеству aition и arche в аристотелевской традиции). Тогда любого рода следствие неизбежно будет нести на себе модальные признаки как черты пассивности, т. е. производности, вторичности и зависимости от всего того, что является его причиной.
Исключительная значимость причины по сравнению со следствием в системе природы подтверждается еще и тем, что именно понятие причины становится у Спинозы носителем качества активности (действия – agere, actio), обозначающей для него высшую степень нравственного совершенства, или человеческой свободы, в противоположность пассивности (претерпеванию – pati), вносящей в моральное действие, кроме всего прочего, оттенок страдания (passio) и даже болезни (pathema) (III Общее определение аффектов). Важно то, что отношения, складывающиеся между такого рода элементами субстанциальной жизни (причиной и следствием, или субстанцией и ее модусами), не являются взаимными и симметричными. Эти отношения представляются однонаправленными, т. е. включенными в нисходящий порядок движения в каузальной иерархии (от причины к следствию) и необратимыми, ввиду того, что для Спинозы никакое следствие никак не может воздействовать на свою причину. Вектор активности, присущий всякому следствию, или выводу, идет по нисходящей линии и ориентирован только на то, что возникает после него, т. е. данное следствие становится причиной для другого, вытекающего из него следствия, которое, в свою очередь, выступает в качестве причины для следующего… и т. д. Понижение каузального статуса каждого последующего звена в причинной цепи объясняется тем, что любая следующая причина в ценностном плане обладает худшим качеством, нежели предыдущая, поскольку сама оказывается следствием предшествующей ей причины.
Различение этических качеств всех элементов этой конфигурации в соответствии с указанной оппозицией agere / pati является для этики Спинозы принципиальным и кардинальным, поскольку именно здесь проходит моральная граница между свободой и принуждением. Отсюда следует, что каузальное пространство представляет собой не индифферентное поле предметных взаимодействий, а иерархию разного рода причинений, в которую включены все персонажи субстанциальной драмы. Она маркируют характер участвующих в ней лиц как активных или пассивных агентов происходящего действия (III Определ. 1 и 2):
первые из них могут быть обозначены как субъекты действия (agere), т. е. те, чьи деяния вытекают из самой их природы и могут быть ясно и отчетливо поняты через нее одну (это свидетельства их свободы);
вторые характеризуются как субъекты претерпевания (pati), т. е. как такие, которые действуют под влиянием факторов, внешних их природе, будучи только частной причиной совершаемых ими поступков (их действия по преимуществу оказываются принудительными).
Первые могут быть названы людьми добродетельными (им присуща vera virtus) – они выступают как причина тех действий, которые они совершают.
Вторые считаются бессильными (impotentia), поскольку они сами и их деяния представляют собой следствие воздействия на них внешних им сил (IV 37 схол. 1).
Более того, указанное выше различение дополняется еще одной, важнейшей для практической философии Спинозы, характеристикой субъектов моральной жизни. Одни из них, побуждаемые только аффектами, действуют, не ведая, что творят, поскольку не знают истинных мотивов своих поступков – их Спиноза называет рабами (servus). Другие же, руководствующиеся разумом, следуют только самим себе и делают то, что признают главнейшим в своей жизни; таких людей он считает свободными (liberus) (IV 66 схол.).
Для Спинозы морально положительным (bonum) может быть только действующее начало, ведь активность его действий говорит о присутствии в нем божественной силы, поэтому в такой системе оценок любого рода действие само по себе будет обладать абсолютной позитивностью. Пассивность же является свидетельством наличия в каком-либо модусе субстанции или в этическом субъекте некоторой метафизической неполноты и, соответственно, морального дефекта. Описанный выше порядок отношений между причиной и следствием можно представить в форме нисходящего движения в градации сущих – исход от высшего к низшему.
Одна из особенностей онтологии Спинозы (это можно считать наследием классической, античной и средневековой, метафизики) состоит в том, что в ней каузальная субординация, сложившаяся между самой субстанцией (атрибутами) и модусами субстанции, предстает как прообраз своего рода морального, или практического отношения модуса к своему атрибуту (к субстанции). В определении его смысла мы опираемся на то понимание практического отношения, которого придерживался Кант. В его моральной философии понятие практического означало способность воли изменяться в соответствии с теми правилами, законами или основоположениями, которые она принимает и которым может следовать26. Правда, в отличие от Канта, в этом разделе своей доктрины Спиноза достаточно последовательно придерживался натуралистической идеи, которая полагает в основание нравственного закона, которому следует человек, некоторую удостоверяемую опытом модель реальности, обладающую естественной природой, в данном случае – метафизический абсолют, субстанцию с ее атрибутами и модусами.
Спиноза не ограничился формальным определением морального закона как принципа всеобщности, а представил в качестве его прообраза субстанциальный универсум, точнее – систему отношений, сложившуюся между субстанцией и продуктами ее действия – модусами. Как мы знаем, в своей видимой части их отношения выстраиваются по каузальной схеме и выражаются в понятиях причины и следствия, активности и пассивности, действия и претерпевания, свободы и принуждения (их аналогом в логической сфере является отношение посылки и вывода). Можно сказать, что для моральной философии Спинозы субстанция в единстве с ее атрибутами и зависимыми от нее модусами выступает в качестве модели бытия, нормативного принципа и даже моральной максимы, задающей норму существования, вектор устремлений (целей) морального субъекта и определяющий его волю. Другими словами, в «Этике» Спинозы практический моральный закон предстает в образе метафизического абсолюта, обладающего бесконечной свободой и продуцирующего бесконечные ряды зависимых от него индивидуальностей.
Тип отношений, существующий между названными метафизическими сущностями (субстанцией и ее модусами), имеет линейный (несиммметричный) характер и обладает объективной природой. Несимметричный порядок взаимосвязи между субстанцией и ее модусами (соответственно, между всякой причиной и вытекающим из нее следствием) исключает возможность какого-либо активного («причиняющего») воздействия следствия на его причину, а в дискурсивном плане – не допускает хотя бы даже номинального приоритета логического следствия над его посылками. Нормативный, моделирующий, а отсюда – принудительный характер активности главенствующего (причинного) субстрата метафизической конструкции над результатом его действия (следствием) сохраняется всегда неизменным. Первичность субстанции сравнительно с ее модусами, причины – по отношению к ее следствию выступает в качестве метафизической парадигмы для всякого практического отношения человеческой воли к моральному закону. Оно говорит о вторичности модуса относительно субстанции, что в этическом контексте утверждает зависимость определений человеческой воли от ее нормативного образца – морального закона, воплощением которого выступает сама субстанция с ее атрибутами.
3.5. Инверсия каузального порядка
Вместе с тем в метафизическом универсуме любая причина может рассматриваться еще и как цель стремлений, конститутивный и регулятивный принцип бытия для всего того, что из данной причины следует. Соответственно, в иерархии моральных начал всякая действующая причина (моральный закон) будет представлять собой моделирующее и нормативное основание для любого вытекающего из нее действия (человеческого поступка). В таком случае, можно сказать, что здесь раскрывается еще одна грань отношений между описанными выше конструктивными элементами каузальной структуры – следствие не просто вытекает из своей причины в соответствии с принципом каузальной детерминации, но и (в моральном смысле) телеологически устремлено к своей причине, развернуто к ней и ориентировано на нее.
В метафизической системе Спинозы моделирующая и нормативная функция причины относительно вытекающего из нее следствия (действия) ярче всего выражается в регламенте отношений между субстанцией и ее модусами, где субстанция выступает в образе первичной причины всего существующего в универсуме многообразия вещей, а каждый модус – в виде некоторого ее следствия. Они следуют логике каузальных связей, которые особым образом – в нисходящем движении, ухудшающим качество бытия каждого последующего звена субстанциальной цепи, – связывают причину со следствием. Говоря языком Канта, здесь представлена механика природы, выводящая всякое единичное явление из предшествующих ему причин, без обращения к каузальности иного, целевого порядка, ориентированной на его конечные причины (на понятие предмета). И наоборот, в любом событии морального долженствования, в стремлении человека к совершенству мы будем иметь дело с превращением такого рода каузального (механического) порядка в свою противоположность. В этом случае необходимо будет принять к сведению иной аспект универсального мироустройства, предполагающий вектор восходящего движения – от низшего к высшему, от претерпевания – к действию, от множественности – к единству, от модуса субстанции – к субстанции как таковой. Этот вид причинного истолкования можно будет обозначить как целевую каузальность, или телеологию природы.
