Заговор конца света

«Некоторые не понимают, что такое контроль, представляют его себе в виде толстых стен, колючей проволоки, всевидящего ока и отстрела непокорных. А на самом деле контроль — понятие чисто информационное. У кого больше знаний, тот и контролирует ситуацию»{145}.

В свое время комиссар госбезопасности Ильин, начальник третьего отдела секретно-политического управления НКВД, ведавшего работой с творческой интеллигенцией, сделал любопытное наблюдение. «В политическом сыске, считал Ильин, важно определить ту социально-профессиональную группу, которая концентрирует информацию, ускоряет ее, через которую наиболее интенсивно бегут информационные волны. В СССР в 30-е годы наиболее информационно насыщенной и раскованной группой, в контакте с которой находили вдохновение партийные вожди, наркомы, военные, наши и иностранные дипломаты, была богема: писатели, поэты, музыканты, актеры и прежде всего актрисы»{146}.

В качестве проводников информации деграданты имеют столь неоспоримые преимущества, что их социальные роли отходят на задний план. Тайные агенты и плейбои сливаются в одну неразличимую массу… Микис Золотых, например, не только сотрудник ОСПО (Особая Полиция: разведка, контрразведка, идеологический сыск), но и завсегдатай Политпроса — так официально именуется Школа секса в системе ОСПО (и по совместительству — «бордель для избранных»). Причем «сильнее всего прочего его заводило чужое возбуждение <…> и чем больше участников процесса, тем мощнее волна восторга».

Паразитизм вообще является глубинной сущностью данной категории людей. Пожалуй, единственный реальный талант большинства «звезд» массовой культуры — выходцев из богемной среды — заключается в способности быть резонаторами желаний толпы. Простейшим примером резонатора может служить пустая высушенная тыква, при помощи которой племена, обитающие в прибрежных зонах, узнают о приближающемся шторме. Низкочастотные звуковые колебания, им вызываемые, опережают движущуюся массу воды на много километров, заставляя тыкву звучать… Аналогичным образом, купаясь в лучах зрительского внимания, «звезды» светят отраженным светом. Но сфокусированная энергия множества отдельных воль вполне реальна, чем и объясняется «магнетизм» поп-кумиров.

В принципе, объектами паразитирования могут служить информационные потоки любого рода. Нетрудно догадаться, что в эпоху господства информационных технологий для деградантов открываются особенно грандиозные перспективы. Словно пауки, получившие доступ к уже готовым сетям, они упиваются обретенной властью — «информационным суррогатом воли». Теперь для достижения собственных целей уже нет необходимости рисковать собственной головой. Достаточно, находясь в полной безопасности, дергать за нужные ниточки… Недаром лазарчуковский шеф «Трио» полковник ВВС Крестовиков, «по-простому — Тарантул», имеет столь говорящее прозвище.

В «Годе Лемминга» Служба духовного здоровья населения, в компетенцию которой входит информационный контроль, больше всех остальных Служб, вместе взятых. Как признается возглавляющий данную Службу функционер, ее отличает еще одна особенность: «никто, ни один человек не хочет, чтобы его делали духовно здоровым. Вдобавок никто в точности не знает, что это за явление такое — духовное здоровье, и в чем оно должно выражаться… Тут уметь надо». Подобным умением как раз и обладает «прослойка интеллигенции» (правильнее сказать, группа интеллектуалов), чья социальная функция заключается в сертификации нормы. Ведь большинство людей не склонно рефлексировать по поводу своих поведенческих программ, сформированных на основе социально принятых стандартов. Поэтому причастность к их утверждению означает потенциальную власть над умами всех социализированных граждан.

Конечно, по отдельности интеллектуалы-деграданты не в состоянии соперничать с влиянием хищников во властных структурах. Однако в своей совокупности они образуют в современной системе власти одну из самых влиятельных групп, уже претендующую на роль Капитанов грядущей информационной цивилизации. Их специализация — это власть идей, проводниками которых деграданты являются едва ли не «по определению». Причем именно проводниками, а не создателями, поскольку господствующая идеология — прерогатива Голема. Но зато не найти более чутких, чем они, ретрансляторов големических импульсов. «В каждой деревне есть свой слухач…»{147}

Вчерашний «мелкий, незаметный чиновник, угодливый, бледненький, даже какой-то синеватый» вдруг начинает слышать зов, повинуясь которому делает головокружительную карьеру. Пусть сам по себе он никто, но его голосом отныне говорит Голем… Среди крайне немногочисленных образов подобных креатур, созданных фантастами, особо отметим инфернальную личность дона Рэбы[15]. Исключительно точное описание феномена «человека-резонатора», хотя по своей сложности эта задача сравнима только с попыткой Шухарта описать «пустышку»: «Можно туда просунуть руку, можно и голову, если ты совсем обалдел от изумления, — пустота и пустота, один воздух».

Требуется лишь достаточно насыщенная информационная среда, и вот уже нелепая тощая фигура Клавдия-Октавиана Домарощинера из «Улитки на склоне» незаметно начинает играть ключевую роль во всех делах Управления. А в «Годе Лемминга» Малахов покрывается холодным потом от одной только мысли, что где-то может существовать человек еще более могущественный, чем безобидный лысый старичок по прозвищу Кардинал. Который сразу же вызывает в памяти образ дона Рэбы, особенно когда демонстрирует свою «фирменную» улыбку доброго дедушки. «Улыбка в сетке мелких морщин висела на лице Кардинала, как приклеенная маска. Мелькнула шалая мысль: „А если она отклеится, а там — ничего?..“»

Но уже во второй половине XX века был достигнут естественный предел централизованного управления: «объем накопленной на Земле информации, скорость ее обработки и разветвленность сетей стали сопоставимы с аналогичными параметрами Розовых Скал. Тут-то все и началось, тут-то все и посыпалось…» 7. Из «исторической справки», заключающей «Год Лемминга», мы узнаем, что Кардинал умер через два года после описанных событий, а спустя еще несколько лет была расформирована и созданная им система Служб.

