Заговор конца света

Поставленной кем? Ответ на этот вопрос, как ни странно, совсем не очевиден. Начнем с самого появления в данной формулировке термина «система». Почему-то одних причинных связей для описания взаимодействия сознания с окружающим миром оказалось недостаточно, и понадобилось ввести системно-причинные связи.

«Многосложность, многоуровневость или многопротяженность сознания порождает такие эффекты взаимодействия этих протяжений или многоразличных слоев, что мы сами эти эффекты не можем расположить в непрерывную цепочку в реальном пространстве и времени, в том числе в реальной последовательности причинной связи. <…> И вот то измерение, в каком мы их располагаем, и называется „системой“, т. е. мы эти действия приписываем действию некоторых целостностей и вводим понятие „эффект системности“, „целостное проявление“»{103}.

Причина кроется в особом свойстве сознания — одноканальности работы души. «Одноканальность замечательна тем, что обеспечивается минимальными затратами энергопотенциала, да и то один раз — на формирование цели. Едва канал „я — цель“ образовался, все процессы в нем текут без помех, без трения; по сути, это канал сверхпроводимости для чувства и мысли» 20. Реальный путь к цели в принципе неосознаваем. Невозможно взглянуть на этот процесс со стороны, так как формирование нового (аналитического) канала повлекло бы исчезновение прежнего, а тем самым — прекращение процесса.

Отсюда мы получаем важное следствие: содержание опыта и факт извлеченности содержания опыта — разные вещи. Нельзя актом ума стать на место жизненного акта. «Допустим, ты бросаешь камень, и мозг твой мгновенно производит довольно сложные баллистические расчеты — хотя заставь тебя эти расчеты сделать на бумаге, ты провозишься неделю»{104}. Поэтому образ реальности, доступный осмыслению, всегда будет искаженным. В свою очередь, степень искажения зависит от того, насколько качественно отрефлексирован личный опыт.

Как гласит эзотерическая истина, мир определен только на втором шаге.

«Принцип неопределенности мира» тесно связан с другим существенным моментом — двойственностью человеческого сознания. В этом смысле все наши утверждения о мире принадлежат сразу двум существам — физическому и познающему. Физическое существо здесь символизирует непосредственное переживание какого-то опыта — чистое восприятие, ограниченное доступным диапазоном имеющихся у нас органов чувств. В то же время процедура познания предполагает наличие «врожденных идей», изначальных идеальных или интеллектуальных различимостей мира, свидетельствующих о понимании. Иначе говоря, требуется особое познающее существо, для которого первичные различимости обеспечивают принципиальную возможность физической включенности в мир. И только единство обоих существ может привести к синтезу — непосредственному знанию о мире. Поэтому традиционное деление на мир и сознание, отражающее мир, следует признать заблуждением. Любому событию человеческой реальности на деле уже предшествует первопонимание, которое одновременно является элементом физических событий.

В результате мы приходим к необходимости постулирования некоего минимального уровня, в пределах которого способно существовать описание явлений, включающих в себя сознание. Своего рода лимит предупорядоченности мира, где характеристики бытия и сознания нераздельны и неразличимы — семантический континуум. Но для того, чтобы реализовать включенность познающего существа, так же необходимо какое-то минимальное усилие. Причем нет никакой гарантии, что оно окажется доступным для конкретного индивидуума. Ведь подлинный акт познания — распаковка смыслов — представляет нормальный творческий процесс, для инициирования которого необходима определенная степень развития души.

Мир устроен таким образом, что любое нетривиальное знание невозможно чисто механическим путем, без специального усилия познающего, пересадить из одной головы в другую. Не случайно в эзотерике основное внимание уделяется «преобразованию себя», то есть соответствующим изменениям сознания. Однако «информационный паразитизм», когда-то послуживший фундаментом предчеловеческой истории, не только никуда не исчез, но, наоборот, развился до невероятных масштабов в эпоху информационного бума. Наглядные знаково-предметные сообщения уже сами по себе создавали иллюзию понимания. Кроме того, они легко подвергались кодированию, что до предела упрощало их дальнейшее распространение. Фактически на смену процессу понимания пришло программирование сознания, не требующее никаких дополнительных усилий со стороны объекта программирования.

«Они всегда подменяли понимание какими-нибудь суррогатами: верой, неверием, равнодушием, пренебрежением. Как-то всегда получалось, что это проще всего. Проще поверить, чем понять. Проще разочароваться, чем понять. Проще плюнуть, чем понять»{105}.

Поскольку реальный опыт оставался в большинстве своем «нераспакованным», его заменял опыт «универсальный» — продукт абстрагирования (усреднения) совокупности массового опыта. Картина мира, достроенная на его основе, существовала в совершенно ином измерении, чем реальный мир. Следует так же учесть обратное влияние носителей массового сознания, что приводит к дальнейшему надстраиванию сознательных явлений, над которыми уже окончательно утрачивается рациональный контроль. В результате возникает феномен бессубъектной информации — автономные образования сознания, воспринимаемые как конечная точка отсчета.

«Такого рода процессы, позже открытые у Фрейда, стали уже называться в психоанализе рационализацией. Все это типичная идеологическая процедура: явление сначала перевернулось, осталось непонятым, стало двигаться в других слоях сознания и подсунуло под себя некоторое высшее оправдание, чтобы самому стать якобы выводом из этого высшего основания»{106}.

Эгрегор можно рассматривать как очень точную метафору подобных объектов-призраков. («Но ведь не доказано, что големы существуют»{107}.) А сам тонкий мир тогда оказывается моделью коллективного бессознательного, невероятно сложным по структуре вместилищем всех мифов, когда-либо созданных человечеством.