Таким образом, иерархичность субстанциального пространства в универсуме Спинозы создает предпосылки для формирования в нем определенной телеологической модели, где в качестве высшего блага и цели стремлений каждого модуса субстанции выступает порождающая его причина – сама субстанция. Телеологическая идея опирается на перфекционистскую установку – на желание всякого единичного модуса субстанции достичь более высокой степени бытийного совершенства и максимально уподобиться первичному основанию бытия всего сущего – субстанции. О совершенстве (perfectio) вещей Спиноза говорит в теореме 40 ч. V «Этики», когда сравнивает разные части ума – вечную, которую представляет человеческий интеллект, и преходящую (смертную), связанную с воображением. Первая представляет нашу способность к активному действию (agere), вторая выражает пассивные (страдательные – рай) качества ума. Разумная составляющая нашего ума совершеннее (perfection) воображающей его части. Вопреки некоторым тезисам Спинозы из Прибавления к I части «Этики» различение вещей по степени их совершенства (реальности) нельзя считать исключительно продуктом ума, поскольку оно наделено вполне определенным объективным смыслом, указывающим на действительное положение вещей, а не только на наше представление о них.
На этом основании можно сделать заключение, что отдельные модусы субстанции могут быть нетождественными (неидентичными) друг другу по степени своего совершенства, или реальности: чем вещь совершеннее, тем более она имеет реальности, т. е. тем более она действует и менее претерпевает. То же самое можно выразить другими словами – более совершенной, или более реальной, является та вещь, которая больше действует по необходимости своей собственной природы, нежели под воздействием внешних факторов. В таком случае (и это подтверждается рядом теорем) в полном смысле совершенной или реальной является вещь абсолютно свободная, то есть субстанция, модусы же различаются между собой по степени их совершенства или несовершенства. При этом одна и та же вещь в зависимости от своего функционального статуса в каузальной структуре является одновременно и совершенной и несовершенной – будучи активной действующей причиной какого-либо события или являясь следствием определенной причины, выступая в качестве претерпевающего начала.
Тезис о наличии объективной градации совершенств в субстанциальном универсуме выступает в единстве с другим фундаментальным основоположением метафизики Спинозы, согласно которому всякая вещь (всякий единичный модус) обладает стремлением (conatus) пребывать в своем существовании в течение неопределенного времени; при этом она хочет сохранять именно ту форму своего бытия, в какой актуально существует, независимо от степени своего совершенства, ведь ее сущность может складываться как из адекватных, так и неадекватных идей (III 9). Подобное стремление к самосохранению заключает в себе серьезный консервативный потенциал и, на первый взгляд, закрывает для каждой единичной сущности (модуса) всякую возможность изменения ее метафизического статуса в соответствии с моральным идеалом. Означает ли это, что человеческий индивидуум, будучи единичным модусом субстанции, также лишается всяких перспектив для метафизического совершенствования? Ответ на этот вопрос имеет кардинальное значение для этики Спинозы, поскольку указанное рискованное допущение о невозможности изменения человеком своего онтологического статуса лишило бы всякого смысла любое моральное стремление. Ведь то нравственное преображение субъекта, путь к которому открывает «Этика» Спинозы – переход человека от рабства страстям к разумной свободе, – оказывается неотделимым от процесса преобразования всей человеческой природы е целом, включающей в себя реальности двух порядков – порядок идей в пространстве ума и порядок вещей в устроении тела. Таким образом, моральный субъект в нравственном самоопределении решает также и онтологические задачи – изменяет сам способ своего бытия.
Нравственное преобразование человека, о котором идет речь в «Этике», не может быть достигнуто в пределах одного разума, даже если сам ее автор отдает все моральные приоритеты исключительно разумной природе человека27. Но даже если предположить, что этический субъект у Спинозы в своем стремлении к нравственному совершенству (свободе) опирается только на ресурсы своего интеллекта, то и в этом случае ему приходится критически пересматривать порядок присущих ему идей, приводя их в соответствие с субстанциальным порядком объективного бытия. Таким образом, моральное действие человека затрагивает тот способ существования субъекта, который, как мы знаем из теоремы 9 ч. III, он должен был бы сохранять неизменным. В свою очередь, изменения в порядке идей неизбежно сопровождаются изменениями и в порядке вещей, то есть в движение приходит вся человеческая природа.
Правда, в этической доктрине Спинозы моральная интенция человеческого субъекта сама вписана в более широкий контекст, в котором разумная любовь, свойственная человеческому уму (amor Dei intellectualis), выступает как «часть бесконечной любви, с которой Бог любит самого себя» (V 36). Моральное стремление человеческого существа (человеческого ума) как единичного модуса субстанции встраивается в универсальную телеологию бытия – в любовь Бога к самому себе. В данном случае понимание Спинозой любви как некоего аффекта («радости, сопровождаемой идеей внешней причины» III 13 схол.), получает своеобразное преломление – любовь Бога к самому себе оказывается действием отдельного человеческого ума, через которое Бог созерцает самого себя в сопровождении идеи о самом себе (Y 36). Метафизической транскрипцией этой любви Бога к самому себе будет стремление субстанции к самосохранению, свойственное любому сущему (стремление пребывать в своем бытии), что означает – к тождеству субстанции с самой собой. Тогда и идея субстанции как причины самой себя (causa sui) также обретает телеологическое толкование, так как субстанция как причина самой себя будет содержать в себе основание (причину) своего собственного существования, составляя тем самым цель собственных стремлений.
3.6. Критика Кантом телеологической идеи у Спинозы
Достижение этой высшей цели, как утверждал Кант, возможно посредством «причины, которая определяется к действиям в соответствии с намерениями»28. В качестве такой причины у Спинозы снова выступает сам Бог (субстанция). Наше обращение к кантовской дефиниции понятия цели природы (Zweck) не является случайным. В § 72 и § 73 «Критики способности суждения» Кант прямо обращается к концепции причинности у Спинозы, относя ее к числу телеологических систем, отстаивающих идеализм конечных причин, т. е. представление о непреднамеренной (unabsichtlich) целесообразности природы, неотличимой от механизма природы (technica naturalis). Кант критически оценивает достижения Спинозы при решении проблемы целесообразности в природе. Он утверждает, что Спиноза лишил идею целей природы всякой реальности тем, что представил эти цели не как продукты творчества природы, а исключительно как «акциденции первосущности», или субстрата. Под «целями природы», которые мыслятся как акциденции первичного субстрата, Кант, видимо, подразумевал модусы субстанции у Спинозы. В своем критическом анализе Кант сомневается даже в том, что Спинозе удалось реализовать идею непреднамеренной целесообразности природы, поскольку, по его словам, у Спинозы все сводится к простой (слепой) необходимости природы, и целевая связь в мире выводится (механически) из первосущности, а не из рассудка.
Критику Кантом каузальной доктрины Спинозы нельзя считать корректной по нескольким основаниям.
