Заговор конца света

Исчезновение неандертальцев стало тем рубежом (переходом от среднего к верхнему палеолиту), за которым началась эпоха бурного развития вида Homo sapiens. Однако «образ врага», похоже, навечно вошел в арсенал культуры. По мнению Поршнева, именно в верхнем палеолите до крайности обострилось ощущение враждебности всего чужого — наследие смертельной войны с неандертальцами.

Это древнее наследие и поныне с нами. Любой этнический конфликт способен разбудить злобного джинна, сеющего смерть, и тогда толпой овладевает безумие. Причем для каждого этноса характерен свой «стереотип жестокости», автоматически всплывающий из глубин подсознания в моменты обострения межнациональной розни: «Если в Средней Азии принято сдирать с пленного живьем кожу, то в Молдавии можно столкнуться с распиливанием на циркулярной пиле захваченного в плен казака. Обоженные паяльными лампами трупы, выдавленные глаза, вспоротые животы сопровождают в повстанческих войнах действия определенных этнических групп»{35}.

Вполне естественно, что с устранением главного конкурента жертвой накопившегося агрессивного потенциала стали сначала соседние племена, а затем и сами соплеменники. Резко повысился уровень стресса — основной мутагенный фактор. Период в 15–25 тысяч лет, когда шло формирование второй сигнальной системы, можно определить как своеобразный филогенетический мост: «на протяжении этого отрезка макроморфология мозга еще менялась, позже — не менялась»{36}.

Человек как биологический вид вышел из-под влияния целого ряда прежних форм естественного отбора, но во многих отношениях так и остался незавершенным. Слишком стремителен был последний этап биологической эволюции, чтобы успеть естественным путем разрешить накопившиеся противоречия. Так проблема контроля избыточной агрессивности стала важнейшей функцией культуры: «клетку для себя человек должен соорудить сам, ибо больше некому»{37}.

Гераклит назвал войну (вражду) «отцом вещей». Действительно, вся история человеческой цивилизации является непрерывной борьбой против энтропии, следовательно — против равновесия. И столь же непрерывен процесс совершенствования нормативных регуляторов. За преодоление каждого экологического или социального кризиса приходится расплачиваться растущей нестабильностью, которая компенсируется дальнейшим усложнением социума.

Социальный прогресс — это тоже средство выживания. Можно сформулировать своеобразный закон техно-гуманитарного равновесия: чем выше потенциал производственных и боевых технологий, тем более совершенны культурно-психологические средства сдерживания агрессии{38}.

С другой стороны, из теории систем известна закономерность: в кризисной ситуации устойчивость пропорциональна внутреннему разнообразию. Вид Homo sapiens — настоящий рекордсмен по выживаемости, а исключительное внутривидовое разнообразие всегда являлось его отличительной чертой. И даже из самых общих соображений очевидно, что между профессиональным убийцей и праведником должна быть какая-то принципиальная разница.

«Мы очень мало знаем об эволюции тонкой структуры мозга. Нам известна приблизительная одинаковость анатомического строения мозга у людей, но это — не основание для вывода об одинаковости тонкой структуры, об одинаковости элементов унаследованных мозговых сетей, ответственных за те или иные способности и склонности, за силу тех или иных инстинктов»{39}.

Поршнев прямо говорит о «таинстве дивергенции, породившей людей». Расхождение признаков тогда достигло своего апогея. При колоссальном давлении неодолимой потребности в подражании и высочайшем градусе агрессивности из аморфного материала предчеловеческой психики выкристаллизовывалось «диковинное диво» Природы, величайшая из ее драгоценностей — Разум. Генезис «человека разумного» остался навсегда запечатлен в предзаданности определенных характеристик, расщепивших изначальное видовое единство пралюдей.

Современное состояние науки позволяет лишь очень незначительно приблизиться к пониманию механизма этой видовой дифференциации. Сам термин «вид» применительно к человеку практически лишен биологического содержания и используется нами скорее в смысле «видовое поведение» (некоторые базовые характеристики которого как раз определяются морфологической спецификой мозга).

Нельзя не признать, что идея врожденной неравноценности людей относительно эволюционной вертикали в наше время не пользуется особой популярностью. Для современной «либеральной» идеологии, например, она вообще относится к числу наиболее табуированных тем. Впрочем, даже «либералы» сочли бы за банальность сентенцию: «мало человеком родиться, нужно им стать». Просто некоторым из нас сделать это гораздо сложнее…

Во всяком случае, в эволюционном плане становление человека было длительным и многоступенчатым процессом. Если прибегнуть к языку библейской символики, то Первый День творения — отделение света от тьмы — соотносится с исходной сингулярностью антропогенеза. Утратив инстинктивную видовую программу, прачеловек поистине познал тьму (отчуждение от природной тотальности) и свет (блаженство нового воссоединения).

Следующий этап — таинство «разделения вод» Второго Дня. «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделит она воду от воды» (Быт. 1, 6). В эзотерической интерпретации это соответствует началу трехчастной кристаллизации Проявленного, трем космическим планам, трем мирам.

Первый мир — Небо, уровень Духа.

Второй мир — Атмосфера, уровень Души (промежуточное состояние между Небом и Землей).

Третий мир — Земля, уровень Тела.

И напрасно иронизирует Давид Маревич: «Очень мутно описан второй день творения в каноническом тексте Книги Бытия. Какую-то непонятную воду отделял Бог от воды же, посередине зачем-то твердь заделал…» На самом же деле речь идет об установлении границы между первым миром и остальными. Проявленная Субстанция (Вода) разделяется на две неравные половины: мир чистого Света «Верхних Вод» и миры «Нижних Вод». На их границе («И назвал Бог твердь небом») происходит «рождение душ», обретающих здесь свою индивидуальную форму.