Глава 11

Селекция

Человечество будет разделено на две неравные части.

«Меморандум Бромберга»

Единое психополе человечества, описанное в романе «Год Лемминга», больше всего напоминает некий супер-Голем. Причем степень его влияния, начиная с определенной критической численности вида Homo sapiens, скачкообразно возрастает.

«Как это ни фантастично звучит, можно предположить, что единое информационно-эмоциональное поле, или аура, есть первый робкий шаг на пути превращения человечества в единый суперорганизм, еще не обладающий сознанием и тем более разумом (если это вообще возможно, то произойдет естественным путем не раньше, чем через миллионы лет), но уже способный воспринимать действия раздражителей и отвечать на них приспособительными реакциями, чисто рефлекторно»{108}.

Голем, как известно, хочет жить, поэтому его рефлекторные реакции направлены в первую очередь на поддержание собственного гомеостаза. Соответственно, требования к адаптивному поведению клеточек-индивидов со стороны коллективного поля резко ужесточаются. Внешне это проявляется в виде пандемии «экзотического суицида»: производится безжалостная выбраковка элементов, непригодных для успешного функционирования в составе будущего суперорганизма.

В животном мире подобное явление хорошо известно, его можно назвать инстинктом прореживания популяции. Ему отвечает тип коллективного поведения, диаметрально противоположный А-поведению — Т-поведение («Танатос»). При достижении критической плотности популяции животное сообщество меняет свою психологию (а иногда даже физиологию) — исчезают запреты, контролирующие рост агрессивности, и прежде совершенно мирная особь вдруг начинает убивать ближних, убивать потомство, убивать себя… Эпидемия массовых самоубийств охватывает как мелких грызунов — леммингов в Северной Европе, так и гигантов-китов. Массовые убийства и самоубийства в человеческом сообществе свидетельствуют, что оно не является исключением из общего правила.

«Кроме общего роста численности человечества, происходит то, что и является предметом и смыслом цивилизации, — накопление информации и ускоряющийся темп ее поступления к каждому.

По-видимому, человек не смог (пока?) адаптировать себя к информационным потокам такой мощности. Индивидууму — даже подсознательно — эта излишняя информация мешает, он чувствует себя дискомфортно в этом потоке автомобилей и лиц, телевизионных мельканий и призывной рекламы. Отсюда дистресс (именно патогенный дистресс, а не благотворный стресс, как показал Г. Селье), депрессии, психические расстройства, стимулирующие, как известно, затем и соматические. Именно этот переизбыток информации изменяет характеристики психики людей, делая ее в целом, усредненно по нашей общей больнице, более агрессивной по отношению к окружающим. Это и есть адаптация общества к самому себе.

И у крыс все так же. Слишком много усов и хвостов в поле зрения каждой, вполне миролюбивой исходно мышки. И на каждый хвост инстинктивно, рефлекторно даже — какая-нибудь реакция. К этому избыточному информационному потоку крысы при большом их скоплении на малой площади адаптируются изменением психики. На агрессивную»{109}.

Однако Громов идет дальше и делает неожиданное предположение, что Т-фактор действует далеко не на всех людей: «отбор прежде всего и даже прицельно косит подлецов, преступников, наркоманов, выжиг, безмозглых пустышек, тупых исполнителей со стерильной совестью и прочую накипь человеческую»{110}. Исходя из классификации человеческих видов, в «группу риска» попадают исключительно хищники и деграданты. Иначе говоря, отсев ведется по шкале нравственности.

«Практическая евгеника. Сама собой. Без всякого участия конкретного человека, но приводимая в действие всем человечеством, желает оно того или нет»{111}. Оказывается, для наступления Золотого века достаточно просто ничего не делать… Заманчивая перспектива, но, к сожалению, при более пристальном рассмотрении устроить она может лишь деградантов. Как справедливо замечает Борис Шумахер, при селекции «по любым самым возвышенным и изысканным религиозно-философским, морально-этическим, романтично-поэтическим и сексуально-идиотическим критериям — результат один: медленное, но верное вымирание вида»{112}. Не говоря уже о том, что нравственный критерий — слишком неуловимая и неопределенная вещь (даже для самих людей), чтобы служить эффективным фактором отбора.

Между тем есть достаточно оснований полагать, что с момента выделения вида Homo sapiens из природной среды эволюции человеческого мозга отнюдь не прекратилась. Только теперь эволюционировали наиболее тонкие его структуры, связанные с усвоением и обработкой информации. Про выраженный антибиологический характер этой «практической евгеники» уже говорилось.

«Выживали с большей вероятностью не биологически более приспособленные, а социально приспособленные. Этот новый вид приспособленности включает качества весьма необычные по сравнению с тем, что ценится при отборе биологическом. Это, например, способность быть в тени, когда убивают ярких, быть слабым или притвориться слабым, когда убивают сильных, быть умным, когда дерутся глупые. Вместо отбора по физической силе и по способности эту силу применять, т. е. отбора по объему собственно воли, столь обычного в животном мире, псевдоискусственный отбор приводил преимущественно к выживанию людей слабых, покорных и при этом способных к овладению культурой»{113}.

К числу дополнительных механизмов, обеспечивающих победу слабых, можно отнести запрет гомосексуальных отношений, характерный для многих цивилизованных обществ. Любые сексуальные аномалии свидетельствуют о явных сбоях генетической программы. Так предусмотрено природой: невозможность (затрудненность) участия в нормальном репродукционном процессе автоматически исключает носителей дефектных генов из популяции. Но пассивно-гомосексуальная предрасположенность у мужчин представляет особый случай, поскольку связана с пониженной агрессивностью. Большинство из лиц с преобладанием «женского начала» вполне способно к гетеросексуальным отношениям, то есть к передаче своей предрасположенности потомству. Запрет принуждал их участвовать в размножении, и тем самым смягчал агрессивность популяции в целом.