Во-первых, Кант упускает из виду, что Богу у Спинозы присущ атрибут мышления, или, другими словами, Бог есть вещь мыслящая (II 1). Поэтому продуктивность Бога (субстанции) у Спинозы вполне рассудочна и осмысленна, ее основанием служит тот порядок идей, который составляет содержание бесконечного разума Бога. Другой вопрос, нельзя ли предположить, что само производство идей в божественном уме, вытекающих из него «по необходимости божественной природы» (I 16), также сродни механическому процессу? Но даже это допущение не отнимет у Бога Спинозы промыслительной способности и, соответственно, преднамеренности его деяний, правда, лишенных элемента случайности, которой требует от него Кант. Иного порядка намерений, т. е. иного порядка идей, нежели тот, который существует в соответствии с наличным устройством мира, у спинозовской субстанции (Бога) быть не может (I 17 схол.). В этом смысле, действительно, каждая вещь в ней, будучи модусом субстанции, мыслится как цель: быть вещью и быть целью деятельности субстанции – одно и то же, поскольку в модусах субстанции манифестирует себя ее природа29.
Кроме того, аксиоматический метод построения системы мира у Спинозы допускает возможность концептуальной телеологии, полагающей в основание каузального порядка понятие о предмете. Его универсальная геометрия природы пытается представить весь мир в качестве результата некоторой аналитической процедуры, позволяющей выводить следствия из имеющихся посылок, другими словами – выводить различные свойства, содержащиеся в определении понятия о вещи (I 16). Таким первичным понятием, обладающим бесконечным содержанием и обнимающим собой весь предметный и мыслительный универсум, Спиноза считал субстанцию, или Бога. Из Его бесконечной природы необходимо вытекает бесконечное множество вещей в их бесконечном многообразии, «точно так же как из природы треугольника от вечности до вечности следует, что три угла его равны трем прямым» (I 17 схол.). Если это так, то, несомненно, всякая вещь в устроенном таким образом мире может рассматриваться не только как следствие предшествующей ей причины, но и как актуализация первичного замысла, лежащего в основании этого процесса, или осуществление некоторого разумного смысла, реализующего себя в качестве цели своей деятельности. В нем проявляется божественная сила (summa Dei potentia), о которой говорит Спиноза, или сила Понятия, как сказал бы Гегель.
Во-вторых, для Спинозы порядок идей в божественном уме соответствует порядку вещей в мире, и все эти идеи и вещи составляют универсум модусов, вытекающих из субстанции в нисходящем движении – от natura naturans к natura naturata. Это тот самый «путь вниз», о котором мы уже говорили, т. е. движение от тождества субстанции к многообразию ее модальных производных. В этом смысле субстанция выступает как первичная производящая причина (causa efficiens) всего сущего в ней (I 25). Такой порядок, или последовательность действий субстанции не исключает их целесообразности в смысле конечных причин: субстанция заранее знает, что она продуцирует (в нисходящем порядке), вернее, весь порядок идей присутствует в бесконечном разуме Бога (II 8 кор.). Разумный смысл объективен и имманентен самому субстанциальному бытию (Бог есть имманентная причина всех вещей – I 18), поэтому бесконечный разум Бога мыслит не только о вещах, но и в самих вещах30, и потому, можно сказать, мыслит ненамеренно. Телеология такого действия без намерения, являясь бессознательным мотивом, или метафизическим тяготением, лежит в основании стремления каждой отдельной вещи к пребыванию в своем бытии, или ее желания быть самой собой (III 6). Это частное стремление каждого модуса несет на себе черты субстанциального свойства – быть причиной самого себя.
В-третьих, исключительно механическое толкование телеологии природы у Спинозы грозит утратой содержащегося в ней морального смысла. Очевидно, что для Спинозы, как и для всей традиционной метафизики, субстанциальный способ бытия обладает абсолютными приоритетами над всеми иными, акцидентальными, т. е. производными от него формами. Мы отмечали, что этический смысл такая конструкция обретает уже в силу того, что в аксиоматике Спинозы сама субстанция рассматривается как некая нормативная сущность, которая моделирует способ существования вытекающих из нее модусов и обретает для них форму закона (116).
3.7. «Не будь модусом, стань субстанцией!»
Но именно на этой основе и выстраивается заявленная нами выше телеология субстанциального мироустройства у Спинозы, которая служит для человека основанием и моделью его нравственной жизни. Она однозначно вписывается в каузальную схему универсума, но при этом предполагает существенную смысловую инверсию господствующего в нем порядка причин, поскольку побуждает человеческий ум двигаться «вверх по лестнице, ведущей вниз». В этом смысле моральная установка в определенном отношении дополняет одностороннюю (несимметричную) диспозицию каузальной структуры: она возвращает причинному порядку универсума полноту его самовыражения, не нарушая при этом иерархического устроения бытия и не задевая существующих в нем метафизических приоритетов. В мире, где господствует абсолютный детерминизм, путь морали, следующей собственным императивам, оказывается противоположным той «необходимости божественной природы», которая ведет вниз: от Бога как абсолютно первой производящей причины всех вещей (модусов) – ко всему многообразию выводимого из Него универсума (I 28 схол.). Для этического сознания это онтологическое событие представляет собой не только казус трансцендентальной жизни, но выступает как прообраз моральной дисциплины высшего порядка, моделирующей способ существования всякого единичного морального субъекта – он отмечен знаком добродетели смирения.
На первый взгляд может показаться, что метафизика Спинозы выстраивает собственный порядок вещей, не допускающий ценностных различений. Но, как выясняется, в ее стилистику незаметно (неявно) и изначально включается мотив аксиологической иерархичности, предполагающей наличие ценностных различений и предпочтений, касающихся базисных элементов субстанциальной структуры – атрибутов и модусов, причин и следствий, посылок и выводов. Такого рода онтологическая приоритетность одних сущих перед другими и создает элементарные предпосылки для вторжения моральных (ценностных) мотиваций в сферу метафизики. Тем более что сама этическая неоднородность универсума, возможно, изначально опирается на различение высших и более низких по своему онтологическому статусу начал. Неудивительно, что метафизическая иерархия оказывается тождественной ценностной градации бытия – высшие (первые) сущности в порядке природы оказываются еще и лучшими в моральном смысле, что примерно соответствует идеям «Генеалогии морали» Фридриха Ницше. Кроме того, как мы отметили, для Спинозы первичность метафизической позиции, занимаемой высшими началами бытия, имеет характер моделирующего принципа, или нормативного образца для всего вторичного и производного, ведь, как полагал еще Аристотель, цель всякого, в первую очередь, этического стремления – всегда следовать благу, т. е. лучшему или высшему31. В таком случае высшее нравственное требование этики Спинозы, имеющее характер идеальной максимы поведения для морального субъекта, могло бы звучать так: «Будь как субстанция!». Более радикальная его форма, близкая к известному слогану Делёза, призывающего к метафизическому преображению единичной человеческой природы, обрела бы здесь форму онтологического императива: «Не будь модусом, стань субстанцией!»
Описанный выше тип взаимоотношений между субстанцией и модусом может каждый раз в частном порядке воспроизводиться в сфере существования такого специфического модуса субстанции, каким является человек. В этих случаях описанная выше идея иерархичности причинного ряда, существующей в нем субординации и выстраивающейся на этой основе телеологии обретает характер парадигмы нравственной жизни человека и становится нормативным принципом, которому тот следует в своих этических устремлениях. Способ существования субстанции воплощает в себе идею свободы — высшую цель нравственных усилий человека. В этом смысле субстанция выступает для него как идеальный нравственный тип, т. е. как высшее благо32. Более того, человек как моральный субъект, будучи модусом субстанции, руководствуется здесь не только этическими, но и онтологическими мотивами – им движет не только желание уподобиться субстанции, т. е. быть адекватным отображением первичной причины своего существования, но и стремление самому стать субстанциальным в тождестве своего атрибута, перейти в новое качественное состояние, или обрести иной, более высокий, онтологический статус.
Примечания1 Кант И. Основоположение к метафизике нравов // Кант И. Соч.: В 4 т., на нем. и рус. языках. T. 3. М.: Моек, филос. фонд, 1997. С. 49.