В предчеловеческом стаде роль самого сильного регулятора поведения играла имитативность реакций. Пожалуй, имитативные рефлексы составляли единственное исключение в инстинктивной сфере прачеловека. Они не только избежали ослабления, но, наоборот, усилились до чрезвычайности. Способность к гипнотическому суггестирующему влиянию была оборотной стороной внушаемости. В этом заключается секрет огромных адаптационных возможностей гоминид, позволяющий им сосуществовать как с животным-тотемом, так и друг с другом.

Однако неравноценность особей по агрессивности неизбежно приводила к образованию между ними отношений соподчинения. Иерархия ослабляла горизонтальные связи первобытной общины, основанные на внушаемости. Между тем агрессивность прачеловека существенно отличалась от обычной животной агрессивности, всегда находящейся под контролем инстинктов. В самом широком смысле любое воздействие на окружающую среду можно интерпретировать как агрессивный акт по отношению к ней. Поэтому воспользуемся более нейтральным (и более общим) термином «воля», рассматриваемой здесь в качестве меры жизненной активности человека, регулируемой мозгом.

Объем воли — интегральная характеристика, куда входит и «информационный суррогат воли — знание того, когда и как ее проявлять»{40}. Иерархия первых человеческих объединений — это прежде всего иерархия воль. Контроль со стороны коллективной воли сообщества до поры успешно заменял регулирующую роль инстинктов.

Последний этап биологической эволюции оказался в чем-то подобен первому. «Выворачивание вывернутого», но уже по ту сторону животной природы, также сопровождалось частичным регрессом. Наряду с возникновением предпосылок перехода к новой эволюционной ступени появился комплекс признаков, свойственных более ранним — дочеловеческим — стадиям эволюции головного мозга[5]. Важнейшей среди них была устойчивость к внушению.

Способность противостоять коллективной воле дает значительное преимущество в борьбе за место в иерархии. Разумеется, если сохраняется суггестирующее влияние на внушаемых членов сообщества (в противном случае подобная генетическая мутация была бы нежизнеспособна). Так возникает расщепление на два вида — манипулируемых и манипуляторов, приводящее к поляризации шкалы воли. Причем уровень «личной харизмы» для каждого человека задан от рождения, а его среднее значение для «внушаемых» и «невнушаемых» отличается, по крайней мере, на порядок.

Не позавидуешь судьбе особи, находящейся в полной власти манипулятора-палеоантропа. Образ злобного магического существа, не отличающегося умом и охочего до человечины, сохранился в легендах многих народов (взять хотя бы нашу Бабу-Ягу). Выход из антибиологической зависимости беспрекословного повиновения заключался в формировании еще более искусственных отношений: «у истоков второй сигнальной системы лежит не обмен информацией, т. е. не сообщение чего-либо от одного к другому, а особый род влияния одного индивида на действия другого — особое общение еще до прибавки к нему функции сообщения»{41}. Язык можно рассматривать как максимально опосредованный способ коммуникации, окончательно выделивший человека из животного царства.

Третий День творения — создание первых земных биоценозов. «И произвела земля зелень, траву, сеющую семя по роду ее, и дерево, приносящее плод, в котором семя его по роду его» (Быт. 1, 12). Язык как самоорганизующая система — тема для отдельного разговора. Мы же отметим очередной эволюционный этап: прорыв в особую семантическую вселенную, управляемую по собственным законам.

Глава 5

Логос

Именем и словами создан и держится мир.

А. Лосев

Феномен Посвящения предполагает наличие единой универсальной основы Мироздания, соразмерной человеческой природе. Ее символом можно считать Сверхобраз, включающий в себя все возможные смыслы: «пищаль, гравилет, ТВЭЛы, питекантроп, мутант, гомункулус, партеногенез, Линия доставки, протуперанец, многомерное пространство, инкунабула, Москва, бумага, бронепоезд, капитализм, нуль-Т, римско-католическая церковь, магнитное поле, Облачный город, лазер, инквизиция…»{42}.

Слово, что было прежде мира.

Для средневековых индийских философов, например, Брахман — сущность Слова, проявляющий себя через объекты мира, а Речь — сам процесс творения 18. Современные исследования подтверждают, что именно мысль является продуктом слова, а не наоборот (в мозге человека отсутствуют выделенные центры мысли, в отличие от центров речи).

Самый, пожалуй, загадочный этап антропогенеза — обретение вот этого особого (сакрального) измерения, где только и возможны сознательные акты мышления. Генерация определенных структур, которые не имеют природных оснований, хотя возникают на основе естественного процесса — структурации психической материи. Эти структуры первичны (наподобие «врожденных идей» Декарта), то есть в принципе невыводимы эмпирическим путем из доступного человеку конечного опыта. Скажем, невозможно вывести таким образом идею бесконечности, требующую бесконечное число элементарных актов восприятия. Все первичные понятия обладают подобным свойством: сознание здесь сводится к своему содержанию — тождеству с бесконечным объектом (атрибутом Бога на религиозном языке).

«Свобода — это структурированный горизонт»{43}. Реальные возможности лимитированы наличием определенных условий, предполагающих самого носителя этих возможностей. Истинное сознание всегда имеет свои пределы. На символическом уровне это отражено в понятии «логоса» — верховного закона природы.

«Закон, которым природа живет. Закон, который не имеет ни начала, ни конца; закон, который одинаково успешно работает и в целом, и в любой частности. Мы соприкасаемся с логосом на ничтожно малом отрезке, и каждое такое соприкосновение фиксируем словом»{44}.