Приступы беспричинной ярости по отношению к окружающим испытывает временами практически каждый человек. Обычно эти вспышки сразу же подавляются, благодаря наличию в мозгу особых сдерживающих центров. Прирожденных агрессоров отличает патологическая слабость этих центров, делающая проявления их страстей столь разрушительными. Поэтому во многих обществах, особенно архаических, практиковалось употребление препаратов, позволяющих либо заглушать страсти и снимать внутреннее напряжение (большинство легких наркотиков, к которым также следует отнести табак и алкоголь), либо переключать внимание с агрессивных импульсов на новые необычные ощущения (галлюциногены).

«Следует отметить один очень существенный и неучтенный фактор массовой антисоциальности. Исследователи обнаружили среди уголовников в тюрьмах необычайно высокую частоту наследственного дефекта в чтении и правописании»{114}. То есть люди, не способные освоить общепринятые способы информационного взаимообмена, автоматически оказываются вне общества. Это направление социального отбора выявилось только на протяжении последних веков, но именно оно сейчас заняло главенствующее положение. Неуклонный рост объема информации повышал требования к уровню развития интеллекта. Точнее, к способностям совершенно определенного рода.

Американский психолог Ч. Спирмен еще в начале XX века обнаружил, что интеллект имеет сложную структуру, определяемую целым рядом независимых факторов. Конкретный человек мог проявлять исключительно высокие способности к одним из них, и в то же время быть совершенно неуспешным по отношению к другим. Сам Спирмен выделял три основных фактора — три составные части интеллекта.

Во-первых, это математический (формальный) интеллект — абстрактное, логически формализованное мышление, умение извлекать связи из абстрактного материала.

Вторая часть общего интеллекта — пространственный интеллект, с помощью которого сознание оперирует с пространственными образами. И, наконец, третья часть — семантический интеллект, который определяет успешность «метафорического» мышления, непосредственное обращение к смыслам.

При дальнейших исследованиях выяснилось, что в целом по популяции наиболее слабо представлен математический интеллект, у большинства людей его уровень невысок. Однако все традиционные формы массового обучения ориентированы именно на него, практически не используя пространственную и семантическую составляющие. Дело в том, что формальный характер обучения, без учета личных особенностей развития и структуры интеллекта, как нельзя лучше подходил для новой эпохи, связанной с переходом от ручного к машинному производству. С этого момента формализация и алгоритмизация начала определять поведение самых широких слоев населения.

«Промышленный переворот был апофеозом неолитического индивидуализма, но и началом его кризиса. Продуктом трех великих столетий оказался идеологизированный человек, утративший личность, передоверивший суверенитет группе (обычно классу или государству) и объявивший себя винтиком организующей системы. Индустриальный мир, увы, стремится стать миром тоталитарным»{115}.

Подразумевая грядущую индустриализацию в Советской России, В. Ленин особо подчеркивал: «неграмотный человек вне политики». Иными словами — вне идеологии. Для «винтика» участие в слаженной работе огромного государственного механизма (Голема) в принципе невозможно без способности грамотно прочитать и выполнить приказ. Тоталитарное общество и в самом деле напоминает гигантский компьютер, управляемый заложенной в него программой (например, Программой КПСС).

Подобный принцип распространяется и на все остальные социальные структуры. Та же история образования сводится, по сути, к периодической замене одного стандарта на другой. По данным Института Гэллапа, все современные школы — от Японии до США, включая страны СНГ — учат с одинаковым эффектом. Только максимум десять процентов ее выпускников могут справиться с задачей из учебника, которую они когда-то решали. Этот поразительный вывод до сих пор как следует не осмыслен: «сегодняшняя десяти-двенадцатилетняя, многопредметная, вооруженная новейшими стандартами и технологиями „школа-сервис“ дает по-прежнему только основы грамоты и счета — ровно столько, сколько давала триста лет назад двухклассная церковно-приходская „школа грамоты“ Коменского!»{116}.

Таким образом, «пропускная способность» среднестатистического современника относительно колоссально возросшего информационного потока находится на том же уровне, что и триста лет назад. Подавляющее большинство просто не в силах противостоять этому информационному урагану, стремительно «выдувающему» из сознания все, что не поддается кодированию в принятых стандартах.

«Человек теперь утверждает себя путем постоянного заполнения информационного вакуума, превращаясь в интеллектуальную сущность, которая взаимодействует со своим окружением. <…> Поведение становится все более конформным. Происходит сдвиг в сторону повторяющихся ритмов жизни, признания пользы и удобства общепризнанных тривиальностей»{117}.

Самодовлеющая инфосфера превращается в непроницаемый экран, наглухо перекрывающий доступ к культурной оболочке. Один за другим блокируются каналы в область высшего бессознательного, — Метаэго, — постепенно сводя к нулю возможности для творческой самореализации. Поскольку для созидателей жизнь тождественна творчеству, они становятся главной мишенью губительного воздействия. Данная драматическая коллизия исследуется в повести Стругацких «За миллиард лет до конца света». Каждый из шести ее персонажей, подвергшихся загадочному «давлению» — высококлассный специалист, стоящий на пороге какого-то незаурядного открытия в своей области. Разнообразие этих областей свидетельствует о том, что истинной причиной необъяснимого и тотального прессинга является сам творческий процесс.