«Если старый Демиург ни бельмеса, пардон, не петрит, значит, родился новый и готов творить…»{148}.

Третья революция отменила монополию на информацию. Более того, информация стала самостоятельной ценностью, то есть — товаром. И чем быстрее она обновляется, тем выше ее ценность. Обязательная для всех Норма, чье существование обеспечивал целый комплекс запретов, уже принадлежит прошлому. Ведь исчерпанность любой области информационного пространства — лишь вопрос времени. Поэтому установка на новизну в конечном счете неизбежно ведет к разрушению прежде незыблемых границ.

Наступила эпоха political correctness — прямое следствие «права на информацию», возведенного в ранг обязательного закона. Любая норма — некорректна, поскольку она ограничивает в правах ненормативные вещи. Также некорректен личный выбор, выделяющий выбранное из всего остального. Корректным здесь является только непрерывный процесс выбора сменяющих друг друга новинок, главный движущий механизм потребительского общества.

«Если раньше истина определялась характером религиозного откровения или принципами разума, то теперь она зависит от того, в каком информационном поле оказывается человек.

Под информационным полем следует понимать то пространство, в котором действуют носители информации, способные вызвать ее восприятие, индуцировать тип образа жизни и направленность действий. Индивиды теперь узнают друг друга и определяют свое внутреннее тождество по типу информационного поля, в котором они находятся»{149}.

На смену идеологам приходят теоретики постидеологического сознания. Претензии на некое универсальное описание реальности объявляются ими как заведомо несостоятельные. Но даже идеология, понимаемая как система идей, рационализирующая конкретные интересы власти, не отказывалась от разделения явлений на истинные и неистинные. Теперь же под предлогом критики идеологии утверждается потенциальная равнозначность всех явлений: при соответствующем социальном контексте абсолютно любая ситуация мыслима как адекватная.

Действительно, на уровне инфосферы невозможно найти критерий, выделяющий одно из информационных полей по отношению к другому. Отныне все определяет чисто утилитарный подход. «Быть или не быть?» подменяется более корректным «что делать?», и затем — «какова последовательность действий?» Причем рациональная аргументация воспринимается как пережиток идеологического сознания: когда отсутствуют нормативные константы, в пропагандистских целях гораздо эффективнее обращаться к бессознательному напрямую. «Пропаганда как рациональное манипулирование иррациональными элементами заменила собой ведущие формы политической идеологии»{150}.

Роль поставщиков информации в постиндустриальном мире изменилась радикально и бесповоротно. Если раньше было достаточно простой механической трансляции предзаданного набора стереотипов (идеологических клише), то сейчас требуется удовлетворять непрерывно растущие «индивидуальные» запросы «человека массы». В США, например, около 80 процентов работающих заняты в сфере услуг и производства информации. Для деградантов поистине наступил Золотой век. «Четвертая власть», всегда бывшая их удельным княжеством, ныне переживает период беспримерного расцвета, не без оснований претендуя на роль «первой». Соответственно, меняются и идеологические клише.

Весьма показательно, что теория смены элит, разработанная В. Парето к началу XX века, долгое время оставалась невостребованной. Все-таки идеалы либеральной демократии плохо сочетаются с элитарностью. Лишь во второй половине века появилась компромиссная демо-элитарная концепция, согласно которой в демократическом обществе элиты объективно занимают командное положение, хотя их власть ограничена «снизу». Довольно точное отражение нынешней ситуации, когда интеллектуалы пробуют себя на роль правящей элиты: с одной стороны, они призваны быть проводниками господствующих интересов, а с другой — сами обрели господство.

Однако подобное господство, при отсутствии внутренних целеполагающих установок, на деле создает больше проблем, чем помогает их разрешить. К тому же элита, сплошь состоящая из деградантов, просто не имеет достаточной политической воли для осуществления сколько-нибудь долгосрочных проектов. Реально они вообще не управляют, идя на поводу у «человека массы». В этих условиях все более значительную роль начинают играть средства массовой коммуникации — основной инструмент власти. «Сетевые информтехнологии — поистине чудище обло, озорно, стозевно…» 11. Монстр, порожденный инфосферой, функционирует по своим собственным законам, о которых пользователи-интеллектуалы имеют крайне смутное представление. По этой же причине невозможен и контроль за его эволюцией.

В мире Леса мы можем наблюдать, как лиловый туман, когда-то служащий обычным средством коммуникации, с равным успехом окутывает не только деревенского слухача, но и саму «повелительницу леса». Вывод очевиден: «лиловый туман здесь везде хозяин»{151}.

Глава 14

Виртуальность

Ведь мы играем не из денег,

А только б вечность проводить!

И. В. Гете

В «Улитке на склоне» подлинный смысл «гигантской возни в джунглях», составляющей сущность загадочной цивилизации Леса, закодирован в ряде символических образов. «Все эти Великие Разрыхления и Заболачивания», к которым почему-то причастны исключительно женщины, «жрицы партеногенеза», на редкость точно соответствуют природе современных господствующих тенденций. И можно только поражаться интуиции Стругацких, сумевших описать то, для чего еще не были придуманы слова.

Мифологическая подкладка этих символов наиболее очевидна. Мрак и хаос изначального состояния мира во всех преданиях ассоциируется с Великой богиней, Матерью всего сущего. Но вне централизующего мужского начала она остается бессмысленной потенциальностью, чем-то наподобие лесной клоаки, периодически извергающей случайные, незавершенные формы. Так Гея рождает хтонических чудовищ.