Проявление логоса на человеческом плане (структурация человеческой формы) и есть тот самый «нравственный закон», столь удивлявший и восхищавший Канта. Человек оказывается соразмерен Космосу, в отдельном человеческом существе претворяется бесконечность Целого — это ли не чудо?! Простая нравственная очевидность, которая неизмеримо выше рассудка, поскольку изначально «вплетена» в непостижимые для него взаимосвязи мира. И эта очевидность непосредственно дана в ощущениях, по крайней мере потенциально доступна для любого «человека разумного».

«Врожденные идеи», сопряженные с бесконечным Универсумом, являются своеобразными матрицами, на которых происходит кристаллизация особых внеприродных состояний. Их можно назвать «высшими состояниями» или «высшими функциями» — истоком любой этической или религиозной системы. Подлинный разум всегда нравственен, в отличие от рассудка.

С точки зрения физиологии мозга за «высшие функции» отвечают наиболее тонкие его структуры (возможно, лишь частично связанные с материальным субстратом), о которых в настоящее время почти ничего не известно. Но только благодаря их наличию человеку открыто знание «нравственного закона» — особого рода интуиции, позволяющей безошибочно соизмерять этичность событий внутреннего и внешнего мира. Причем законы этики не менее объективные и строгие, чем физические законы, управляющие движением звезд.

«И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды; и поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю, и управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы» (Быт. 1, 16–18).

Сайм, «человек, который был Четвергом», может служить воплощением Закона, данного Четвертым Днем творения. Лишь следуя «пути с сердцем», внимая голосу нравственной интуиции (который нередко звучит на пределе слышимости) человек имеет шансы действительно стать Человеком.

Однако верно и обратное. Врожденная нравственная глухота, едва уловимая генетическая аномалия не позволяет чувствовать мир вне его материального, самого грубого плана. И тогда единственное, что может быть противопоставлено разгулу страстей — страх, самый ненадежный из всех внутренних ограничителей. Но для нейтрализации этически ущербного индивида может оказаться недостаточно даже всего накопленного человечеством богатого опыта подавления инстинктивных влечений, идущих из доисторических слоев бессознательного. Наряду с духовной эволюцией существует и прямо противоположная тенденция — духовный регресс. Превращение в не-человека.

«Природа задала нам мучительную загадку. Мы действительно начинаем догадываться, что среди нас есть нелюди. Но мы еще не знаем, как быть с этим открытием»{45}.

Для наших далеких предков эта проблема была гораздо актуальней, и она была решена еще тогда, много веков назад (раз человечество вообще сумело выжить в те времена). В качестве примера воспользуемся блестящим рассказом Р. Силверберга «Костяной дом».

Современный исследователь, отправившись в прошлое на двадцать тысяч лет назад, когда только-только сформировался человек современного типа, с удивлением обнаруживает, что эти люди ничем не уступают ему самому. «Они знают, и знают абсолютно точно, что человек — венец творения»{46}. Вымирающие неандертальцы («плохие охотники и едят всякую падаль, если найдут, или же крадут добычу у других») являются в их глазах олицетворением давно пройденного этапа. Язык — вот что служит объединяющим началом. Причем не обычный разговорный, есть второй — тайный — язык, который дозволено знать только соплеменникам.

И прежде, чем героя рассказа допустят до изучения этого тайного языка, ему предстоит нелегкое испытание. Племени необходимо удостовериться, насколько в нем «силен дикарь». Иными словами — измерить глубину его человечности. Проверка самая элементарная, и каждому из нас не мешало бы задаться вопросом: «Способен ли я на сочувствие, смогу ли я обращаться с незнакомцем так, как обращались со мной?»{47}. Действительно ли я человек?

Знание «нравственного закона» становится тем признаком, который позволяет безусловно отнести данного индивида к представителям Homo sapiens. Мы же получаем еще одну шкалу, разбивающую человеческое сообщество на две несводимые категории. Горизонтальное деление «внушаемые — невнушаемые» («слабые — сильные») теперь дополняется вертикалью естественной нравственности.

В некотором роде эти шкалы взаимосвязаны. «В чистом виде суггестия есть речь минус контрсуггестия»{48}. Само возникновение языка рождено необходимостью противостоять нежелательному внушению. На новом витке спирали эволюции регрессивный комплекс признаков (асуггестия) трансформировался в качественно новый механизм физиологии высшей нервной деятельности — контрсуггестию.

«Все-таки люди очень различны. Как любил говорить один мой знакомый патологоанатом с призванием инженера, человеческий организм являет собой классический пример не доведенной до ума конструкции, впопыхах пущенной в серию на кое-как отлаженном конвейере»{49}.

Человек вышел из эволюционного отбора, в плане физиологии имея весь необходимый набор нейромеханизмов для нормального развития высших функций. Но наряду с новейшими образованиями в человеческом геноме продолжали сохраняться архаические механизмы, обеспечивающие чисто биологическую функцию выживания. Какие же конкретно признаковые комплексы (определяющие характер поведения) воплотятся в человеке — зависит исключительно от капризов генетической лотереи. Можно лишь гарантировать, что в масштабе популяции будут реализованы все мыслимые комбинации признаков. Как и в любой лотерее, крупный выигрыш составляет незначительный процент от общего числа участников, откуда и возникает ощущение «недоработанности» человеческой природы.

На Пятый День творения появились животные виды, освоившие такие различные стихии, как водная и воздушная (основа последующего разделения на Черных Рыб Глубин и Белых Птиц Высот). Для Природы сам факт участия в игре (эволюции) важнее выигрыша: максимальное разнообразие служит наиболее надежным залогом выживания.

Выше мы определили два наиболее базовых качества, выделяющие человека из животного мира. Поскольку каждое из этих качеств имеет две градации, в результате получаются четыре возможных комбинации — четыре типа поведения. Четыре основных вида, составляющих человеческую популяцию. Подробные характеристики большинства из этих видов приведены в работе Б. Диденко{50}, на «кардинальную типологию людей» которого мы будем опираться в дальнейшем.