Еще одно важное наблюдение, содержащееся в повести: только один-единственный герой из шести оказался способен на противостояние безликой силе. Как истинный неоантроп, Филипп Вечеровский готов взять на себя всю ответственность: «За мою работу они меня лупят уже вторую неделю. Вы здесь совсем не при чем, бедные мои барашки, котики-песики». Действительно, врожденный конформизм диффузных заставляет их пасовать и перед менее серьезными проблемами. «Жизнь надо выбирать! Что же еще? Не телескопы же ваши, не пробирки же… Да пусть они ими подавятся, телескопами вашими! Диффузными газами!»{118}. Глухов, столь темпераментно ратующий за «философию жизни», сам давно превратился в диффузный газ. А ведь когда-то и он подавал большие надежды.

— Ну, так когда это было… — сказал Глухов. — Бароны, знаете ли, стареют…

— Бароны также и воюют, — сказал Вечеровский. — Не так уж давно это было.

Информационное давление среды на новом витке развития вновь обозначило проблему, актуальную для самых архаических сообществ. «Страх общины перед независимыми индивидами, игнорирующими общие структуры поведения, не случаен. Индивид, следующий лишь своим личным устремлениям, своей воле, способен привести к гибели всю общину, принести ее себе в жертву»{119}. Гомеостатическое Мироздание в повести Стругацких моделирует незримое, но от этого не менее сильное усредняющее влияние массового общества, ведущее к снижению индивидуальности как самостоятельной ценности. Напрашивается вывод, что подлинная граница отбора проходит по совсем другой шкале — шкале воли. Неоантропы и хищники, наиболее яркие и независимые личности среди всех человеческих видов, являются и наиболее нежелательными элементами информационной цивилизации ближайшего будущего.

Сходные обстоятельства, вынуждающие лучших и худших представители Homo sapiens оказаться по одну сторону баррикад, возникают в романе Д. Дилэни «Новые неприкасаемые». Открытие особого фермента, чье присутствие в крови предполагалось связанным с потенциальными преступными наклонностями, разделило людей на две категории — обычных и «ферм-позитивов» (то есть имеющих позитивную реакцию при прохождении теста на наличие этого фермента). Но что могла определить примитивная химическая реакция? В лучшем случае она оценивала характеристику волевого потенциала, фиксируя его какое-то пороговое значение. Позитивов же однозначно отождествили с хищниками — людьми, которые не в силах контролировать волевые автоматизмы. Они были существенно ограничены в правах и фактически составили касту «неприкасаемых».

Но вместо ожидаемого благоденствия в американском обществе, где происходит действие романа, едва не разразилась гражданская война. Ведь хищники главным образом концентрируются во властных структурах, поэтому в категорию позитивов наряду с настоящими преступниками попало немало высокопоставленных чиновников. Общая беда заставила сплотиться и образовать подпольную организацию с целью захвата власти. «Позитивы в большинстве своем умны, со средним коэффициентом интеллекта 125, а у многих он впечатляюще выше». А если учесть, что многие из них, благодаря высокому положению, сумели скрыть результаты тестирования… И вообще, по меткому наблюдению Диденко: «Весь вопрос в том, кто кого будет идентифицировать!»{120}.

Не миновать Америке социальной катастрофы, если бы на помощь героям романа не пришли неоантропы, также числящиеся среди «новых неприкасаемых».

— …Человечество уже столько раз стояло на пороге гибели, но каждый раз у людей хватало сил продержаться, пока разум не выводит их к спасению. Сейчас система сработала безотказно.

— А сработала она по той причине, что множество людей, которым сказали, что они сумасшедшие, в это просто не поверили{121}.

У Громова, если присмотреться, Т-фактором отмечены не только заведомые негодяи. Прежде всего, это сам первооткрыватель единого психополя Филин и его соратник Кручкович. Здесь прослеживается определенная параллель с Вечеровским, на что указывает, в частности, сама фамилия Филина (дружеское прозвище Вечеровского — Фил). Оба они — математики, специалисты экстра-класса, вплотную подошедшие к разгадке фундаментальной тайны Мироздания. (Странный же смех Кручковича — «как будто ухала лесная сова» — напоминает «марсианское» уханье Вечеровского.)

Кручкович поразил Малахова способностью противостоять воздействию мозгокрута: «никогда еще я не видел человека, пытающегося по собственной воле ползти даже при минимальной интенсивности подавления»{122}. Незаурядная воля свойственна и Малахову, к финалу романа обнаружившего у себя все признаки Т-поведения. Подобно позитивам, он не собирается покорно дожидаться «самовыбраковки», предпочитая бороться за свою жизнь до последнего вздоха. Но вытеснение из популяции наиболее волевых ее представителей в данном случае — объективный процесс, что исключает возможность счастливой развязки в духе Дилэни[13]. Человечество ожидает период глобальной смуты — «последние конвульсии отсекаемой гангренозной массы».

Символом этой тенденции во «Всех способных держать оружие…» служит деятельность «корректировщиков истории», разжигающих все мыслимые конфликты. Невозможно найти внятное объяснение атмосфере «жути, наползающей на мир — густой иррациональной жути скорой неизбежной войны, которой никто не хочет, но которая все равно намерена начаться»{123}. И, словно по заказу, во всех наиболее развитых странах (где плотность информационного потока максимальна) за последние десятилетия произошла инверсия социальных механизмом, обеспечивающих снижение агрессивности. Имеется в виду легализация гомосексуализма и непрекращающиеся попытки запрета всех мало-мальски наркосодержащих препаратов.