Факт, хорошо известный биологам: организмы всех без исключения млекопитающих начинают развиваться как женские. Лишь к концу второго месяца внутриутробного развития плода, при наличии нормального гена мужского пола, происходит переключение на мужское развитие.

«С древнейших времен женская магия знает секреты деторождения без всякого участия мужского начала. Здесь, разумеется, можно сообщить много пикантных подробностей, но нас в данном случае интересует только философская сторона вопроса: тайные женские культы лишь имитируют великую мать — богиню, которая благодаря бесконечной своей потенции вечно рождает многоликие формообразования. Мужчине остается роль раба, почитателя или жреца, поскольку научное познание есть не что иное, как способ ухаживания или дань восхищения»{152}.

Любой метод познания несовершенен. Но табу не случайно составляют первооснову культуры. Ограничения, внешние или внутренние, зачастую являются для личности единственными ориентирами в дебрях бессознательного. Поэтому деятельность, направленная на постепенное ослабление («разрыхление») запретов, далеко не безобидна. Впуская коллективное бессознательное на территорию сознания, человек должен быть к тому, что рано или поздно гость займет место хозяина — слишком не равны их силы. А когда новоявленный оккупант вытеснит на периферию последние остатки самосознания, человек окончательно превратится в биоробота.

Из лилового тумана выходят только «мертвяки»…

Именно подобная «оккупация» служит истинной причиной роста иррациональных настроений, выражающихся в немотивированной агрессивности, тотальной подозрительности и неуверенности. Наряду с культурной интеграцией наблюдается прямо противоположное явление — мультикультурализм. Множится мозаика культурных анклавов, искусственно воздвигаемых барьеров против грядущего «одержания». Правда, эффективность такого противостояния сравнима с попыткой деревенских жителей в «Улитке на склоне» сопротивляться наступлению леса.

Не произошло и ожидаемого выравнивания уровня жизни. Пропасть между абсолютно благополучным «золотым миллиардом» и абсолютно обездоленным «голодным миллиардом» продолжает расти. На этом фоне все отчетливее виден кризис гуманизма, который в новую эпоху начинает проявляться как антигуманное мировоззрение. Под предлогом сохранения привычного уровня комфорта, соответствующего современным стандартам и достоинству человека, уже звучат «слабо завуалированные предложения о стабилизации положения посредством „коррекции“ численности населения планеты»{153}.

Наибольшие шансы выжить в будущем информационном обществе, как уже отмечалось, имеют люди с высокими интеллектуальными способностями. Что касается остальных, то их судьба печальна: вспомним отупевших, ведущих чисто растительное существование обитателей лесных деревень. У подавляющего большинства людей «информационная перегрузка ослабляет способность „думать“»{154}. Здесь имеется в виду обыденное значение этого слова, которое сводится все к тому же процессу обработки информации.

А вот если под «думанием» понимать обогащение ноосферы новыми смыслами, то даже самые высоколобые интеллектуалы-деграданты будут вынуждены признать свою несостоятельность. Впрочем, подобная способность блокируется инфосферой в первую очередь.

«Я всегда очень интересовался лесом, но ведь в лес меня не пускают. И вообще, я попал сюда совершенно случайно, ведь я филолог. Филологам, литераторам, философам нечего делать в Управлении», — приходит к выводу Перец. Он и не подозревает, что это только начало. Своеобразный двойник Переца ученый Кандид[16], волею судьбы оказавшийся в мире Леса, даже на элементарную мыслительную деятельность теперь затрачивает неимоверные усилия. И если Перец сетует всего лишь на непонимание («я здесь не могу никого научить тому, что я знаю»), то Кандид с трудом вспоминает, кто он вообще такой: «Мозг зарос лесом».

В любом случае подобное будущее — не для неоантропов. В «Заговоре Посвященных» Владыка Урус принципиально отказывается от участия в делах Избранной Семерки. Так же закономерно возрастает влияние Микиса Золотых — «последнего, ставшего первым».

«Не будучи Посвященным, Микис Золотых оказался способен адекватно воспринимать всю, подчеркиваю, всю доступную нам информацию. Он из тех людей, которые в любые времена понимали, что самая надежная и сильная власть — не диктаторство, основанное на страхе, не манипулирование стадом, основанное на слепой вере и любви; настоящая власть — это доступ к информации и рычаги контроля за ее утечкой». Иными словами, Микис Золотых проявил себя настоящим спецнократом. Вполне естественно, что именно его руками осуществляется Последняя (Третья?) революция.

Самое интересное начинается потом. Вроде бы происходит всеобщее разоружение и объединение планеты, но этот процесс практически не затрагивает гигантский аппарат спецслужб, большинство из которых также объединяется — во Всемирную Службу Безопасности, начальником которой становится, разумеется, Золотых. То есть возникает знакомая нам по «Году Лемминга» система Служб с Микисом Золотых в роли Кардинала.

Как известно, Кардиналу так и не удалось разрешить главное противоречие на пути превращения людоедского режима в «людоохранный». «Рвешь, понимаешь, пуп, пыжишься, чтобы в идеале сделать их активными, мыслящими, неагрессивными, такими-то и сякими-то распрекрасными, а потом вдруг оказывается, что все это абсолютно несовместимо с управляемостью, без коей не сделать их такими-то и сякими-то», — жалуется упоминавшийся руководитель Службы духовного здоровья населения. Сразу вспоминается совет из известного анекдота: «А дустом не пробовали?» Кстати, идея использования химических препаратов лежит, что называется, на поверхности.

«Если психологи и социологи определят, что же есть идеал, можно быть уверенным, что невропатологи и фармакологи найдут пути, как <…> подойти к нему намного ближе, чем в винно-хмельном прошлом и одуревшим от виски, обкуренном марихуаной и наглотавшемся барбитурата настоящем»{155}. Вот почему соратником Микиса Золотых в его нелегком труде по защите человека от самого себя становится Борис Шумахер, создатель хэдейкина — «великого умиротворителя».