Незнание «нравственного закона», соединенное с невнушаемостью, способно породить настоящего монстра. Агрессивность такого человека в принципе не знает границ, а огромная витальность делает его прирожденным харизматическим лидером. Единственный закон, который он признает — желание собственного Эго. По классификации Диденко обладатели подобных качеств, «предельно близкие к своему дорассудочному предшественнику, „биологическому прототипу“, подавлявшему волю людей и убивавшему их», относятся к хищному виду палеоантропов.

«В английском языке слово human, „человек“, состоит из приставки „hu“ и слова „man“. Приставка „hu“ этимологически происходит из египетского языка и означает „тигр“. Поэтому понятие „human“ буквально означает „человек-тигр“»{51}.

В Африке до сих пор существуют тайные общества «людей-леопардов», практикующих ритуальный каннибализм. В то же время в «цивилизованных» странах пресс социализации значительно повлиял на внешние формы проявления агрессивности. Определенное «смягчение нравов» объясняется также частичным истреблением на протяжении веков наиболее хищной части популяции (то есть уменьшением удельного веса генов хищников в общем генофонде). Их современные потомки зачастую даже не подозревают о собственном агрессивном потенциале, настолько глубоко он вытеснен в бессознательное. Тем не менее, они безошибочно узнаются по неодолимому стремлению к доминированию в любой ситуации и характерной «толстокожести» в этическом плане.

Диденко рассматривает хищный подвид, — суггестора, — который уступает настоящему хищнику в агрессивности и бесстрашии, зато превосходит его коварством. Это псевдолюди — оборотни, способные имитировать поведение всех прочих видов. В суггесторах вообще много «обезьяньего», регрессивные приматогенные качества здесь особенно усилены (от цинизма, проистекающего из совершенного внутреннего бесстыдства, до неконтролируемой похоти), как и стремление урвать, ухватить из доступных благ и удовольствий кусок пожирнее. Их мораль сводится к единственному: жизнеутверждение любой ценой. «Бога нет и все позволено». Самая, пожалуй, преуспевающая категория людей, в любые времена занимающая лучшие места у кормушки. (Сплошь из суггесторов состоит руководство «Группы спасения мира», да и сам Давид Маревич отмечен характерными суггесторскими «талантами».)

«Коварное и мрачное существо это владеет силами человеческого ума. <…> В его власти изменять свой вид, являясь, как человек, с руками и ногами, в одежде, имея лицо, глаза и движения подобные человеческим и даже не уступающими человеку, — как его полный, хотя и не настоящий образ. <…> Им благоприятствуют мор, голод, война, наводнение и нашествие. Тогда они собираются под знаком таинственных превращений, действуя как люди, и ты будешь говорить с ними, не зная, кто это. Они крадут и продают с пользой, удивительной для честного труженика, и обманывают блеском своих одежд и мягкостью речи. Они убивают и жгут, мошенничают и подстерегают; окружаясь роскошью, едят и пьют довольно и имеют все в изобилии»{52}.

По данным Диденко, хищные особи в «цивилизованных» странах составляют около 15 процентов: «каждый седьмой может стать истинно жестоким». Именно среди представителей этого вида встречаются откровенные нелюди (как сейчас стало модно говорить — «отмороженные»), демонстрирующие полное равнодушие к чужим человеческим жизням. Они только внешне напоминают людей, человеческая же душа у них не развилась вследствие какой-то врожденной патологии. Ведь «такие феномены, как „совесть“ и т. п., возникают в пространстве бесконечных объектов, того, что дано, но мы не знаем откуда»{53}.

Приобщенность к порядку, который срабатывает независимо от человека и его намерений, — порождается структурой на ее собственных основаниях, — отличает собственно «человека разумного». Вот только на практике реализовать действительно разумное поведение многим из его представителей весьма затруднительно. Подверженность внушению оказывается палкой о двух концах. С одной стороны, она обеспечивает гарантированную социальную адаптацию, но с другой — делает легкой добычей стадных инстинктов.

Самое же главное, внушаемый человек, пусть даже «разумный», неизбежно пасует перед агрессивным напором и харизматическим (суггестирующим) обаянием хищников: «крепких, лоснящихся, алчных, невероятно цепких и живучих, типичных какократов, вознесенных наверх, как капелька гноя в кратере чирья, сдавленного невидимыми сальными пальцами, легко швыряющих себе под ноги целые поколения»{54}. Они занимают ключевые посты во всех властных структурах (включая маргинальные), получая таким образом практически неограниченные возможности по навязыванию собственных хищнических ценностей и представлений.

Диффузный вид (то есть допускающий проникновение любых влияний и, соответственно, способный принимать любую форму) составляет абсолютное большинство человечества. Чисто количественный перевес — едва ли не единственное, что он мог противопоставить на протяжении тысячелетий зарвавшимся хищникам. Этот поведенческий архетип давно стал элементом массовой культуры: в любом из произведений «криминального» жанра на одного социально опасного агрессора приходятся десятки полицейских, олицетворяющих закон.

Но «нравственный закон» является лишь необходимым условием становления человека. Нередко только недюжинная воля способна превозмочь власть стадных инстинктов — непреодолимое препятствие для подавляющего большинства диффузных. Немногочисленным исключением из их массы стала особая категория людей, в которых счастливым образом соединилась верность «категорическому императиву» Канта и устойчивость к внешним влияниям, способным поколебать эту веру.