В «Годе Лемминга» упоминается связь Т-фактора с нарушением баланса гамма-аминомасляной кислоты в клетках мозга. С целью нейтрализации давления поля наиболее логичным было бы создание препарата, этот баланс восстанавливающего… Для справки: химическое соединение GABA (гамма-аминобутират, в отечественной литературе известный как гамма-аминомасляная кислота — ГАМК) относится к числу нейромедиаторов, ответственных за обмен сигналов между нервными клетками. Тридцать лет назад французкий ученый Лаборит синтезировал вещество под названием GHB (гамма-гидроксибутират), близкое по свойствам GABA, но при этом обладающее целым рядом совершенно новых фармакологических эффектов.

«В последние годы GHB снискал себе репутацию легкого наркотика, который вызывает состояние эйфории, похожее на опьянение, но без неприятных эффектов на следующее утро. На протяжении более чем двух десятков лет медицинские статьи, посвященные GHB, в один голос восхваляли его положительное влияние на психику при низкой токсичности и отсутствии ярко выраженных побочных эффектов»{124}. Симптоматично, что в настоящее время в США и Канаде развернулась компания по его запрещению. По нашему предположению, нужда в подобных препаратах возникнет не раньше, чем завершится предварительный отбор — «максимум выживания агнцев при минимуме козлищ». Зато на следующем этапе, не исключено, GHB (или его аналог) получит повсеместное распространение, подобно хэдейкину из «Заговора Посвященных».

Кстати, по признанию Шумахера, в качестве ширмы главного воздействия хэдейкина обезболивающий эффект был выбран не случайно: «Наверное, тут повлиял мой российский менталитет. Ведь в студенческие годы я за компанию со всеми баловался портвешком и очень хорошо помнил, как мерзко по утрам раскалывается голова». Ему бы наверняка понравился GHB, который вдобавок ко всему «снижает проявления похмельного синдрома».

В свое время именно таким представлял себе идеальный наркотик О. Хаксли: «Он должен быть менее токсичным, чем опий или кокаин, менее социально опасным, чем алкоголь или барбитураты, менее вредным для сердца и легких, чем сигаретные смолы и никотин»{125}. А самое главное, он должен обеспечить каждому индивидууму максимально комфортный выход за пределы своей личности. Миллионы сознаний, слившихся в пароксизме восторга, дадут качественно новое состояние человеческого психополя. Возможно, произойдет пробуждение его самосознания…

Глава 12

Ускорение

Но чем дальше, тем будет быстрей…

Б. Гребенщиков

Даже если мы объединим всех хищников, гибридов-пассионариев и неоантропов в одну группу, она никак не составит две трети населения — численность «группы риска» в романе Громова. Сама необходимость столь массовой гекатомбы попахивает абсурдом. Тогда какой же смысл в этой цифре?

А. Тоффлер, автор интеллектуального бестселлера начала семидесятых «Футурошок», предложил оригинальный критерий деления людей — в зависимости от их реального темпа жизни. В первом приближении все население Земли можно разделить на три группы.

Большая часть наших современников — 70 процентов — до сих пор существует в условиях доиндустриального общества, их жизнь почти не изменилась за последние столетия. Они принадлежат прошлому человечества, поэтому для них грядущие перемены могут иметь самые катастрофические последствия.

Обитатели промышленно развитых центров — чуть более 25 процентов — ведут образ жизни, сформированный достижениями индустриальной цивилизации. «Это продукт первой половины двадцатого века, смоделированный механизацией и всеобщим образованием. <…> В результате, они — люди настоящего»{126}.

Наконец, остаются несколько процентов мировой популяции — люди, которые в своей жизни воплощают тенденции завтрашнего дня. Основным отличительным признаком «агентов будущего» является ускоренный темп жизни. Они максимально открыты новым переменам, немедленно становясь их активными проводниками и адептами. «Они — авангард человечества, пионеры мирового постиндустриального общества, которое только нарождается»{127}.

Учитывая скорость происходящих изменений, человечество рискует оказаться перед серьезнейшим кризисом, в чем-то даже превосходящим ситуацию «Года Лемминга». Основная проблема обозначена уже самим названием исследования Тоффлера.

«Тезисом этой книги является утверждение, что существует некий лимит изменений, которые может вынести человеческий организм. При бесконечном увеличении изменений без соблюдения этих границ мы можем начать требовать от масс того, чего они не смогут вынести. Мы находимся под угрозой поставить их в такое положение, которое я называю шоком будущего»{128}.

Весьма симптоматично, что повесть «Улитка на склоне» — одно из наиболее глубоких произведений Стругацких — появилась едва ли не одновременно с книгой Тоффлера[14]. Как позднее признавался Б. Стругацкий: «„Улитка“ — это тоже повесть о будущем. Вся символика этой вещи — и на это дается намек эпиграфами — заключается в том, что Управление — это мы, сегодняшний день, а Лес — это будущее. В „Улитке“ мы впервые, по-моему, высказали предположение, даже опасение, что будущее может оказаться совсем не таким, каким мы его себе представляем. <…> Будущее будет просто абсолютно чуждо нам… То есть до такой степени чуждо, что мы даже не сможем сказать про него, хорошее оно или плохое»{129}.

Казалось бы, Управление — типичный административный голем. «Оно очень любит так называемые простые решения, библиотеки, внутреннюю связь, географические и другие карты. Пути, которые оно почитает кратчайшими, чтобы думать о смысле жизни сразу за всех людей…»{130}. Но в этом отлаженном механизме все чаще появляются какие-то непонятные сбои: «позавчера не было директивы, вчера не было директивы… Как ты думаешь, сколько времени может стоять Управление без директив?»

«Как отмечал Макс Вебер, до наступления индустриализации на Западе бюрократия не являлась доминирующей моделью человеческого управления. <…> Тремя основными чертами бюрократии были и являются стабильность, иерархия и разделение труда. Эти черты сформировали людей, которые заняли позиции в организации» 61. Гигантские управленческие бюрократии, достигшие к середине XX века пика своего могущества, теперь начинают разрушаться под собственной тяжестью. Ускорение производства, вызванное автоматизацией, привело к нарастающему потоку изменений во всех сферах жизни. Отношения человека и организации также утратили стабильность, решающими факторами отныне стали объем информации и скорость ее обработки.