На первый взгляд, перед нами еще один вариант лемовской «бетризации», однако Скаландис находит в избитом сюжете оригинальный поворот, вполне достойный лемовских парадоксов. «Видите ли, хэд оказался не просто химическим веществом — но чем-то, больше напоминающим живой организм. Хэдейкин воспринял поставленную перед ним задачу глобально и сам приноровился к новым обстоятельствам». Правда, тут не обошлось без толики магии, добавленной в химическую формулу хэдейкина, что пока находится за пределами возможностей современной химической индустрии.

В этом плане гораздо перспективнее развитие информационных технологий, все шире используемых для контроля и управления обществом. Но общество слишком сложная система, чтобы поддаваться однозначному моделированию в рамках какой-либо из существующих теорий. В кибернетике известна теорема Маккалока — Питса, которая утверждает, что промоделировать некую сложную самоорганизующуюся систему может только система, на порядок более сложная. Поэтому эффективное управление социумом будет означать для информационных систем качественный скачок: переход на более высокую ступень развития, чем уровень человеческого сообщества. Говоря языком Канонических Текстов, появится новый, уже нечеловеческий Демиург…

Среди средств управления сознанием так же первостепенное значение приобретают компьютерные масс медиа. Именно благодаря им в мир вошло одно из ключевых слов новой парадигмы человеческого мышления — «виртуальная реальность» (ВР).

1984 год, отмечавшийся по всей Европе как «год романа Оруэлла», был ознаменован выходом романа У. Гибсона «Neuromancer», сделавшим понятие ВР («cyberspace» в терминологии автора) достоянием массовой аудитории[17]. В настоящее время, когда сбылись многие из пугающих предсказаний американского фантаста, символическая перекличка со знаменитым романом-антиутопией вызывает вполне обоснованную тревогу.

Например, совсем недавно известный критик и писатель У. Эко в связи с бурным распространением компьютерных сетей счел необходимым заявить: «У меня велико опасение, что мы движемся в сторону условного 1984 года, где место оруэлловских пролов займут пассивные, телезависимые массы, не имеющие доступа к этому новому инструменту и не умеющие им пользоваться, даже если возникнет в том необходимость. Над ними располагается класс мелкобуржуазных пассивных пользователей — конторских служащих, диспетчеров в аэропортах и т. п. И, наконец, пирамиду увенчивают хозяева игры — номенклатура, в самом советском смысле слова. Это уже не будет класс в его традиционном марксистском виде; в номенклатуру могут входить как хулиганы-хакеры, так и чиновники с высоким положением. Одно у них будет общим: знание, обеспечивающее контроль»{156}.

В самом общем виде ВР можно рассматривать как особое психическое состояние, которому соответствует определенный уровень реальности. Согласно оккультным представлениям, существует целая иерархия этих уровней, причем обычный мир (то есть обыденное состояние сознания) представляет в ней наинизшую ступеньку.

Впервые тему многоуровневости Мироздания Скаландис затронул еще в рассказе «Скажите там, чтоб больше не будили». Изобретатель Геннадий Бариков, окончательно разочаровавшись в нашем, таком несовершенном мире, решает найти другой. Он создает УАН, — «универсальный агрегат наслаждений», — который погружает его в виртуальный мир, сильно напоминающий «полуденную» утопию Стругацких. «Какие-то диагностеры, глайдеры, флаеры, какие-то микропогодные установки… Начитался фантастики, идиот!»{157}.

Мир, в котором счастливы все.

Смерть в нем вообще составляет предмет негласного табу: ничто не должно омрачать атмосферы всеобщего счастья. В виде исключения один из местных гениев, физик и философ Ланьковский, так объясняет Геннадию общепринятую здесь модель вселенной: «после смерти в Первом мире люди попадают сюда, во Второй, точнее, в один из миров Второго Уровня, а после смерти здесь — в один из миров Третьего Уровня. И так далее до бесконечности. Жизнь вообще бесконечна, что очевидно и было очевидно для многих даже в Первом мире. Смерть — лишь переход из мира в мир. А главный закон — это Закон Луча <…> то есть: движение из мира в мир допустимо лишь в одном направлении, обратное невозможно, как невозможно повернуть вспять время. Вот такой абсолютный закон».

К сходной идее параллельных миров приходит (в Первом мире) профессор Кэрол Д. Джойс[18]. Он полагает, что после смерти тела информация, записанная в мозге, перезаписывается «в некий параллельный мир, где души вновь обретают тела». Барикову известно о самоубийстве профессора, который таким экстравагантным образом решил доказать собственную правоту. Теперь, оказавшись в мире Второго уровня, он вместе с Ланьковским занят поисками метода «обратной перезаписи» — способа возвращения в Первый мир.

Таким образом, уже в этом рассказе мы находим все основные моменты Канонических Текстов. Только количество миров позднее было ограничено девятью уровнями, к тому же замыкающимися в кольцо. Механизм, сохраняющий информацию о личности, стал называться Розовыми Скалами, а Закон Луча превратился в Главную Заповедь: «Помни, величайший из грехов — возвращение назад…»

Геннадий Бариков был шокирован известием, что во Второй мир попадают «хоть те же люди, да не все. Сюда попадают, как правило, изобретатели, художники, поэты…» Творческая элита, одним словом. Тот самый «мир честных, активных, добрых людей», ключ к которому находился, по мнению Малахова, на дискете Филина. Ключ, запирающий дверь в утопию. Или, наоборот, широко распахивающий «двери восприятия»?

Похоже, дискета в качестве традиционного атрибута информационных технологий перейдет в XXI веке. В «Заговоре Посвященных» даже на Втором уровне кабинет главного компьютерщика завален грудами дискет. Разумеется, ВР достижима при помощи «химии» или специальных психологических приемов. Просто компьютер в период Третьей революции гораздо более доступен, чем любое другое средство.