Диденко назвал их неоантропами — «людьми в истинном, насколько это возможно смысле слова», а в качестве главного видового отличия отметил генетически закрепленную способность к самокритическому мышлению. Благодаря ей неоантропы могут не только, наперекор хищному воздействию, самостоятельно реализовать вертикаль духовной эволюции, но и увлечь за собой других. «Возможно, именно в том заключается отличительный признак человека, что он может быть предводителем толпы дубоцефалов, а дубоцефал — нет…»{55}.

Медленный, но неуклонный нравственный прогресс человечества в целом так же свершается в результате героических усилий подобной горстки подвижников-неоантропов. К этому виду принадлежали все великие духовные учителя, с максимальной полнотой воплотившие тот Образ, по которому и был создан Человек на Шестой День творения.

Глава 6

История

Расти в высоту, измотай зверя, дай умереть обезьяне и тигру.

А. Теннисон

«Запомните, что если вы действительно в рамках духовной традиции хотите стать работниками, то прежде всего вы должны быть эффективны на уровне обыкновенного человека в социуме. Конечно, это трудно, потому что над нами Закон, мы не имеем права его нарушать. В этом смысле мы более ограничены в выборе средств, чем люди, не имеющие никакого внутреннего закона. Но зато мы имеем знания, которых нет у людей, над которыми нет Закона»{56}.

Обладатели такого знания образуют своего рода тайное братство, где каждый с полным правом может повторить знаменитый киплинговский пароль: «Мы одной крови — ты и я». Киплинг здесь упомянут вовсе не всуе. Его не менее знаменитый Закон Джунглей, давно ставший синонимом «беспредела», на самом деле символизирует именно подобное сверхличностное Откровение. Вопреки устойчивому заблуждению, этот Закон равно защищает как хищников, так и их жертв, ограничивая произвол животных инстинктов. Ведь только очень наивный или невнимательный читатель не увидит, что звериное сообщество, представленное на страницах «Книги Джунглей», является очевидной аллегорией человеческой цивилизации. В галерее характерных образов, мастерски изображенных Киплингом, мы без труда обнаружим представителей каждого из видов, составляющих человечество.

Большинство героев книги объединены принадлежностью к Свободному Народу. Свободный Народ — это народ, следующий Закону, то есть признающий приоритет высшего начала. Но так было не всегда. Согласно легенде, первым Господином Джунглей стал Тигр, совершивший первое убийство. Ему на смену пришла Серая Обезьяна, однако даже незаурядная подражательная способность оказалась не в силах заменить подлинные ум и талант. И тогда Первый из Слонов — воплощение Мудрости — постановил:

«Первый ваш Господин принес в джунгли Смерть, второй — Позор. Теперь пришла пора дать вам Закон, которого вы не смели бы нарушать. Теперь вы познаете Страх и, увидев его, поймете, что он господин над вами, а все остальное придет само собой».

Владычеству людей-тигров и людей-обезьян положило предел появление Человека. Никто из Народов Джунглей не в состоянии выдержать взгляд Маугли, даже Шер-Хан, Большой Тигр, самый свирепый хищник. Оправдалось древнее пророчество: «Ты научил человека убивать, а он все перенимает быстро». Но «каинов грех» — дар Первого из Тигров — на долгие века отравил людское существование.

Об этом свидетельствует вся история человечества: «кровавая и удивительная, великая и бесчеловечная, потрясающая воображение взлетами мысли и падениями в глубочайший мрак, под удары грязных дубин, в костры, в лагеря, в ужас войн, в мир тупоумно-наглого человека жрущего, в генезис пыжащихся ничтожеств»{57}.

«История человечества» — так называется повесть Л. Шепарда, описывающая мир, который может служить символом человеческой цивилизации после Великой Катастрофы (страшного открытия первоубийцы). Миром правят Капитаны — бессмертные клоны, за столетия безраздельного владычества выродившиеся в окончательно лишенных человеческих чувств существ. Эти «кукловоды» смотрят на людей как на сырье для жестоких и кровавых забав, таким образом взбадривая свои угасающие инстинкты.

Диффузный вид в своем большинстве, загипнотизированный (в прямом смысле) могуществом Капитанов, безропотно сносит хищнический произвол. «Плохие Люди сжигали наши дома и крали наших женщин. Обезьяны крали наших детей. Тигры смущали нас своей красотой и силой…»{58}.

Уолл, звероподобный лидер Плохих Людей, возглавляет восстание против Капитанов. Утонченному садизму деградировавших властителей он противопоставляет ярость берсерка, сеющего смерть. Но откровенный восторг от возможности безнаказанных убийств вызывает ужас и отвращение даже у его ближайших соратников. «Он был с ног до головы покрыт небольшими ранами, его рубаха и лицо были залиты кровью, и он выглядел героем, однако такого героя мы — жалкие последователи законов, написанных другими героями несколько тысяч лет назад, — уже не хотели превозносить».

Совершенно очевидно, что по своей природе Уолл ничем не отличается от прислуживающих Капитанам хищных антропоидов. «Наружу вырвалось все его безумие. Он боролся за то, чтобы мир оставался диким и отвратительным, ему под стать». Хищников всегда выдают глаза, характерный взгляд адаптанта в критические моменты: «такого исступленного выражения безграничного бешенства не могло быть в глазах существа человеческой природы — на бешенство такой силы человек просто не способен»{59}.

Но за притчевой основой повести Шепарда скрываются и более глубокие планы. Взять то странное волнение, которое испытывает главный герой при виде тигра — ощущение прикосновения к бесконечности, когда за обликом самого могучего существа на Земле открывается первозданная мощь Творца[6]. «Даже если Капитаны несли ответственность за то, как все в мире обернулось, тигры — не их вина; я был уверен, что либо тигры, либо еще какие-нибудь твари вроде них существовали всегда, чтобы люди не забывали, на каком они свете».