«Было время, когда табель о рангах (table of organization) — более известный как ТО — представлял собой аккуратные ряды папок, каждая из которых означала какого-либо служащего и обязанности, за выполнение которых он нес ответственность. Любая форма бюрократии, будь то корпорация, университет или правительственный отдел, имела такого рода ТО, обеспечивавший управление с помощью подробной географической карты учреждения. Эта карта являлась неотъемлемой частью правил и оставалась в употреблении долгие годы. Сегодня же организационные отношения меняются так часто, что такая таблица трехмесячной давности становится историческим памятником, своего рода свитками Мертвого моря.

Учреждения меняют внутренний строй с головокружительной частотой и стремительностью. Должности, работа и обязанности изменяются день ото дня… Отделы и филиалы возникают за ночь на пустом месте, чтобы раствориться в других»{131}.

«Так это всегда так, — сказал Тузик. — Кто ж в этом лесу по карте ездит? Во-первых, карты все враные, а во-вторых, и не нужны они тут. Тут ведь сегодня, скажем, дорога, а завтра река, сегодня болото, а завтра колючую проволоку нацепят и вышку поставят»{132}.

Лес можно рассматривать как образец сверхмобильности, там даже деревья — прыгающие… Огромное неповоротливое Управление изо всех сил пытается приспособиться под бешеный темп изменений. Идет непрерывная чехарда перестановок и переездов, так что ничего не подозревающий рядовой сотрудник, придя утром на работу, рискует обнаружить свой кабинет… в туалете. Причем соответствующие приказы могут быть изданы в любое время суток: «В четыре утра всем объявили, что нас переведут на второй этаж, — сказал Ким. — А ты где был?»

Тоффлер специально оговаривает: «Для общества высоких технологий, в особенности, для тех, кого я охарактеризовал как „людей будущего“, ежедневные поездки, путешествия и постоянная перемена места жительства стали второй натурой». Без этих качеств сложно выдержать непрерывные организационные перемены, поэтому в мире Управления они котируются весьма высоко. Косвенным свидетельством является анкета, которую необходимо заполнить для получения «допуска в лес». Первый вопрос там такой: «Какие расстояния вы преодолели в промежуток между двадцатью пятью и тридцатью годами: а — на ногах, бэ — наземным транспортом, це — воздушным транспортом?»

В плане межличностных связей «люди будущего» вынуждены ограничиваться частичными и поверхностными контактами. Для глубоких и длительных отношений у них просто нет времени. Все подчинено сугубо частным и локальным задачам, определяемым спецификой конкретного момента. Зато в управленческом плане такой человек — Тоффлер называет его Ассоциативным Человеком — обладает неоспоримым преимуществом. Деятельность человека администрации предопределена правилами организации, с которой он связан, тогда как Ассоциативный Человек реализует себя за ее пределами. Его удел — «ассоциации», временные объединения, где каждый раз возникает новая задача, требующая индивидуальных навыков и способностей. Такое поведение можно сравнить с движением свободного электрона в проводнике, легко проходящего между узлами кристаллической решетки.

«В каком-то смысле, быстротечность — это свобода»{133}.

Поскольку Управление пытается подобные ассоциации формировать в принудительном порядке (заведомо обреченная попытка угнаться за требованиями момента), то и люди в них попадают совершенно случайные. Вчерашний официант становится механиком, а шофер Тузик отправляется в лес старшим лаборантом… Кстати, о Тузике. Если мы присмотримся к этому колоритнейшему персонажу, то с удивлением обнаружим Ассоциативного Человека собственной персоной.

Даже его профессия шофера приобретает знаковый характер. Перед нами типичный «перекати-поле», кочевник по природе. На волосатой руке татуировка: «только вперед». В любых условиях он каким-то непостижимым образом оказывается на своем месте и уже изыскивает возможности для получения удовлетворения «от проделанной работы». На фоне растерянных, замороченных от постоянных реорганизационных перестановок людей Тузик выделяется откровенным довольством своим текущим сиюминутным положением. Для него законы существуют, чтобы с их помощью получать желаемое. И не только для себя: Перецу он подробно объясняет, каким образом можно найти лазейку в законодательстве Управления и вырваться на Материк.

«У Тузика, кажется, две судимости, и почему-то совсем не за то, за что следовало бы. Первый раз он попал в колонию за кражу почтовых наборов соответствующего предприятия, а второй раз — за нарушение паспортного режима». В Управлении на него также сыплются жалобы и взыскания, причем по совершенно посторонним поводам. Люди администрации не могут не чувствовать его внутренней чужеродности, бессознательно их раздражающей. Поэтому Тузику приходится выступать в роли местного диссидента, что он делает опять же не без удовольствия.

«Все время этот Тузик, что за елки-палки? Свет на нем клином сошелся, что ли? То есть в известном смысле сошелся… Кефироман, бабник отвратительный, резинщик…» Добавим, что он хороший рассказчик и вообще артистичен от природы. «Красивый, наглый, точный в движениях и пахнущий ногами». «Плебейская» профессия служит подсказкой: перед нами характерный представитель касты шудр, маргинал и деградант.

Его антипод Перец — не менее выраженный неоантроп. Это единственный человек в Управлении, кто пытается думать. Неудивительно, что, подобно Вечеровскому, он находится под сильнейшим давлением. «Тоска по пониманию, вдруг подумал Перец. Вот чем я болен — тоской по пониманию». Но смыслы давно ушли из мира Управления. Директивы следует выполнять, по возможности не вникая, «потому что вникание порождает сомнение, сомнение порождает топтание на месте, а топтание на месте — это гибель всей административной деятельности»{134}.