Но даже будь эта доступность всеобщей, остается различие между людьми (врожденное или социальное). Поэтому в отношении ВР неизбежно расслоение общества, тождественное описанному Эко. Посвященные, как мы помним, составляли незначительный процент от общего числа всех людей. В свое время над случайным характером Посвящения ломал голову Давид Маревич: «Отец вот Посвященным не стал, спился и просто умер. Валька, золотой человек Валька — тоже не Посвященный. А туповатый Прохоров, выдающийся слесарь и книжный спекулянт с инженерным образованием — пожал-те!» Что бы сказал Маревич, предложи ему найти общие качества у хулигана-хакера и чиновника с высоким положением?

«Отказ от стабильности информационных объектов (внесоциальных образовательных ячеек) стабилизирует информационное поле в режиме генерации и породит принципиально новую систему воспитания. Основной целью этой системы станет создание личности, которая не может быть интегрирована ни в одну из существующих социальных структур, в том числе и в структуру, сформировавшую личность»{158}.

Возникает своеобразная «мерцающая» личность, лишенная глубинного начала, зато способная без труда «настраиваться» на любую область информационного пространства. Словно бабочка, свободно порхающая среди самых разных информационных полей и поддерживающая тем самым необходимый уровень инфообмена.

Homo Intelligence одновременно оказывается, по выражению Й. Хейзинги, Homo ludens — Человеком играющим{159}.

Но игра игре рознь. «Можно разыгрывать встречу с Богом (пододвигая игрой к действительной встрече) и можно (сознательно или бессознательно) разыгрывать встречу с бесами»{160}. Фантазия — одно из ценнейших человеческих приобретений, катализатор творческого процесса. Для многих именно творчество становится наиболее доступной «божеской игрой». А если человек надежно изолирован от «верхних этажей» личности? Творчество при этом подменяется симулякром, то есть виртуальностью в чистом виде, когда среди бесконечного разнообразия недовоплощенных форм нет ни одной жизнеспособной. К тому же источником фантазмов всегда является бессознательное, и коль скоро путь «наверх» (на уровень Метаэго) закрыт, произойдет постепенное соскальзывание вниз, на самое дно человеческой (вернее, дочеловеческой) природы…

Любое из средств, обеспечивающее уход в ВР, — будь то компьютер, УАН или вакуумный тубусоид, — таит в себе потенциальную опасность. «Это машинка, которая будит фантазию и направляет ее куда придется, а в особенности туда, куда вы сами бессознательно — я подчеркиваю: бессознательно — не прочь ее направить. Чем дальше вы от животного, тем слег безобиднее, но чем ближе вы к животному, тем больше вам захочется соблюсти конспирацию. Сами животные вообще предпочитают помалкивать. Они знай себе давят на рычаг»{161}. Не отсюда ли проистекает такое болезненное отношение Посвященных даже к самой незначительной утечке информации, связанной с «погружением»? Скажем, ради уничтожения книги, содержащей подобные описания, они «готовы идти на смерть, на пытки — на все». Среди немногочисленных исключений — Владыка Урус, который всегда предпочитал действовать открыто. Как и положено человеку, свободному от животных страстей.

«На первом уровне человек давит в себе зверя. На Втором — бессмертный сверхчеловек давит в себе человека, и при этом зверь (частично) возвращается»{162}.

Так как хищники в ряду человеческих видов расположены к животным ближе всех, то средства ВР в их случае можно с полным правом назвать «хищными вещами». Например, чем конкретно заняты Посвященные на Втором уровне? Из рассказа Анны Неверовой создается впечатление, что они, словно крысы с вживленными электродами, «знай себе давят на рычаг», то бишь усиленно занимаются сексом. Действительно, «хочется» им почти всегда, стесняться чего-то даже в голову не приходит, а секс там, сами понимаете, божественный… По признанию самой Анны, она не занималась им разве что в купели с кровью.

Когда-то, наблюдая за нравами Страны Дураков, Жилин пришел к выводу, что для большинства из обитателей постиндустриального «рая» мир просто скучен. Отсюда и стремление к максимальной яркости переживаний, недоступных в обыденной жизни. Однако, как показывает реальная практика, в мире сверхбыстрых изменений именно скука становится несбыточной мечтой.

Нет сомнений, что «безблагодатное» в духовном смысле существование порождает особый внутренний дискомфорт, могущий довести чувствительные натуры до тяжелой формы депрессии. Но одно лишь «томление духа» неудовлетворенного обывателя не в состоянии объяснить современные масштабы эскапистских тенденций. Помимо субъективного фактора, не меньшую роль здесь играют и совершенно объективные обстоятельства. Ведь требуемый уровень мобильности в информационном обществе может быть достигнут только за счет своевременного изменения характера поведения. А мы уже отмечали, что такого рода изменения находятся за пределами контроля со стороны человеческой психики. С другой стороны, свои пределы имеет скорость психических процессов, поэтому слишком большое количество сигналов дезорганизует работу сознания. «Наше представление о реальности искажается. Это может объяснить, почему испытывая сенсорное перенапряжение, мы чувствуем замешательство и находимся на грани между иллюзией и реальностью»{163}.

Интенсивное выталкивание масс в виртуальное пространство рано или поздно приведет к тому, что они окончательно потеряют контроль над ситуацией в реальном мире. В «Заговоре Посвященных» Давид вполне целенаправленно стремится сделать Посвященными всех поголовно. «А это неможно»{164}.

«Люди, ушедшие в иллюзорный мир, погибают для мира реального. Они все равно что умирают. И когда в иллюзорные миры уйдут все — а ты знаешь, этим может кончиться, — история человечества прекратится…»{165}.

Вот и еще один вариант «конца света»…

Глава 15

Инициация

Неужели я настоящий,

И действительно смерть придет?