Слово «агрессия» происходит от латинского «adgradi»: «gradus» — шаг, «ad» — на. То есть на-ступать, наступление, экспансия. Одной из самых характерных черт человеческой цивилизации является непрерывное отодвигание границ освоенной Ойкумены. Импульс, который лежит в основе поведения агрессора, всегда выходящего за пределы дозволенного, может одновременно стать источником исследовательского инстинкта. «Между прочим, психологи знают, что высокий творческий потенциал личности часто сочетается с высоким уровнем агрессивности» 12.

Свобода, в том числе и свобода познания — всегда риск. И нужно обладать незаурядной смелостью, чтобы сделать хотя бы первый шаг по территории Неизвестного. В повести Стругацких «Пикник на обочине» ее символизирует Зона — загадочная область пространства, полная смертельных ловушек и ошеломляющих открытий. Она находятся в фокусе интересов самых разных людей, в первую очередь — сталкеров, тех «отчаянных парней, которые на свой страх и риск проникают в Зону и тащат оттуда все, что им удается найти»{60}. Сталкерство может служить олицетворением этой неуемной жажды, подвигающей человечество к взятию все новых и новых рубежей, не задумываясь о последствиях.

Профессиональный сталкер — всегда хищник, больше полагающийся на животное чутье, чем на следование моральным нормам. В этом смысле наиболее показателен Стервятник Барбридж, сталкер-патриарх, чья жизнь стала воплощением принципа: «Пусть мы будем здоровы, а они пускай все подохнут». Рэдрик Шухарт, главный герой повести, следует той же проторенной дорожкой. Мы видим, как с годами у него исчезают последние запреты, связанные с самим негласным кодексом сталкера. Сейчас он готов на поступки (вынести из Зоны «ведьмин студень» или хладнокровно использовать поверившего ему человека в качестве одноразовой «отмычки»), на которые был способен только Стервятник. «Их слишком много, Стервятников, почему и не осталось ни одного чистого места, все загажено…»

«Ни для кого не секрет, что человек делает с планетой то же самое, что раковая опухоль с пораженным ею организмом»{61}. Как известно, раковая клетка отличается от нормальной отсутствием внутреннего регулятора, ограничивающего число делений. (Поэтому хищников, в свою очередь, можно сравнить с раковой опухолью на теле человечества.) Ничем не сдерживаемая экспансия крайне неэффективна и в стратегическом плане, поскольку любое серьезное достижение требует умения сдержать свои порывы — не распыляя своих сил, сосредоточиться на главном. Вот почему все действительно важные открытия совершают не охотники за скальпами (или хабаром), а люди, способные совместить нечеловеческую свободу и человеческий закон — неоантропы по приведенной классификации. «Человек рожден, чтобы мыслить». Из героев «Пикника на обочине» к этой категории относятся Кирилл Панов и доктор Валентин Пильман, лауреат Нобелевской премии по физике. Для них жажда познания мира поистине стала «одной, но пламенной страстью» (при этом не перерастающей в фанатизм!).

Только узы культуры могут ввести разгул индивидуалистической энергетики (не уступающей энергии атомного распада) в приемлемое русло. Если человеческую цивилизацию сравнить с атомным реактором, то законопослушное большинство диффузных, знающих, что такое право и мораль, будет играет роль графитовых стержней-поглотителей. Как только не обличали их хищные лидеры, какими только обидными прозвищами не наделяли: «молчаливое большинство», «люди термидора», могильщики революций… Но именно благодаря им цивилизация до сих пор не полыхнула Чернобылем, а революции, согласно известному парадоксу Горького, в конечном счете оказываются средством для избавления от революционеров — наиболее агрессивной части человеческой популяции. И все это время, в сердцевине активной зоны, своим чередом идут процессы ядерной трансмутации (то есть антибиологического отбора) — рождаются элементы, не существующие в природе…

Интересно, что уже в самом начале повести мы становимся свидетелями успешной кооперации представителей всех основных человеческих видов. Исследовательский отряд, отправляющийся в Зону, составляют Кирилл (неоантроп), Шухарт (хищник) и Тендер (диффузный). Причина успеха столь разнородной по видовому составу экспедиции кроется в распределении функций среди ее участников. Самое главное, что отряд возглавляет Кирилл. Шухарт (в качестве проводника) и Тендер (на подхвате) находятся у него в подчинении. Пусть Шухарт, один из лучших сталкеров, способен пройти по Зоне намного дальше своих попутчиков, но только Кирилл знает, куда необходимо идти и зачем. В результате сделанное им открытие принадлежит к тем немногим достижениям человеческой мысли, каждое из которых «разом зачеркнуло целое поле недавно процветавших теорий и вызвало к жизни совершенно новые идеи».

К сожалению, на протяжении человеческой истории гораздо чаще реализовалась совсем другая модель видового взаимодействия. В финале повести экспедицию к Золотому Шару, исполняющему желания, ведет непосредственно Шухарт, а ее идейным вдохновителем выступает сам Стервятник Барбридж. Кирилл давно мертв, тогда как Стервятник процветает. Шухарт небезосновательно полагает такой расклад нормой: «Я всю свою жизнь только и вижу, как умирают Кириллы да Очкарики, а Стервятники проползают между ихними трупами…»

Неожиданная, но закономерная катастрофа подстерегает его буквально в нескольких шагах от вожделенной цели. Страшное осознание: «Я животное… У меня нет слов, меня не научили словам, я не умею думать…» Лишенный направляющей воли «человека разумного», этот совершенный механизм по достижению цели любой ценой разваливается на глазах, не выдержав минимальной рефлексии. Что же касается знаменитого пассажа о «счастье для всех», — чужих слов, механически повторенных Шухартом, — то в свете реальной практики по принудительному осчастливливанию, ныне слишком хорошо известной, он вызывает не столько умиление, сколько ужас. Ведь это «счастье» уже основано на крови: молодой Артур, сын Стервятника, хладнокровно принесен Шухартом в жертву золотому Молоху. Жертва является здесь непременным условием исполнения желаний, поэтому и заказывать их могут одни лишь убийцы…

«…а в горах отверзаются пещеры, и выходят из них, держась за руки, карлики и уроды, ночь добра, кричат они, ночь добра, всем добро, всем, вам, вам, и вам, и вам!»{62}.