2 Хайдеггер М. Кант и проблема метафизики. М.: Русское феноменологич. об., 1997. С. 125. В самом своем известном сочинении «Бытие и время» Хайдеггер также пытался избежать всякого ценностного дискурса, но для этого его текст был слишком обременен морально-религиозными коннотациями. В связи с этим показательно замечание Ж.-ГТ. Сартра относительно характера названной книги: «Описание Хайдеггера слишком ясно обнаруживает себя как забота об онтологическом основании этики, которой он не собирается заниматься, и желание примирить свой гуманизм с религиозным смыслом трансцендентного» (Сартр Ж. -П. Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии. М.: Республика, 2000. С. 112–113).
3 См.: раздел IV «Метафизическая этика» в трактате «Principia ethica» Д.Э. Мура (Мур Д.Э. Природа моральной философии. М.: Республика, 1999. С. 128).
4 Философская энциклопедия. T. 5. М., 1970. С. 114.
5 Этическая мысль. Современные исследования. М., 2009. С. 42–44.
6 Этическая мысль. Современные исследования. М., 2009. С. 218–219.
7 Wolfson Н.А. The Philosophy of Spinoza. Cambridge, Mass., 1934. P. 35–38.
8 Как полагает Дж. Беннетт, «Этика» Спинозы содержит следующие значимые этические положения. 1. Действительное положение вещей не включает в себя качества доброго и злого, а в самих действиях нет атрибутов истинного или ложного. 2. Спиноза подчеркивает тот факт, что обычные люди выносят ценностные суждения относительно вещей (что они добрые, злые, испорченные и т. д.), наделяя сами вещи такими качествами как их важнейшими признаками (из посылки «Эта вещь хороша для меня» следует заключение «Эта вещь хороша»). 3. Использование ценностных определений является свидетельством того, что сам Спиноза прибегал к ним в воспитательных целях в силу своей внутренней (субстанциальной) убежденности в их способности оказывать влияние на людей, побуждая читателей его книги (после предварительного «исправления» их ума) принять его точку зрения в противоположность позиции его оппонентов (Bennet /. A Study of Spinoza’s Ethics. Indianapolis: Princeton univ. press 1984. P. 9—13). Обращение Спинозы к моральному (ценностному) языку представляется Беннетту некоторой уступкой дидактического характера, свидетельствующей о человеческих слабостях самого автора «Этики», ведь его доктрина ставит под сомнение ценность всякого умышленного стремления, в то время как Спиноза был одержим именно такого рода идеей – стремлением преобразить саму человеческую природу
9 Bartuschat W. Metaphysik und Ethik in Spinozas «Ethica» // Studia Spinozana Vol. 7 (1991): The Ethics in the Ethics. Wuerzburg, 1991. S. 15–19. Эти идеи получили свое развитие в его книге: Spinozas Theorie vom Menschen. Hamburg, 1992.
10 «Простая, неделимая внутри себя сущность не может служить причиной бытия сложного мира. Такого рода сущность лишает нас всякой возможности постичь этот мир, опираясь на то, что является его причиной». Подобно тому, как сложное устроение этого мира, рассматриваемое в аспекте человеческого мышления и человеческой телесности, не может быть выведено из Бога, рассматриваемого в нем самом, точно так же невозможно вывести из него и человеческое стремление к разумному определению своего места в мире, т. е. то, что отличает модус человека от других модусов. И то и другое предшествует самому представлению о Боге (ibid. S. 17).
11 В трех своих работах, посвященных Спинозе, Жиль Делёз освещают разные аспекты его творчества: La philosophie critique de Kant: Doctrines des facultes. Le Bergsonisme. Spinoza. P.: Presses Univ. de France, 1963; Spinoza et le probleme de l’expression. P.: Minuit, 1968; Spinoza: Philosophie pratique. P: Minuit, 1981.
12 Wolfson H.A. The Philosophy of Spinoza. Cambridge, Mass.: Harvard univ. press, 1934. P. 766.
13 Кант И. Критика способности суждения. М.: Искусство, 1994. С. 264.
14 Там же. С. 265–267.
15 Curley Е. On Bennett’s Spinoza: the Issue of Teleology (in: Spinoza. Issues and Directions. The Proceedings of the Chicago Spinoza Conference, 1986. P. 39–52). Керли вполне резонно возражает Беннетту, указывая на неполноту его доказательств того, что Спиноза вообще отрицал всякую телеологию, тем более что в известном Прибавлении к ч. I «Этики» сам Спиноза подчеркивал приверженность большинства людей именно к такому, субъективно-целесообразному типу причинных объяснений. Здесь нужно остановиться на одном пункте их дискуссии. Беннетт, отрицая наличие телеологии в системе Спинозы, указывает на то, что сам Спиноза не допускал возможности каузальных отношений между модусами, принадлежащих к разным атрибутам субстанции – мыслящему и протяженному (он ссылается на принцип параллелизма порядка вещей и порядка идей в т. 6 и 7 ч. II «Этики»). Отсюда будто бы следует, что никакое идеальное намерение, существующее в нашем уме, нельзя считать в полном смысле причиной какого-либо нашего действия, поэтому последнее не может считаться в этом смысле целесообразным. Наиболее основательная критика позиции Бенетта, отрицающего всякую телеологию у Спинозы, содержится в статье Дона Гарретта: Garrett D. Teleology in Spinoza and Early Modern Rationalism // New Essays on the Rationalists. Ed. by R. J.Gennaro, Ch. Hueneman. Oxford.: Oxford univ. press, Inc., 1999.
16 Эта практика моральных медитаций, составляющая своеобразную профилактику души от возможных патологических (аффективных) состояний, близка к стоической традиции духовных упражнений (Адо П. Размышления о понятии культуры себя // Адо П. Духовные упражнения и античная философия: Пер. с фр. М.: Степной ветер; СПб.: Коло, 2005. С. 307–308).
17 Г.Г. Майоров, в целом считая Спинозу последовательным механицистом, отмечает у Спинозы следующие «элементы телеологизма»: отождествление субстанции и Бога, совпадение ordo rerum и ordo idearum, учение «об интеллектуальной любви к Богу». Кроме того, он полагает, что чертами телеологизма отмечены следующие идеи европейского рационализма в целом – представление о божественном происхождении человеческого разума и о совершенстве и гармонии механистических законов мироздания: Майоров Г.Г. Теоретическая философия Готфрида В. Лейбница. М.: Изд-во Моек, ун-та, 1973. С. 43.
18 Эссе Меннинга посвящено опровержению сомнений Беннетта в том, что идеи человеческого ума обладают каким-либо репрезентативным содержанием, имеющим отношение к состояниям нашего тела. Он также ссылается на спинозовский принцип параллелизма между идеями ума и порядком телесных причин, предполагающий корреляцию содержащихся в них смыслов, но при этом сам неожиданно приходит к выводам, по сути подтверждающим посылки Беннетта. По мнению Меннинга, своего рода закодированность специфического содержания идей нашего ума приводит к тому, что человек в системе Спинозы оказывается неспособным осуществлять рациональные целесообразные действия: Manning R.N. Spinoza, Thoughtful Teleology, and the Causal Significans of Content (in: Spinoza. Metaphysical Themes. Ed. by O. Koostinen, J. Biro. Oxford; N. Y., 2002). Означает ли это, что этика Спинозы полностью лишает человека возможности совершать целесообразные действия? Ведь, как мы знаем, они могут опираться на некоторые неадекватные идеи и при этом быть включенными в широкий этический контекст?