О. Мандельштам

Логическим завершением «тотальной виртуализации» становится полная атомизация социального пространства. Общество распадается на совокупность игроков, каждый из которых играет «на своем поле». В свое время Жилина подобная перспектива приводила в ужас, но за прошедшие десятилетия отношение к ней существенно изменилось.

Вполне респектабельные людены, появившиеся в последнем романе «полуденного» цикла Стругацких, меньше всего напоминают опустившихся «слегачей». Римайер оказался прав: «Раз наука дала нам слег, она позаботится и о том, чтобы слег стал безвреден». Да еще и многократно увеличит его эффективность. Скажем, Тойво Глумова уже не возьмешь, как Римайера, под локотки. Недавним начальникам теперь приходится чуть ли не хоровод водить вокруг бывшего подчиненного. (По аналогичной причине Микис Золотых откровенно подобострастничает перед своим же сотрудником Симоном Граем, узнав о его новом статусе среди Посвященных. Но перед Орлами пасует даже Владыка Шагор…)

Максим Каммерер, шеф Тойво, вынужден констатировать: «Нам теперь придется привыкать к совершенно новой ситуации. Не мы теперь определяем время бесед, не мы определяем тему… Мы вообще потеряли контроль над событиями»{166}.

Особенно трудно привыкнуть к тому, что игровым полем становится твоя собственная Служба. Поначалу сотрудники «Трио» грешат на ставшие давно привычными происки соперничающей службы, хотя факты свидетельствуют о совершенно несопоставимой по масштабам информационной диверсии: «оказалось, что не только нас — и их, и военную каэр, и каэр флота — вдруг завалили дезой. Прекрасной дезой! Сверхидеальной дезой! В результате все подозревают всех. Никто не знает целей» 4. На самих же Игроков выйти практически невозможно. Достаточно вспомнить о печальной судьбе спецотдела КГБ, занимавшегося Посвященными…

Когда Римайер в «виртуальном» споре с Жилиным предрекал скорый конец человеческой истории, это выглядело в лучшем случае очередной антиутопической страшилкой. Сейчас, с легкой руки Ф. Фукуямы, «конец истории» стал общим местом. «Борьба за признание, готовность рисковать жизнью ради чисто абстрактной цели, идеологическая борьба, требующая отваги, воображения и идеализма, — вместо всего этого экономический расчет, бесконечные технические проблемы, забота об экологии и удовлетворение изощренных запросов потребителей. В постисторический период нет ни искусства, ни философии; есть лишь тщательно оберегаемый музей человеческой истории»{167}.

Зато, ответили бы людены, начинается история сверхчеловечества. Такая уж специфика у прогресса, особенно «вертикального» (или «виртуального»). «Что поделаешь! За спиной — шесть НТР, две технологические контрреволюции, два гносеологических кризиса — поневоле начнешь эволюционировать…»{168}.

Между тем еще Хейзинга, автор знаменитого исследования об игровом начале в человеке, предупреждал об опасности его абсолютизации. Здесь такая же ситуация, как и с богемой. По существу, игровой импульс у Хейзинги выступает в качестве синонима спонтанности, основе любого подлинно свободного сознательного акта. Но в сверхдозах игра начинает подрывать свои же основы: естественная спонтанность подменяется искусственно генерируемым хаосом. Хейзинга изобретает даже специальный термин «пуэрилизм» (от латинского «puer» — ребенок), обозначающий не столько детство, сколько сознательное ребячество, инфантильный балаган, в который, по его мнению, постепенно погружается современная цивилизация.

В рамках аналитической психологии Юнга становление здоровой, зрелой, целостной личности происходит в процессе индивидуации{169}. Или не происходит. Но только таким путем возможно для людей одного и того же вида, типа и т. п. обретение подлинной (а не наигранной) уникальности.

Юнг рассматривал бессознательное как вместилище архетипов: Эго, Персона, Тень, Анима (Анимус), Самость… Захват личности любым из этих архетипов интерпретировался им как состояние одержимости — источнике наиболее глубоких психических комплексов. Скажем, пресловутый западный индивидуализм, порожденный индустриальной эрой, может служить примером одержимости Эго. Абсолютизация формального интеллекта привела человека западной культуры к отрыву от собственного бессознательного. В результате данный архетип, представляющий центр сознания, оказался в роли единоличного диктатора, узурпировавшего работу психического аппарата. Лишь немногие люди, по наблюдению главного героя из «Всех способных держать оружие…», понимают, «что человек вначале принимает решение, а потом объясняет его себе и посторонним».

«Если индивидуализм есть болезнь, то индивидуация есть исцеление»{170}. Индивидуация тесно связана с Самостью — архетипом Целого, объединяющего сознательное и бессознательное. Самость — это Бог внутри нас, некая императивная сила, которая «принимает решения». В этом смысле Эго и Самость соотносятся между собой как движимое и движитель. Но по своей природе Самость внеморальна и бессознательна, и одержимость ею ничуть не лучше прочих комплексов. Этический выбор требует зрелого Эго, в противном случае человек, даже будучи господином своих тайных и явных желаний, совершенно утрачивает внутренние ориентиры. Он оказывается в положении первых обитателей Эдема, которые, при всей их самодостаточности, начисто лишены понятий добра и зла.

Для наступающей постиндустриальной эры, как уже отмечалось, характерно прямое обращение к бессознательному, минуя сознательный контроль. Чтение мыслей, похоже, скоро станет рутинной технической процедурой. «Любого можно заставить делать все. <…> Не нужны уже ни пытки, ни наркотики: сажаешь парня перед экраном, сканер ему на глаз, сенсоры на пальцы — и на экране возникает то, что он больше всего хочет скрыть»{171}.