Утопическое сознание восходит к наиболее архаичным пластам коллективного бессознательного, воскрешающих образ тотального А-поведения — абсолютного стадного инстинкта. Недостижимый идеал, на который неявно ориентируются любые проекты переустойства общества. В том числе и самые современные, апеллирующие к новомодным демократическим свободам, что превосходно продемонстрировано в «Годе Лемминга».

Вечные ценности не стареют. «Население любит стабильность и уверенность в завтрашнем дне»{63}. И любит, заметим, гораздо больше «такой размытой материи, как свобода». Поэтому диффузное большинство чувствует себя вполне комфортно даже под колпаком могущественных Служб, формально контролирующих все возможные вредоносные факторы. Ради заботы о себе любимом можно простить многое… Хотя на практике под разнообразными благовидными предлогами контролируется вообще все, что поддается контролю.

Чем-то общество, описанное Громовым, напоминает мир Шепарда. Обыватель в нем получает возможность играть в народную демократию, сколько его душе угодно — и полезно (повышается социальная адаптация, а, следовательно, и управляемость), и безопасно. Какой бы оборот ни принимали события, Службы, пекущиеся о физическом и духовном здоровье нации, не дадут им выйти за социально приемлемые рамки. В свою очередь, Службы находятся под полным контролем Кардинала, их создателя и бессменного координатора. За Кардиналом нет никого, и сам он — едва ли не символическая фигура, подобно бессмертным Капитанам существующий лишь в виде изображения на экране: «за последние двадцать лет он нисколько не изменился. Лыс. Бодр. Вечен».

Меняются только окружающие его люди, на суету которых Кардинал взирает в лучшем случае с любопытством, как на игры глупых хищников: «Их жизнь смешна и ничтожна, и они изо всех сил делают ее еще смешнее и ничтожнее, а вот поди ж ты — боятся. Дрожат, но упрямо лезут вверх, работают локтями — и потеют…»

Глава 7

Власть

Волкодав прав, а людоед — нет.

А. Солженицын

«Любая власть есть преступление, она является им автоматически, хочет она того или нет»{64}. Лучше кого бы то ни было это понимал сам Кардинал, только вот истинную причину предпочитал не афишировать. Все же его рассуждения о невозможности абсолютно благого действия на ответственном посту и т. п. банальности — лишь лукавые отговорки прожженного интригана. Тщательно скрываемая тайна Кардинала заключалась в полной нелегитимности его собственной власти.

Подлинная личность человека, более известного под прозвищем Кардинал, навсегда осталась тайной. «После его смерти не было обнаружено никаких записей личного характера». По сути анонимность — крайняя степень самозванства, не случайно оно оказалось заложено в основание пирамиды власти, выпестованной Кардиналом. Почти все ее функционеры были сиротами, помнящими родителей. Причем среди родителей, как на подбор, преобладали известные люди, проявившие себя на государственной службе. Только Малахову Кардинал открыл тайну: «Фамилию ты получил в детдоме, гипновнушение — в интернате». Подобным образом скрывалось сомнительное происхождение подавляющего большинства функционеров, судьба которых в точности соответствовала поговорке: «из грязи да в князи».

Существуют два радикально отличных типа властных отношений, отражающих «этическую несводимость» основных человеческих видов — хищников и диффузных. Природа «хищной власти» коренится в неоднородности индивидов по параметру воли. В соперничестве за место в иерархии хищники (люди «длинной воли») получают неоспоримое преимущество, так как они в минимальной степени связаны социальными нормами. Табельные пистолет и мозгокрут, положенные каждому функционеру во властной структуре Кардинала, одновременно символизируют ее непременные атрибуты: убийство и гипнотическое внушение.

Любая кризисная ситуация, ведущая к дезорганизации прежних социальных институтов и, как следствие, к размыванию социальных норм, особенно благоприятствует хищникам всех разновидностей. Наступает их время — период тотальной аномии, регрессия к древнейшим, докультурным формам существования. Борьба за выживание в этом случае ведется по законам животного мира, и побеждает в ней не человек, а сверхживотное — суперагрессор («крысиный король»). «Хорошую я систему сделал, когда все здесь летело вверх тормашками, — не без недостатков, но работающую… Вовремя понял, что есть уникальный шанс, свернул шеи всем, кто мешал и слишком рьяно помогал…», — ностальгически вспоминает Кардинал.

Но насильственный захват власти одновременно ставит ей предел, вытекающий из ограниченности личной воли узурпатора. (Коль скоро нет других оснований, помимо «воли к власти».) Поэтому власть может принадлежать лишь на определенных условиях, диктующих создание властного режима. Устойчивость последнего обеспечивается путем создания различных механизмов сдерживаний и противовесов в отношении потенциальных конкурентов, что ведет к дальнейшей дифференциации власти. Структуры, подчиненные лично Кардиналу, «которых и нацбез боится», ограничивают всевластие Служб.