19 Майданский А.Д. Объективная телеология Спинозы // Историко-философский ежегодник. 2003. Автор, обращаясь к философии природы у Спинозы, проводит принципиальное различение между «внешней целесообразностью конечных причин и внутренней, объективной целесообразностью бытия», полагая, что именно последняя составляет существо спинозовской телеологии. С нашей точки зрения, эта дистинкция вполне соответствует важнейшим реалиям системы природы у Спинозы и особенностям человеческой практики в его понимании. Единственно, что может вызвать возражение, – это этические качества, которыми А.Д. Майданский характеризует каждый из элементов названной дихотомии. Так, он полагает, что «категория целевой причины – это своеобразная квинтэссенция прагматического и эгоистического отношения человека к природе, его стремления заставить все сущее служить своим «конечным целям». По его мнению, такая позиция является внутренне неприемлемой для Спинозы, поскольку последний был убежден, что «всякая вещь существует ради себя самой, стремится развить все формы, которые только способна принять ее субстанция», т. е. Спиноза стремился вернуть Природе значение цели в самой себе, а не простого средства человеческой деятельности. Между тем, с точки зрения многих современных исследователей творчества Спинозы, эта объективная телеология, заключенная в стремлении вещи к сохранению своего индивидуального бытия (в существовании вещи ради самой себя), вовсе не исключает эгоистических начал. Этика Спинозы в определенном смысле является фундаментально, или радикально эгоистической – хорошо и правильно то, что усиливает нашу мощь (способность действовать) (Della Rocca М. Spinoza. N. Y.: Routledge, 2008. P. 159, 203). Это разумный эгоизм (rational egoism) – он соответствует разумной, или подлинной природе свободного человека: стремление к самосохранению как основание человеческих действий, даже если они позитивно мотивированы; эгоистичность ценностных суждений, «просвещенный эгоизм» (enlightened egoism), или разумный эгоизм приводит к максимальной взаимной пользе (со ссылкой на IV 35 кор. 2 «Этики»), а естественное и разумное стремление к самосохранению является основой морали (Nadler St. Spinoza’s Ethics – An Introduction. Cambridge unv. press, 2006. P. 242, 243). M. Киснер также говорит об «этическом эгоизме» у Спинозы, хотя отделяет его от идей Гоббса: Kisner М. Spinoza on Human Freedom. Cambridge unv. press, 2011. P. 135.
20 Некоторые англоязычные авторы специально выделяют этот смысл термина «perseverare» у Спинозы.
21 Понятие «стремление» у Спинозы допускает множество противоречивых коннотаций. Амбивалентность этических смыслов, содержащихся в этом концепте, возможно, является следствием неоднозначности самого понятия природы в натурфилософии Спинозы (Brayton Р. Between Philosophy and Religion: Spinoza, the Bible, and Modernity. N. Y.; Toronto; Plymouth, 2007. Preface X).
22 Американский исследователь творчества Спинозы М. Делла Рокка считает, что Принцип Достаточного Основания (The Principle of Sufficient Reason), заключающий в себе необходимость причинного истолкования всех жизненных феноменов – как всего того, что существует, так и того, что не может существовать, – пронизывает всю систему Спинозы. Этот принцип является для Спинозы важнейшим методологическим инструментарием и опирается на интеллектуальную модель универсума, предполагающую тождество каузального и логического порядков бытия: Della Rocca М. Spinoza. N. Y.: Routledge, 2008. P. 5–6.
23 «Обычный порядок природы» (communis naturae ordo) у Спинозы предполагает такой способ созерцания, при котором мы воспринимаем вещи случайным образом, или извне, не постигая их внутренних связей (Спиноза Б. Соч.: В 2 т. Т. 1. СПб.: Наука, 1999. С. 314).
24 Женевьева Ллойд (Lloyd G. Spinoza and the Ethics. L.; N. Y.: Routledge, 1991) говорит о парадоксе в понимании Спинозой человеческого «я» (self) – достижение полной ясности сознания приводит к тому, что в конечном счете при достижении такой цели разрушается само «я» (р. 136), и это неискоренимо и неизбежно, поскольку человеческое «я» слагается из продуктов воображения и частично состоит из неадекватных идей (р. 137). Роджер Скрутон (Scruton R. Spinoza. Oxford; N. Y: Oxford univ. press, 1986) утверждает, что философия ума у Спинозы упускает из виду что-то очень серьезное и даже решающее для философского мышления, а именно человеческое «я» (self). (Р. 72). Спиноза отрицает реальное существование единичных (отдельно существующих) вещей, поскольку каждая вещь (модус) для него представляет собой совокупность состояний тела (модус протяжения) и отдельных мыслей (модус мышления); кроме того, каждая индивидуальность оказывается в каузальной зависимости от другой и от всего целого. Взятая в отдельности она представляет собой простую абстракцию. Об этом см.: Скрутон (ibid. Р. 59–63), Беннетт (ibid. Р. 245–251). О парадоксальности идеи человеческой личности у Спинозы: см.: Bender K.J. The Ethics of Immanence: The metaphysical foundations of Spinoza’s moral philosophy. Sophia, 2000. Vol. 39. N. 2. P. 54.
25 Кант И. Критика способности суждения. М., 1994. С. 245.
26 Кант И. Основоположения к метафизике нравов // Кант И. Соч.: В 4 т. На нем. и рус. языках. Т. 3. М.: Моек, филос. фонд, 1997. С. 203.
27 Добродетель человека состоит в познании, т. е. действии по руководству разума, а высшее благо тех, кто следует добродетели, заключается в познании Бога (интеллектуальной любви к Богу) (Спиноза Б. Соч.: В 2 т. Т. 1. СПб., 1999. С. 418).
28 Кант И. Критика способности суждения. М., 1994. С. 271.
29 Кант И. Критика способности суждения. М., 1994. С. 267.
30 Бог есть имманентная причина всех вещей (I 18).
31 У Аристотеля каждая более низкая ступень универсального порядка, будучи материей для вышестоящей, стремится к высшему началу как к своей форме. Даже бесформенная материя у Аристотеля обладает внутренним онтологическим стремлением к формальным принципам бытия (Нарр Н. Hyle. Studien zum Aristo-telischen Materie-Begriff. В.; N. Y. 1971. S. 208).
32 Как известно, средневековые схоласты, в частности Фома Аквинский, развивая идеи Боэция, изложенные им в «Гебдомадах», где говорится о неотъемлемых качествах всякого сущего – единстве, благе и истине, – наделяли Бога и субстанцию этими и некоторыми другими высшими предикатами (атрибутами) бытия, определив их как «обратимые свойства» (passiones convertibiles). Они также получили название трансценденталий (transzendentalia). В этом смысле сущее как таковое мыслилось как в высшей степени благое и тем самым как объект человеческого стремления (желания). Любая субстанция (а Бог представляет собой простую субстанцию), будучи сущей, также является благой (Summa Theologiae 15,3).
Глава IV
Добро и зло
4.1. Общие определения
В теореме 8 ч. IV «Этики» Спиноза дает развернутое определение добра и зла: «Мы называем добром или злом то, что способствует сохранению нашего бытия (nostrum esse) или препятствует ему, т. е. то, что увеличивает нашу способность к действию или уменьшает ее. Таким образом, мы называем какую-либо вещь хорошей или дурной, смотря по тому, доставляет ли она нам радость или печаль и, следовательно, познание добра и зла есть не что иное, как идея радости или печали, необходимо вытекающая из самого аффекта радости или печали» (цит. с небольшими изменениями и сокращениями). Попытаемся выделить здесь несколько значимых тем.
В этом определении Спиноза относит определения добра и зла к двум порядкам реальности: 1) к устроению человеческого субъекта (способу его бытия) и 2) к вещам из окружающего нас мира. Добрыми или злыми для человека могут считаться как внешние, объективные, благоприятные или неблагоприятные для нас обстоятельства нашей жизни, доставляющие нам радость или печаль, так и субъективные условия нашего существования, т. е. аффективные состояния нашего тела и ума1.
Как считает Спиноза, внешние, социальные связи человеческого индивидуума с другими людьми являются источником высшего для человека блага (IV Прибавлен. 7 и 12). Кроме того, как мы знаем, теодицея (или космодицея) Спинозы предполагает, что все вещи произведены Богом в высочайшем совершенстве, поскольку являются следствием Его совершенной природы и не могли быть созданы Богом никаким иным образом (I 33 схол. 2). Видимо, не в общем порядке природы следует искать источник возможного несовершенства вещей или зла, которое они могут нам причинять. В то же время Спиноза утверждает, что зло для человека может возникать только из внешних причин, поскольку человек составляет часть всей природы и подчинен известному нам обычному порядку вещей, к которому мы вынуждены приспосабливаться (IV Прибавл. 6). В этом случае у Спинозы возникает некоторая неоднозначность в этиологии моральных определений, хотя в его системе эта проблема вполне разрешима.