Но самые радикальные перемены поджидают нас впереди. Все громче звучат обвинения в адрес рациональной и техногенной культуры Запада — наследии патриархальной цивилизации. Она объявляется исчерпавшей себя: заря новой культурной парадигмы отныне восходит на Востоке. Разве не заманчиво научиться жить в гармонии с природой и самим собой, окончательно раствориться в нирване коллективного бессознательного? «Будда выше всех и всяческих богов, товарищи. Буддизм есть материализм и эмпириокритицизм в высшей своей стадии»{172}. Во всяком случае, подобный вывод напрашивается при чтении «Заговора Посвященных». Чувствуется, что учение Сиддхартхи Гаутамы автор для себя открыл совсем недавно и не в силах сдержать неофитского восторга. В финале романа Будда вообще появляется собственной персоной — напутствовать Давида и читателей.

А поскольку женщина, по сравнению с мужчиной, ближе к природе, — больше открыта для бессознательного, — то ей и карты в руки. На протяжении всего патриархального периода человеческой истории женское начало подвергалось всевозможным репрессиям и едва не было искоренено окончательно. Но тут, на женское счастье, история кончилась, а экология с феминизмом оказались в числе важнейших цивилизационных приоритетов Нового мира. Единственно мыслимая утопия в постутопическую эпоху — обретение Самости в масштабе всего человечества. «Завтра и навсегда спокойствие и слияние…»

Мир Леса является превосходной иллюстрацией того, куда может завести одержимость подобными идеями. Или, на местном наречии — «одержание». Остается только позавидовать уверенной поступи хозяев (точнее, хозяек) этого общества. Настоящие амазонки, равнодушные и властные. Креатуры лилового тумана, окончательно освободившиеся от «химеры, называемой совестью».

Однако «венцом индивидуации типа является не сила Самости (центр психики в целом, центр как отношение сознательного и бессознательного), а Ось Эго — Самость, такое ее состояние, при котором Самость исцеляет Эго от односторонности сознательного, а Эго исцеляет Самость от бессовестности целого»{173}. Иными словами, в фундаменте подлинной самореализации всегда лежит внутриличностный диалог — балансирование между двумя крайними состояниями психики.

Но нет никакой гарантии, что человеку хватит собственных сил и знаний, чтобы благополучно избежать многочисленных ловушек-одержимостей. Уже во всех без исключений архаических обществах существовала особая — инициатическая — практика, открывающая перед социализированной личностью возможность Быть, а не Казаться. Инициация и есть Посвящение в его первоначальном смысле, основа эзотеризма[19]. Чтобы разобраться в природе этой связи, обратимся к трудам Р. Генона — одного из немногих квалифицированных исследователей «священной науки», кто сам имел реальный опыт Посвящения.

Согласно Генону, любые известные религии, традиции и т. п. являются следствием различия качеств человеческой и исторической среды, в которой преломляется Изначальное Предание. Вся совокупность сакральных знаний, восходящих к сверхчеловеческому источнику, именуется Традицией, в которой можно выделить две стороны: внешнюю (экзотерическую) и внутреннюю (эзотерическую). Экзотеризм представляет «внешний закон», обращенный ко всем без исключения членам традиционного общества. Эзотеризм, напротив, подразумевает «избранных» — духовную элиту, способную освоить традиционные знания в полном объеме.

Соответственно, существует и два варианта вхождения в сферу Сакрального. Первый, наиболее распространенный, предполагает отсутствие каких-либо радикальных изменений сущности индивидуума, а тем самым — и скорых результатов. Все происходит максимально естественно, практически не требуя от неофита каких-либо сверхусилий. Главную роль здесь играет специально организованное социально-психологическое пространство, ориентирующее человека в «благом» направлении (что, впрочем, не исключает и обратного движения). Примером может служить религиозная община любого из ортодоксальных вероисповеданий, этот островок Традиции в океане современного профанического мира.

Альтернативный вариант и есть собственно инициация. Процесс, который мгновенно погружает неофита в особую реальность, где открывается возможность духовного пробуждения «здесь и сейчас». Но этот путь сопряжен со значительным риском, так как направлен против всей логики внешнего (падшего) мира. В нем нет места, как в случае экзотерика (не говоря уже о профане), неизбежному компромиссу с Системой. Даже сам религиозный закон частично отвергается инициацией, так как он рассчитан на постепенное, «эволюционное» улучшение индивидуальных качеств.

Реальная трансформация человеческой природы сопоставима только с физической смертью. Именно таким образом воспринимается субъектом отказ от привычной «картины мира» (в юнговской терминологии — «потеря души»). В некоторых ритуалах данная процедура сопровождается самой настоящей потерей рассудка, причем без всякой гарантии, что безумие окажется временным.

«Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее» (Мф. 10, 39). За инициатической смертью следует «новое рождение» — человек обретает новую сущность (а зачастую — и новое инициатическое имя). Отныне его диапазон восприятия включает более тонкие уровни бытия, теоретически — весь тонкий план. Это и составляет первый этап инициации, называемый в традиционализме «Малыми Мистериями».

Теперь становится понятной убежденность Посвященных из романа Скаландиса в собственном бессмертии. Ведь Посвящение означает реальный опыт встречи со смертью и последующего воскрешения. Подобное уникальное переживание накладывает неизгладимый отпечаток на психику человека: инициация «придает получившим ее особое качество, которое не может быть утрачено или отнято, и которое дается раз и навсегда» 78. Необратимость Посвящения так же особо подчеркивается в романе: «это как национальность или физическое уродство — дается пожизненно». Наконец, получает объяснение странный посвятительный ритуал: «Стоит семи Посвященным собраться вместе в Особый день, как они узнают имя нового». На самом же деле — ничего странного, поскольку «инициация может совершаться только в присутствии тех, кто ее уже получил»{174}.