Тем не менее, Управление все ощутимее топчется на месте. Традиционные иерархические структуры, идеально подходившие для решения рутинных проблем, теперь захлебываются под лавиной новой информации. На ее прохождение через все ступени бюрократической иерархии тратится недопустимо много времени. А в эпоху всеобщего ускорения темпов жизни любое запаздывание с принятием решений имеет фатальные последствия. В «Улитке» мы застаем фактически уже агонию административного голема. Тотальная дезорганизация приводит к тому, что на директорском месте оказывается самый неподходящий человек — Перец. По крайней мере, никому другому из бесчисленных сотрудников не могла бы прийти столь крамольная мысль: «А Управление-то зачем? Я зачем? Распустить Управление, что ли? Ему стало весело и жутко».

Разумеется, никто ему распустить Управление не даст, но показателен сам позыв. Нарастающий хаос уже невозможно просто игнорировать. На борьбу с ним брошены все наличные ресурсы, делаются даже попытки включить хаотическую составляющую в сам процесс административной деятельности. С этой целью специально привносится элемент случайности в циркулирующую по Управлению информацию. Для всех расчетов, например, используются испорченные арифмометры, а руководящие указания рекомендуется интерпретировать при помощи разнообразных стохастических методов… Наконец, готовится «Директива о привнесении порядка», ставящая целью «упразднение случайностей, производящих хаос». Но она так и остается не подписанной: времена изменились, и магия Большой Круглой Печати утратила прежнюю силу.

Возможно, что назначение Переца Директором Управления не так уж абсурдно. Только человек, могущий представить вид на Управление «сверху», способен решиться на его действительную реорганизацию. Со стороны административного голема это, безусловно, акт отчаяния. Чтобы снизить информационное сопротивление, необходимо максимальное сократить количество промежуточных звеньев и предоставить свободу самостоятельного принятия решений на низшем уровне. Впрочем, неофициально подобные процессы идут полным ходом: «С утра уже сегодня неразбериха: какие-то люди ходят везде и меняют перегоревшие лампочки, ты представляешь?» Каждому работнику Управления положено иметь личную телефонную трубку, по которой он получает руководящие указания. Но дежурные механики никогда не работающего лифта простодушно сообщают Перецу, что свои телефонные трубки они обрезали. Видимо, за ненадобностью.

«Примечательно, что можно удалить именно вертикальные ступени» 61. Попав в кабинет Директора, Перец обнаруживает там отчетливые следы запустения. В современном мире эта тенденция приобретает все более тревожный размах. Героиня «Всех способных держать оружие…» вспоминает сон, где она со своими друзьями летит на огромном самолете. «И вдруг оказывается, что кабина пилотов пуста. Там никого нет, понимаешь?»

Основным достоинством бюрократической структуры всегда была способность подчинить множество человеческих воль для достижения единой цели, неуклонного движения вперед. «Это подобно прокладке шоссе по трассированному участку. Там, где кончается асфальт, и спиной к готовому участку стоит нивелировщик и смотрит в теодолит. <…> Воображаемая линия, идущая вдоль оптической оси теодолита, есть неовеществленный административный вектор»{135}. Деятельность по его овеществлению и составила сущность эры индустриализации, породившей само понятие «прогресса».

Теперь наступает новая, постиндустриальная эра, требующая более оперативных способов управления. Ведь для подавляющего большинства традиционных големов оптимальное время реакции уже не доступно в принципе. Поток решений, как река из берегов, давно вышел за пределы человеческого контроля. Эпоху прогресса сменила эпоха дрейфа{136}.

«Вектор истории не застыл, но расщепился. <…> В близящемся к концу столетии мир подошел к некоему кардинальному рубежу, за которым история, по-видимому, круто меняет свое русло»{137}. Мир пока еще движется на автопилоте, но что произойдет, когда шоссе резко свернет в сторону от воображаемой линии, задающей направление движения?

Тоффлер пророчит наступление спецнократии: «быстрой, насыщенной информацией, подвижной организации будущего, состоящей из мобильных ячеек и людей». Ключевые посты в ней займут уже знакомые нам специалисты-профессионалы, лишенные всех видов привязанностей (даже собственно профессиональных, поскольку решение новых задач часто лежит за пределами узких дисциплин). Искатели приключений, которых не беспокоят перемены — следовательно, и их последствия…

«Но ты знаешь, есть такое мнение, что для того, чтобы шагать вперед, доброта и честность не так уж обязательны. Для этого нужны ноги. И башмаки. Можно даже немытые ноги и нечищенные башмаки…»{138}.

Тем временем абсолютное большинство национальных, государственных и социальных эгрегоров переживают сильнейший за всю свою историю кризис. Чем обернется их крушение — глобальной катастрофой человеческой цивилизации или ее переходом в качественно новое состояние? И вообще, «что за Левиафан намерен всплыть к концу века?»{139}.

Глава 13

Инфосфера

Итак, все в сборе, не хватает только Эдварда Келли, шарлатана с отрезанными ушами, искусителя, медиума — того, кто сейчас, в нашем веке, тысячекратно размножился, превратившись в злокачественную раковую опухоль, которая продолжает давать ядовитые метастазы, несмотря на то, что уже утратила свое Я.

Г. Майринк

Тенденцию, окончательно обозначившуюся в 90-е годы, английский историк и социолог Г. Паркин назвал Третьей революцией. Две революции человечество уже пережило. Это неолитическая (земледельческая) революция и промышленная революция XVIII–XIX веков. Третью революцию обычно называют информационной.