Более интересной для понимания природы добра и зла представляется субъективная сфера актуализации моральных начал, где добро и зло оказываются тесно привязанными к сфере человеческих переживаний. Здесь добро и зло мыслятся как аффективные состояния нашего тела и ума. Это телесные аффекты, которые увеличивают способность нашего тела к действию или уменьшают ее, способствуют ей или ограничивают ее (III Определ. 3). Они сопровождаются аффективными идеями нашего ума, поскольку порядок и последовательность идей тождественны порядку и последовательности вещей. В этом случае мы имеем дело с особыми переживаниями (passiones), или аффектами ума – радостью или печалью. Оба этих аффекта или увеличивают способность нашего ума к мышлению (аффект радости), или уменьшают ее (аффект печали). Тогда добрыми или злыми нам нужно будет считать не только те или иные обстоятельства нашей жизни, но и соответствующие аффекты, которые они вызывают в нашем теле и в нашем уме. Аффективное состояние радости можно будет рассматривать как благо для человека, аффективное состояние печали – как зло. Именно так они и осознаются нашим умом как его идеи, вытекающие из названных аффектов (III 39 схол.).
Еще одно определение гедонистического характера дополняет приведенные выше рассуждения о природе добра и зла у Спинозы: зло есть то, что может препятствовать нам существовать и наслаждаться разумной жизнью, поэтому нам необходимо удалять его от себя; добром же мы будем называть все то, что полезно для нашего самосохранения и наслаждения разумной жизнью (IV Прибавл. 8). Такого рода гедонизм отмечен интеллектуальными чертами, поскольку он способствует сохранению разумной природы человека.
4.2. Метафизические основания добра и зла
В основание этических категорий добра и зла (bonum et malum) у Спинозы положен метафизический абсолют – бытие (esse). Присутствие в этическом дискурсе Спинозы некоторого онтологического априори сомнений не вызывает, в то же время очевидно, что добро и зло как первичные понятия морали выступают в роли операциональных инструментариев субстанции в реализации ее базового принципа – сохранения бытия порождаемых ею модусов. Последнее касается и такого единичного модуса субстанции, как человек, поскольку определения добра и зла в жизни всякого человека наделены экзистенциальным смыслом и идентифицируются с особыми аффектами (состояниями его тела и ума), один из которых – аффект радости – благоприятствует человеческому существованию, другой же – аффект печали – ограничивает его возможности. Также ясно, что эти характеристики бытия, во-первых, обладают объективными свойствами, т. е. относятся к устроению самого порядка вещей, во-вторых, являются качествами модальной природы, т. е. к самой субстанции как таковой неприложимы, поскольку сама субстанция не подвержена аффектам. При всем том что латинское слово modus выражает определенное состояние субстанции (affectio), объективность (в нашем понимании) содержания категорий добра и зла обнаруживается в том, что они обозначают определенные качества бытия модусов, а не наши человеческие представления о них (субъективно-человеческие версии добра и зла требуют отдельного рассмотрения как продукты воображения). Конечно, тезис об объективности определений добра и зла применительно к модальной сфере следует принимать с серьезными оговорками. В соответствии с известным различением статусов modaliter / realiter (I 15 схол.) у Спинозы модальная природа каждой единичной вещи (модуса субстанции), в том числе и человеческого субъекта, сама по себе не может претендовать на безусловную реальность, поэтому объективность названных моральных реквизитов должна соизмеряться с сомнительным онтологическим статусом их носителей (модусов). Будем считать, что и те и другие относительно реальны (объективны).
Далее, если следовать приведенной выше дефиниции, то можно заключить, что сама субстанция обнаруживает определенное безразличие к моральным определениям. Они неприложимы к ней, потому что выражают изменения в состояниях бытия, а сама по себе субстанция никаких изменений в себе не допускает (I 20). Субстанция всегда сохраняет свое бытие в высшей степени его полноты и совершенства, и ничто не может увеличить присущую ей способность к действию или уменьшить ее, усиливать ее или ограничивать. Очевидно, что определения добра и зла выражают аффективные состояния бытия, т. е. качества зависимой природы. Субстанция же ни от чего не зависит и, соответственно, оказывается по ту сторону приведенных выше определений добра и зла. В теореме 17 ч. V говорится, что Бог свободен от пассивных состояний, т. е. аффектов радости и печали, выражающих возможность перехода их носителя от одного состояния совершенства к другому.
Таким образом, когда Спиноза говорит о добре и зле, он, прежде всего, включает эти моральные категории в метафизический контекст, где они выражают способность некоторой разновидности бытия или сохранять себя в своем тождестве, или утрачивать его. Кроме того, теория аффектов у Спинозы позволяет с достаточной определенностью говорить о несубстанциальном характере этих категорий моральной философии, поскольку они представляют изменчивые состояния некоторых единичных вещей (модусов субстанции) – человеческого ума и тела (III Определ. 3). Спиноза вполне отчетливо очерчивает сферу приложения этических универсалий – добра и зла, – отделяя их от приоритетных объектов классической метафизики – «истинно сущего бытия» (у Платона) или «сущего как такового» (у Аристотеля).
Метафизическая и даже теологическая мотивации, лежащие в основании определений добра и зла в этике Спинозы, подтверждаются следующим важным для всего его этического учения тезисом, согласно которому каждая вещь сама по себе стремится к сохранению своего бытия (in suo esse perseverare), и эта способность выражает могущество Бога (potentia Dei) (III 6). Характерно, что стремление единичной вещи, в частности человеческого ума, к сохранению своего бытия отождествляется с его способностью действовать, или с его активностью. Она составляет актуальную сущность ума, а сама эта сущность складывается из идей разной степени достоверности – как из идей адекватных, так и неадекватных (III 9). Интересно, что, обладая не самой совершенной природой (сущностью), человеческий ум стремится сохранять для себя даже такой, не вполне адекватный его разумной природе, способ бытия. В этом смысле онтологические притязания модуса мышления – человеческого ума – оказываются более приоритетными, чем когнитивные. Другими словами, в своих реакциях наш ум больше стремится (conatur) прежде всего быть, а уже потом (или одновременно) обладать истинными идеями. Это тем более удивительно, что единственной и высшей формой активности ума Спиноза считает интеллектуальную деятельность, она составляет саму природу человеческого разума, поскольку ум представляет собой идею тела, в котором он пребывает. О других образах и функциях ума, как мы уже отмечали, Спиноза практически не упоминает.
Человеческий ум может мыслить вещи адекватно или неадекватно, но сам этот мыслящий ум, будучи модусом атрибута мышления, хочет, прежде всего, существовать и сохранять свое существование в течение неопределенного времени (III 9). Таким образом, с точки зрения Спинозы, сохранение своего бытия (esse), или желание быть самим собой, составляет цель стремлений или внутреннюю (онтологическую) потребность человеческого ума, независимо от меры совершенства свойственной ему природы, т. е. независимо от того, причастен ли он к истинному бытию или пребывает в профаническом статусе, обладает ли он субстанциальной реальностью или остается в модальной сфере. Говоря языком средневековой метафизики, унивокация понятия бытия у Спинозы позволяет нам отождествлять одну его разновидность с любой другой по общему для них бытийному основанию, независимо от их места в иерархии онтологических совершенств и от масштабов присущего им бытия2. Эту характеристику, видимо, можно распространить и на любую другую единичную сущность.