Вновь вернемся к традиционной картине мира, разделявшей бытие на три плана: плотный (физический, телесный), тонкий (психический, душевный) и высший (небесный, духовный). Посвященные на Втором уровне озабочены исключительно переходом на следующий и т. д. Это уже чисто «техническая» проблема, которую каждый из них решает в индивидуальном порядке. Девятым уровнем исчерпываются миры «Нижних Вод». «Но Татхагатой становятся на следующем»{175}. Оказывается, пройти весь тонкий план — еще только полдела. Необходимо преодолеть точку «разделения вод», чтобы проникнуть в высшую, небесную реальность «Верхних Вод».

В приведенной космологии индивидуальная душа имеет совершенно четкие границы существования, а вовсе не наделена, как ошибочно полагали Джойс и Ланьковский, однонаправленным «лучевым» бессмертием. Эта тонкая форма, созданная из субстанции Атмосферы, действительно способна на некоторое время пережить смерть тела («первую смерть»), однако путь на Небо ей заказан. Мир «Верхних Вод» по определению бесформенен, поэтому его граница представляет абсолютную преграду для всех сущностей, наделенных формой — так называемая «вторая смерть» (Откр. 20, 6). У Скаландиса число жизней Посвященных так же ограничено (предполагается, что их всего девять), после чего следует стирание информации об индивидууме из памяти Розовых Скал.

Второй этап инициации — «Великие Мистерии» — как раз и связан со своеобразной «инициатической смертью» души, то есть ее слиянием с духом. Переход на сверхиндивидуальный уровень Татхагаты означает полную трансценденцию личности. Окончательное и бесповоротное обретение когда-то утраченного на долгом эволюционном пути состояния единства со всем сущим.

Обратим внимание, что Посвященные двигаются к финальному этапу двумя путями. Большинство предпочитают постепенный переход с уровня на уровень, как и предписано Законом. В то же время Тристан с Изольдой (инициатические имена Давида и Анны) «путешествуют по уровням бытия с небрежностью обезьяны, перелетающей с ветки на ветку». Напрашивается прямая аналогия с двумя составляющими движения любой саморазвивающейся системы — эволюционной и инволюционной.

Как мы уже знаем, любое развитие идет через последовательное нарушение и восстановление гомеостаза. Циклическая повторяемость процессов, основанных на внутреннем ритме системы, соответствует горизонтальному, круговому движению материи. Латинское слово «evolution» хорошо передает этот путь постепенного количественного роста, развертывания имеющегося потенциала. Вертикальная составляющая, отражающая качественный скачок — переход системы в новое равновесное состояние — получила свое обозначение от противоположного по смыслу слова «involution»: свертывание, накопление критической массы.

«Таким образом, эволюция раскручивает спираль развития в линию, а инволюция, наоборот, скручивает ее, закладывая тем самым качественно новые рубежи роста системы»{176}.

Не составляет исключение и развитие социума. По признаку «левые — правые» все социотипы разделяются на две группы (наподобие левых и правых форм изомеров) — в полном соответствии с двумя возможыми типами прогресса. Не будем углубляться в природу этого деления, нам важен следующий вывод: «нарушать гомеостаз призваны левые типы, а восстановление его ложится на плечи правых типов»{177}. По этой причине в соционике правые типы называются эволюторами, а левые — инволюторами.

Два типа соцпрогресса — правый и левый — в кибернетической трактовке непосредственно связаны с понятиями отрицательной и положительной обратной связи. При этом эволюция соотносится с отрицательной обратной связью: правый прогресс означает консервацию, повторяемость и старение, ведущие к окончательной стагнации. Инволюция — это движение от старого к новому, скачкообразный переход на новый виток спирали. Бесконтрольный левый прогресс ведет к экспоненциальному росту инноваций, взрывающему внутрисистемную целостность — характерная черта положительной обратной связи. Заодно открывается истинный смысл деления Посвященных на Черных Рыб Глубин (поддерживающих status quo) и Белых Птиц Высот (приветствующих инновации).

Неустранимый антагонизм между этими двумя группами Посвященных объясняется, в частности, различными психологическими установками эволюторов и инволюторов. Эволюторы предпочитают существовать в простой и однозначной среде, тогда как инволюторы хорошо себя чувствуют в зоне конфликтов, где внешняя среда изменчива и труднопрогнозируема. Данная особенность нашла свое воплощение и в традиционалистской доктрине, допускающей две стратегии духовной реализации: «путь правой руки» и «путь левой руки». Уже их названия говорят сами за себя. «Путь правой руки» — «правильный», то есть по правилам. Плавное и равномерное развитие — «путь тишины». «Путь левой руки» — буйство и экстаз, яростное стремление к Богу любой ценой. Его еще называют «путем героев». Ведь герои предпочитают идти напролом, используя запрещенные (левые) приемы.

Поскольку психологические установки в значительной степени детерминированы видовой спецификой, между признаком «левые — правые» и делением на «сильных» и «слабых» существует вполне четкая корреляция: «путь левой руки» словно специально придуман для хищников и пассионариев, а «путь правой руки» — для диффузных и деградантов. Недаром Владыка Урус вполне определенно покровительствует Орлам, в то время как Шагор выделяет Микиса Золотых.

В «Гадких лебедях» Диана замечает своему «бойфренду» Виктору Баневу: «Если у тебя отобрать талант, а у меня — злость, то останутся два совокупляющихся нуля». Творчество и ненависть роднит спонтанность, даже иррациональность их общего источника, неподконтрольного нивелирующим усилиям Системы. «Если в этой стране и есть люди, ненавидящие слег, то это интели. Интели не гангстеры, это отчаявшиеся люди, патриоты… У них одна задача — расшевелить это болото. Любыми средствами. <…> Они вызывают огонь на себя, пытаются возбудить в городе хоть одну общую для всех эмоцию, пусть хотя бы ненависть…»{178}.