Логическим завершением становится формирование разветвленной системы, подавляющей в зародыше любые разрушительные импульсы. Вся мощь высшего аппарата власти теперь затрачивается исключительно на поддержание существующего баланса — равновесие сил пауков в банке. Как следствие, в обществе наступает стагнация (в «Годе Лемминга» изящно именуемая «научно-технической депрессией»). Первый же серьезный кризис, влекущий неизбежное обострение всех внутренних противоречий, может стать для такого общества последним. Подобная ситуация описана в «Мягкой посадке»: в жестокой борьбе за выживание снова возобладают законы стаи, и человечество вновь двинется по тому же порочному кругу…

Если режим «хищной власти» можно сравнить с вавилонской башней, то существование в рамках определенных сакральных норм вернее всего уподобить «лестнице Иакова», соединяющей косность Земли с чистотой Неба. На социальном плане знание Закона (высшей реальности) воплощается в форме Священной Империи. Иерархия здесь имеет «спасительный» характер — как проекция надприродной вертикали человеческой эволюции на социальный организм. При этом даже самый обычный (диффузный) человек естественным образом, вовлекаясь в социальную практику, приобретает все возможности для духовного роста, вплоть до наиболее высоких, надличностных сфер.

Энергия поступательного движения возникает уже вследствие самого давления организованной массы, дающей необходимый начальный настрой. «Кто приходил к проповеди, разумеется, искренне верил, что все дело в проповеди, и очень удивился бы, а может, и возмутился, разъясни ему кто-нибудь, что величина аудитории возбуждает его больше, чем сама проповедь»{65}. В любом «традиционном» обществе полнота власти достигалась за счет вовлеченности масс в совокупный процесс трансляции сакрального опыта («священной тайны власти»), персонифицированного фигурой Императора — посредника между Землей и Небом. Космическая гармония, по законам которой упорядочивалась социальная среда, служила залогом максимальной стабильности социума.

Что касается неоантропов, то потенциал сознательной воли позволяет им осуществлять духовное восхождение без внешнего научения и даже наперекор хищному воздействию. В этом смысле каждый из них сам себе Император. Поэтому в плане социальной эволюции на данный вид возложена особая миссия. Эволюционные кризисы цивилизации неизбежны, что вытекает из неумолимого физического закона возрастания энтропии. Рано или поздно возросшая напряженность экологических и социальных конфликтов потребует достаточно радикальных реформ, корректирующих привычную картину мира. Только неоантропы обладают необходимой степенью независимости (от диктата власти любого типа) и уровнем рефлексивного мышления, чтобы принять этот вызов.

И только неоантроп способен на равных противостоять хищнику, преодолеть гипнотический страх жертвы. «Человек не должен терпеть того, чего он боится» 8. Внушающий ужас агрессор — не менее достойный вызов, чем любая задача, требующая предельного напряжения сил. А стремление «прорвать горизонт» — самый надежный критерий реального духовного роста, постоянного расширения границы возможного. В «Человеке, который был Четвергом» Сайм приводит замечательную притчу: «Помните старый рассказ об английском священнике, который исповедовал на смертном одре сицилийского разбойника? Умирая, великий злодей сказал: „Я не могу заплатить тебе, святой отец, но дам совет на всю жизнь — бей кверху!“ Так и я говорю вам, бейте кверху, если хотите поразить звезды».

Сближение священника и разбойника, чей символизм наиболее полно соответствует образам неоантропа и хищника, кажется странным только на первый взгляд. Ведь по своей природе неоантроп — удачный гибрид, пример полноценного синтеза качеств, присущих как хищникам (волевой потенциал), так и диффузным («уменье верить и повиноваться»). И у обоих антагонистических видов он наследует самое лучшее. Но сочетание данных комплексов мозговых структур, влекущих наложение противоположных психологических ориентаций, редко происходит без накладок. Гораздо чаще результатом гибридизации становятся различные патологии рассудка. Как утверждает математическая теория катастроф, из всех изменений в сложной самоорганизующей системе лишь 25 процентов идут ей на пользу. Но это цена, которую приходится платить за саму возможность появления более совершенного существа: «Вульгарный человек не сходит с ума»{66}.

В видовом отношении на каждого неоантропа приходится его несовершенный двойник (и не один!) — гибрид, вынужденный балансировать между хищной агрессивностью и одновременным ее неприятием. Нередко такие гибриды демонстрируют повышенную активность, направленную в том числе и на благие цели. Вот только нравственное чувство, единственный надежный ориентир в том хитросплетении добра и зла, которым является наш мир, у них оказывается одним из наиболее уязвимых мест. Слишком уж они поглощены достижением цели, не особенно задумываясь о цене. Результатом подобной неистовости нередко становится полная «этическая невменяемость».

Поскольку зло всегда активнее и агрессивнее добра, любая попытка заигрывания с ним заканчивается поражением добра. Но избежать этого соблазна гибриды, как правило, не в состоянии. Проблема заключается еще и в том, что по многим параметрам гибриды значительно превосходят средний уровень. Ввергнутые в борьбу за Кольцо Власти, они имеют все шансы победить… Искушение, которое постоянно испытывает Румата в средневековом Арканаре, для гибрида в конце концов становится реальностью. Разумеется, не сразу — в этом его отличие от хищника, которому просто нечем рефлексировать. Терзания совести могут быть весьма мучительными, не случайно Румата цитирует знаменитый монолог «Быть или не быть?» За арканарскими декорациями явственно проступают стены Эльсинора…

Андрей Тарковский, всю жизнь мечтавший поставить свою версию «Гамлета», так охарактеризовал замысел: «Трагедия Гамлета состоит для меня не в обреченности его на гибель физическую, а в падении нравственном и духовном, в необходимости, прежде чем совершить убийство, принять законы этого мира, действовать по его правилам, то есть отказаться от своих духовных притязаний и стать обыкновенным убийцей»{67}.