Далее, как нам известно (схол. к теореме 29 ч. II), ум может постигать вещи или исходя из «обычного порядка природы», или в соответствии с внутренним, разумным созерцанием взаимосвязи вещей, или же, как это бывает в обычной жизни, и тем и другим способом одновременно. Что их может объединять? Выше мы говорили о том, что сама реальность бытия, однородная для всех единичных модусов, делает их в определенной мере равнозначными и неразличимыми (можно вспомнить, что для Спинозы атрибутивное тождество единичных вещей, доступных восприятию ума, составляет основание истинного, т. е. интуитивного познания). Унивокальность термина «бытие» (esse) в значительной мере нивелирует градацию совершенств в пределах одного отдельного атрибута субстанции, или, другими словами, упраздняет порядок различений среди индивидуумов одного и того же класса (среди модусов одного атрибута). В частности, как мы уже заметили, при таком допущении теряет смысл истинностное содержание познавательной деятельности каждого отдельного человеческого ума как единичного модуса атрибута мышления. Это значит, что в таком случае ум, обладающий адекватными идеями, будет приравниваться к уму, исполненному неадекватных идей, или – один и тот же отдельный человеческий ум как сущий будет равен самому себе как в состоянии адекватного познания, так и в моменты утраты им способностей к адекватному познанию. И тот и другой ум, или тот или иной способ бытия одного и того же ума, окажутся равными друг другу в их ценностном выражении, т. е. оба они будут представлять добро, или оцениваться как благие, поскольку будут способствовать сохранению присущего им бытия, т. е. сохранению бытия человеческого ума как такового.
Таким образом, в основание добра у Спинозы положена метафизическая мотивация: добро (благо) для любой вещи – это сохранение себя и стремление пребывать в своем бытии (существовании). В этом выражается активность вещи, ее бытийная прочность, стойкость, неразрушимость, онтологическая устойчивость (in suo esse perseverare), хотя и реализованная соразмерно с модальной природой той или иной вещи, с ее местом в иерархии бытия, то есть вариативно и динамично. Бытие для Спинозы, таким образом, оказывается в значительной мере тождественным благобытию.
4.3. Бытие ума
Если основанием определения добра и зла служит наша способность сохранять бытие нашего ума, то что же представляет собой само бытие человеческого ума? Теорема 26 ч. IV «Этики» утверждает, что тяга к самосохранению составляет природу нашего ума, а стремление сохранить свое бытие (esse) выражается в способности к познанию, в самой познавательной деятельности ума. Благом же для человеческого ума является то, что ведет к познанию. В этом смысле мы можем говорить о реализации принципа тождества бытия и мышления в доктрине Спинозы: мысль бытийна, а бытие мыслительно. Мышление есть сам способ бытия мыслящего ума, поскольку природа, или сущность, человеческого ума состоит в мышлении. Но что может способствовать сохранению бытия нашего ума, а что – препятствовать ему? Конечно, чем лучше ум мыслит, т. е. чем более достоверным (истинным) является его мышление, тем больше он реализует масштаб своего бытия, или, другими словами, тем в большей мере он его сохраняет. Для этого ему необходимо продуцировать адекватные идеи. Именно наличие адекватных идей увеличивает способность нашего ума к действию (активность – agere) и благоприятствует его переходу к состоянию большего совершенства, о чем говорится в схолии к теореме 11 ч. III того же трактата.
Тезис о тождестве бытия и мышления получает у Спинозы специфическое выражение. Природа ума когнитивна – ум есть идея тела, и никакое иное бытие ему не присуще. Мы уже отмечали, что Спиноза практически не выделяет иные, отличные от познавательных, качества человеческого ума, которые позволили бы приблизить способ его существования к бытию души в его традиционном понимании, в частности, в функциях роста и жизнеобеспечения. Даже стремление (conatus) ума к сохранению собственного бытия проявляется в его желании правильно мыслить и познавать. В общем, ему присущи два способа бытия – в виде адекватного познания и неадекватного познания, причем последнее, будучи ложным знанием, не обладает самостоятельной формой существования, а представляет собой простое отсутствие, недостаток знания (II 35). Ум, пребывающий в состоянии адекватного познания, обладает своего рода полнотой свойственного ему бытия, которое составляет его благо, и наоборот, неадекватная (ложная) идея оказывается онтологически беспочвенной, выражая отсутствие (дефект) бытия. В этом смысле Спиноза воспроизводит некоторые испытанные схемы античной и средневековой онтологии3. Сам Спиноза был мыслителем, достаточно восприимчивым к платоновской и аристотелевской идее об иерархии бытия, составляющей каркас его субстанциального мироустройства (I 29 схол.). В этом смысле проводимое им различение уровней познания человеческого ума – наличие в нем адекватных или неадекватных идей – могло свидетельствовать о наличии соответствующей этим идеям качественной градации состояний человеческого ума, способных представлять уровни совершенства или несовершенства его бытия и масштаб его реальности. В соответствии с бытийной иерархией в ее ценностном выражении адекватное познание ума должно было представлять более высокую степень совершенства и, соответственно, большую полноту бытия, нежели познание неадекватное. То есть адекватное познание могло бы считаться большим добром (Ьопит), нежели познание неадекватное (последнему скорее подходило бы определение зла – malum). Об этом Спиноза прямо говорит в Прибавлении V к ч. IV «Этики»: «Вещи хороши лишь постольку, поскольку они способствуют человеку наслаждаться жизнью ума, состоящей в познании (ut Mentis vita fruatur, quae intel-ligentia definitur). И наоборот, только то, что препятствует человеку совершенствовать свой разум и наслаждаться разумной жизнью, мы называем злом».
Очевидно, что дополнительные бонусы адекватному познанию приносит и тот важнейший факт, что для Спинозы оно составляет приоритетный объект и высшую цель человеческих стремлений, а также единственный способ достижения блаженства. Еще одним убедительным свидетельством моральной позитивности адекватного познания, т. е. его благости, является то, что оно, как полагал Спиноза, доставляет нам радость и способствует активности нашего ума, в то время как неадекватные идеи ума связаны с печалью и приводят ум в пассивное состояние (III Определ. 3; III 1; III 11 схол.; III Определение аффектов. Объяснение 2). Спиноза добавляет, что «мы называем какую-либо вещь хорошей или дурной, смотря по тому, доставляет ли она нам радость или печаль» (IV 8) и «злом мы называем то, что составляет причину печали, т. е. то, что уменьшает или ограничивает нашу способность к действию» (IV 30). Эти и многие другие подобные им определения добра и зла, которые мы находим в «Этике», свидетельствуют о том, что эти высшие ценностные категории морали наделяются Спинозой неоднозначным смыслом. Во-первых, мы обнаружили, что концепты добра и зла характеризуют особенности природы, качество бытия и своеобразие состояний человеческого ума. Во-вторых, как стало очевидным, злой или доброй может называться какая-либо внешняя нашему разуму причина (вещь или жизненная ситуация), которая способна вызывать в нашем уме аффект радости (если эта причина увеличивает нашу способность к действию, т. е. способность ума к адекватному познанию) или аффект печали (если она уменьшает нашу способность к действию, т. е. способность ума правильно мыслить).