Но технологический аспект тесно связан с социальным. «Господствующей технологии соответствует социальный слой, контролирующий наиболее важные для нее „редкие“ ресурсы. В земледельческом обществе таким ресурсом была земля. В промышленном обществе — „материальные фонды“, то есть машины и оборудование. В ходе Третьей революции главными ресурсами становятся интеллектуальные мощности и экспертиза, то есть „человеческий капитал“»{140}.

Профессиональная элита — высший слой специалистов-профессионалов — в развитых странах уже сейчас демонстрирует свое социально-культурное единство. Эти люди свободно перемещаются между всеми наличными сферами руководства, причем профессионалы из разных сфер работают вместе. Подобная частно-корпоративная олигархия по существу является тоффлеровской спецнократией в чистом виде.

Тоффлер упустил лишь один важный нюанс. Если всего несколько процентов населения обладает устойчивостью к информационной перестимуляции, то рано или поздно данная категория людей займет лидирующее положение во всех областях, связанных с управлением информационными потоками.

«Примерно с начала шестидесятых годов в США началось расслоение общества, выделение из него двух мало смешивающихся групп — с высоким и с низким IQ. В эти годы в Америке повысилась роль образования — переход к более сложным технологиям и системам управления, к всеобщей компьютеризации, что сделало высокую образованность не только престижной, но и необходимой для почти всех видов успеха»{141}.

IQ — коэффициент интеллектуальности, оценивающий умственные или познавательные способности. По числу основных поддиапазонов на шкале интеллекта общество можно разделить на пять классов: от первого, куда входят люди с очень высоким значением IQ (125–150), до пятого, где это значение минимально (50–75). Поскольку оценка производится по тем критериям, которые приняты в качестве показателей успеха в развитых демократических странах, основным объектом измерения выступает формальная составляющая интеллекта. А мы уже отмечали, что выраженными способностями в этом направлении обладает не более 10 процентов населения — потенциальный резерв, из которого формируется группа супер-интеллектуалов. «При высокой наследуемости IQ это создает своего рода самовоспроизводящуюся касту из людей, принадлежащих первому классу»{142}. Аналогично обособляется пятый класс — группа «новых бедных».

«Можно говорить о перспективе разделения единого вида Homo sapiens на два вида, различия между которыми на определенном этапе примут и биологический характер. Можно прогнозировать у „верхних 10 %“ большую физическую силу и выносливость, возможно, высокий рост, остроту зрения и слуха, повышенный обмен веществ, гормональную активность. Не исключены проявления экстрасенсорных способностей»{143}.

Мир Леса в «Улитке на склоне» служит примером подобной перспективы. В нем одновременно сосуществуют как «жестокие и самодовольные повелительницы леса», наделенные паранормальными способностями, так и окончательно отупевшие деревенские жители — реликты, обреченные на постепенное вымирание. «Но не расовые корни лежат в таком разделении, а генетическая неоднородность людей, которая начинает проявляться и усиливаться, когда демократическое общество достигает высокого уровня науки и технологии»{144}.

Ускорение ритма жизни, словно гигантский сепаратор, выносит на самый верх наиболее «легкую» фракцию человеческого материала. На ее основе прямо у нас на глазах зарождается новый биологический (точнее, антибиологический) вид, — Homo Intelligense (Человек интеллектуальный), — как бы подводя своеобразный итог всей человеческой эволюции. Хотя с точки зрения последней возвышение вида деградантов является вполне закономерным процессом: чем менее естественными становятся условия окружающей среды, тем больше преимуществ получают обладатели «антибиологических» качеств. (Тот же Тузик, например, в лесу чувствует себя как дома).

Вспомним деление на стимульные группы. Ранее мы выяснили, что типичный деградант по своей природе экстраверт и интуитив. Теперь обнаруживается глубинный смысл этого соответствия. Экстраверты в интеллектуальном плане отличаются от интровертов большей скоростью инфообмена, масштабностью замыслов и широтой кругозора (хотя количество здесь чаще всего идет в ущерб качеству). С другой стороны, интуитивы отличаются от сенсориков способностью к абстрактному мышлению. Если сенсорики живут прошлым и настоящим днем, то интуитивы ориентированы на будущее социума. В основном именно интуитивные типы предлагают и первыми подхватывают все значительные инновации. Таким образом, с соционической точки зрения интуитивный экстраверт выглядит практически идеальным «человеком будущего».

В прежние века традиционной социальной нишей для деградантов являлась богема (в самом широком смысле). Когда-то презренное ремесло шудр со временем превратилось в весьма влиятельное и прибыльное занятие. Но творчество — спонтанный, следовательно — свободный акт самореализации, часто не совпадающий с принятыми представлениями о мере дозволенного. Моральный кодекс (как и уголовный) призван оградить общество от нежелательных и опасных возможностей, поэтому конфликт творца и общества (Е- и А-поведения), скорее всего, неизбежен. Богема же откровенно паразитирует на этом конфликте. Она просто абсолютизирует тот факт, что искусству действительно свойственна определенная апология многих «теневых» сторон человеческого природы. По существу, богемный образ жизни подменяет подлинное творчество имморализмом, логическим завершением которого является нигилизм. Не случайно именно в богемной среде зародились все нигилистические учения, направленные на разрушение окружающего общества.

К началу XX века была перейдена некая грань в плане обратного влияния маргинальных слоев на социум в целом. Тогда же возник и упрочился парадоксальный симбиоз богемы с государственными службами безопасности. Впрочем, ничего странного в этом нет, поскольку абсолютная безопасность возможна только при полном контроле над ситуацией.