4.4. Добро и зло как объекты влечения
Как оказывается, сама человеческая природа обладает собственной избирательностью относительно добра и зла – «всякий по законам своей природы необходимо чувствует влечение к тому, что считает добром, или отвращается от того, что считает злом» (IV 19). Спиноза утверждает, что такого рода влечение (appetitus), представляющее собой разновидность стремления (conatus) всякой вещи, в том числе и человеческого ума, к сохранению своего бытия, составляет саму сущность, или природу человека (там же). Такая подвижная внутренняя диспозиция человеческой природы (природы нашего ума) является определяющей для вынесения фундаментальных определений, касающихся добра и зла: «Мы стремимся к чему-либо, желаем чего-нибудь, чувствуем влечение и хотим не вследствие того, что считаем это добром, а наоборот, мы потому считаем что-либо добром, что стремимся к нему, желаем, чувствуем к нему влечение и хотим его» (III 9 схол.). В общем и целом эта схолия дублирует известное положение Аристотеля, согласно которому «благо есть то, к чему всё стремится (ephietai)» (Никомахова этика 1094 а), и повторяющий его тезис Фомы Аквинского «Благо есть то, чего все желают (appetunt)» (Сумма теологии, ч. I в. 5 р. 1). Спиноза, как мы видим, тоже говорит о благе, к которому мы стремимся (conamur) и которого желаем (appetimus). На первый взгляд, он не хочет придавать добру какой-либо объективный статус, чтобы оставить за человеческим умом приоритеты в определении моральных качеств тех или иных вещей, на которые направлен человеческий интерес. В соответствии с приведенной дефиницией добрыми мы будем считать те объекты, к которым мы испытываем влечение, а злыми, как можно предположить, надо будет назвать все те, которые мы отвергаем. Таким образом, векторы стремлений нашего ума будут мотивированы не внешними предметами, а нашими собственными влечениями (стремлениями – conatus), опирающимися на нашу природу. В этом случае субъектом морального решения становится сам человек, или его актуальная природа (мы говорим о моральном решении, поскольку ситуацию морального выбора Спиноза отвергает, полагая, что у человека на самом деле нет свободной воли и все его действия однозначно детерминированы совокупностью внутренних и внешних причин – II 48).
Можно сказать, что какая-либо вещь или жизненная ситуация обладают качествами добра и зла не сами по себе, а на основании определений человеческого ума. Вместе с тем человеческий ум выносит решение относительно морального состава той или иной внешней причины, вызывающей у него определенные аффекты или стремления, по двум основаниям – или вследствие наличия у нее сродства с нашей природой (такой предмет составляет объект нашего стремления, он вызывает у нас радость и определяется нами как благой), или вследствие отсутствия у нее такой общности (в этом случае соответствующий предмет вызывает у нас отторжение, пробуждает в нас печаль и определяется нами как злой). То есть критерием ценностного различения моральных категорий добра и зла оказывается у Спинозы бытийное тождество, естественное сродство человеческой природы и внешних обстоятельств, а отсюда – первичная расположенность нашего ума, его симпатия или антипатия к тем или иным объектам из окружающего мира. Проще говоря, речь снова идет о естественном стремлении единичной человеческой природы как модуса субстанции к самосохранению – к сохранению своего бытия. В этом стремлении раскрывают себя все три ипостаси метафизического абсолюта Спинозы – действенная сущность субстанциального бытия, присущего любому индивидууму, активность его природы и божественная сила, с которой все вещи пребывают в своем существовании.
4.5. Добро и зло как аффекты
Динамический характер определений добра и зла, их привязанность к подвижной сущности нашего ума позволяют говорить о том, что оба этих качества морального сознания (у Спинозы это состояния человеческого ума) обладают аффективной природой, т. е. концепты добра и зла обозначают характер изменений, происходящих в модальной сфере, точнее, в единичном модусе мышления. Они затрагивают порядок идей, составляющих саму ткань человеческого ума. Эти изменения могут происходить или в сторону большего совершенства нашего ума, когда в уме преобладают адекватные идеи, или в сторону его меньшего совершенства, когда в нем превалируют неадекватные идеи. Первые влекут за собой «добрый» аффект радости, вторые вызывают «злой» аффект печали. Очевидно, что эти фундаментальные определения морального бытия выступают в качестве знаков, или свидетельств определенных метаморфоз в состояниях человеческого субъекта, представляющих собой адаптивные реакции его ума и тела на обстоятельства его жизни.
Между тем, как оказывается, для Спинозы не всякая разновидность аффекта радости может соответствовать понятию добра, и не всякий вид печали является злом для человека. Отличие между ними состоит и в том, что аффекты, производные от радости, сами по себе злыми (вредными) для человека быть не могут, и если они становятся такими, то это возможно только в случае их избыточности, или превышения некоторой меры. А вот те аффекты, которые берут свое происхождение от печали, сами по себе благими быть не могут, если же им и случается производить на человека благое действие, то оно выступает чаще всего как компенсация избыточного влияния на тело аффектов радости. Например, приятность (titillatio), будучи формой радости, бывает чрезмерной, когда она затрагивает отдельную часть человеческого тела в ущерб другим, поэтому Спиноза называет ее действие дурным. В этих случаях она препятствует восприятию телом многих других воздействий, т. е. снижает активность тела. В частности (об этом говорится в схолии к теореме 44 ч. IV «Этики»), чрезмерные аффекты привязывают наш ум к созерцанию одного какого-либо объекта в ущерб другим, и тогда человек становится как бы одержимым. Наоборот, боль (dolor), представляющая сама по себе аффект печали и не способная по определению быть благой, может при определенных обстоятельствах ограничивать избыточное действие аффекта приятности и поэтому способна оказывать на тело благоприятное воздействие (IV 43). В то же время такие аффекты, как меланхолия и ненависть, никогда благими быть не могут. Для сравнения, веселость (hilaritas), как считает Спиноза, всегда является для человека благом и не может быть чрезмерной, потому что в случае с ней аффект радости затрагивает все тело равномерно, его способность к действию увеличивается, и все части его сохраняют между собой одно и то же отношение движения и покоя4.
Аффективный характер определений добра и зла обнаруживается еще и в том, что в основании их, как мы уже отмечали, лежит стремление (conatus) нашей природы к самосохранению. Одним из видов этого стремления является желание (cupiditas), представляющее собой влечение – осознанное стремление человеческого существа к самосохранению (оно составляет саму природу человека в ее сущностном выражении) (III 9 схол.). В то же время Спиноза включает желание в число трех основных аффектов (наряду с радостью и печалью) (III 11 схол.). Желание само оказывается в зависимости от аффектов радости и печали – радость усиливает аффект желания, и в переживании радости человек в большей мере желает существовать; соответственно, печаль снижает желание человека к продолжению своего существования.
Именно на этом основании Спиноза может утверждать, что «всякий по законам своей природы необходимо влечется (appetit) к тому, что считает добром, и отвергает то, что считает злом» (IV 19). Этот важный для этической теории тезис является следствием некоторых отмеченных нами выше фундаментальных основоположений метафизики Спинозы. Одно из них утверждает, что всякая вещь стремится сохранять свое бытие в течение неопределенного времени. Добром для всякого индивидуума, как мы знаем, является все то, что способствует поддержанию его бытия (для тела – это все то, что увеличивает его способность к действию, для ума – все то, что активизирует его мыслительные способности), а злом — все, что этому препятствует. Такое различение заложено в самой природе вещей, или в самом их бытии. Отсюда естественно следует, что всякий стремится к тому, что способствует поддержанию его бытия (природы), и отвращается от всего, что этому мешает. Тяготение всякой формы бытия к сохранению своего существования выражает натуралистический пафос морального учения Спинозы, но, как мы уже отмечали, конкретный смысл любого его натуралистического тезиса удостоверяется наличием некоторого оператора, вводящего нас в соответствующий контекст. В данном случае мы имеем дело с метафизическим инструментарием, хотя принцип тождества бытия и мышления, прилагаемый к сфере человеческого ума, связывает бытие с некоторым разумным содержанием суждений человеческого ума. Этим тождеством удостоверяется объективный характер определений добра и зла, поскольку эти моральные универсалии, как утверждает Спиноза, не только конструируются «по внушению разума», но являются такими «по необходимости» (necessario), видимо, по необходимости самой природы вещей (IV 35). Влечение к тому, что каждый считает для себя добром, и отвращение к предполагаемому злу определяется как необходимый «закон природы» для каждого человека (IV 19). Правда, и в этой дефиниции сохраняется некоторая неопределенность относительно характера той природы, которая присуща каждому индивидууму в отдельности, – является ли она общей у всех субъектов моральной деятельности, или сохраняет свои отличительные свойства относительно каждого из них, что говорило бы о релятивизме в определении моральных начал или многообразии целей нравственных стремлений каждого субъекта?
