Легенды нашего рока

«Есть стойкое ощущение, что проверяли при входе все, кроме алкоголя в крови. Юра пронес. И все последующее теряет смысл… Ну, плевать… на скорость, дальность, густоту и кучность мы умеем. Особенно под градусом. Талантливый и умный человек, увы, не одно и то же… Юре дали трибуну. Юра ее запорол».

Как хорошо иметь все в этой жизни разом – деньги, власть и любовь народную. Любая истинно честолюбивая особь всей своей душой стремится поразить три мишени разом. Но, поскольку всего иметь нельзя, она добивается чего-то одного. А уж потом пытается конвертировать один успех в другой. Тот, у кого есть деньги, стремится купить власть. Обладающий возможностью принимать решения тужится превратить это достижение в деньги. А те, кто обласкан любовью народной, рвется либо в депутаты, либо в бизнесмены. Таким образом на Олимпе генерируется возня, связанная не только с рывком на вершину, но и с беготней вокруг нее.

Помнится, давным-давно Джон Леннон сравнил The Beatles с Иисусом Христом и даже проговорил, что битлы популярнее. US-общественность тогда дико возмутилась. Хотя музыканты собирали жатву электорального обожания, несравнимую ни с одной из конфессий. И фанатство это конвертировалось в неплохие по тем временам деньги.

Бурные разборки на встрече «творческой интеллигенции» с премьером – бездарная экранизация романтической трагедии Шиллера «Дон Карлос», в которой мальтийский кавалер маркиз Поза пикировался по поводу реформ с испанским монархом Филиппом.

Бодание в случае «Путин Vs Шевчук» произошло между фигурантами с разным капиталом.

Таким образом, дискуссия на верхних ступенях социальной лестницы скоро сведется к ожесточенному противоборству трех видов власти – экономической, политической и эмоциональной. И вестись будет на поле двух разных принципов существования («быть» или «иметь», описанных Эрихом Фроммом). И совершенно непонятно, какая тенденция победит, что имманентно современной российской элите. Взращена она в русскоязычном пространстве, а основа нашей культуры – это, безусловно, принцип «быть». Но наверх прорвались, в силу специфики естественного отбора, служители Колбасы (не путать с фаллическим культом), то есть особи, исповедующие религию «иметь». Хотя и среди них найдешь певцов богемы, несущих в себе росток маргинализма.

Но диалога у Власти не получится по-любому. Ни с кем. Из чего же все-таки сделаны наши мальчики и девочки? Колибри с полуострова Юкатан не может вступить в адекватную коммуникацию с лосем из норвежского леса; ну, разве что, нагадив последнему на рога. Слепой филиппинец не договорится с глухим португальцем. Коты с псами не договорятся. Разные материи, апофеоз несовместимости.

И еще о стихах.

«Державу рвет от олигархов и воровМы скоро спросим всех и все за все ответятЯ умереть за нашу Родину несчастную готовНо к сожаленью есть семья и дети».

Это из откровенно популистской песни Юрия Шевчука. Называется «В гостях у генерала ФСБ» и сентенция как бы из уст генеральских. Это я к тому, что Путин – полковник. Понимайте, как знаете. У каждого своя программа, свой софт в отдельно взятом мозгу.

В армию поклонников Цоя рекрутируются новые поколения, а никто из коллег-музыкантов так и не смог отчетливо артикулировать формулу феноменального успеха этой, казалось бы предельно простой музыки.

Так какова она, эта формула? «Жить быстро, умереть молодым»? Возможно, это условие и является необходимым, но уж никак не является при этом достаточным, если пользоваться математической терминологией. Александр Башлачев и Яна Дягилева тоже не перешагнули отметку в 30, но помнят их исключительно в рамках субкультуры, они не стали иконами такого масштаба, как обитатель ленинградской «Камчатки», хотя и покинули худший из миров в том же контексте, в те же сроки, последние годы Советской Империи.

Цой стал легендой при жизни, но тогда (в 1989–1990) попутчики по рок-движению предполагали, что «Кино» – лишь генератор хитов-однодневок, который запомнится одной, двумя песнями; на Западе для этого есть термин – one hit wonder. Однако Виктора помнят. Помнят. И не только из-за его лаконичных гимнов (хотя и актуализируются они по-прежнему на митингах, причем как «красных», так и «белых»), но скорее благодаря целостности образа, абсолютной явственности того, что в медийке традиционно называют хорошим русским словом «месседж».

Очень показательным стал знаменитый концерт в Лужниках, который закрывал Цой со своим «Кино». Интересно было наблюдать стоявших за кулисами: Игоря Талькова с его тяжелым взором и остальных кумиров той эпохи. Они мучительно пытались понять – что это, почему и как? Ревущая толпа фанатов озадачивала не на шутку тогда, но самое интересное, что и сейчас задающиеся этими же вопросами не могут ответить на них внятно и достойно. Занятно, что точку над i поставил не российский культуролог, а французский дипломат, но об этом – в конце настоящих заметок.

У Цоя не было друзей, хотя он ценил и привечал Константина Кинчева и прочих соратников по рок-движению. Помню, как Цой пришел в гости в московскую квартиру лидера «Алисы» и, после того как хозяин обронил модное тогда словечко «телега», стал как бы подтрунивать над Костей, усмешливо педалируя «это моя телега», но было очевидно, что эта абсолютно дружеский троллинг и Виктор симпатизирует товарищу и относится к нему с допустимой в рок-содружестве долей респекта.

Интересно, что самого ВЦ уважали даже те, кто не слушал песни «Кино» и не считал фильм «Игла» Рашида Нугманова культовым. На 30-летнюю годовщину (в 1992) я сделал спецвыпуск газеты «Новый Взгляд», которую в начале 90-х выпускала TV-компания «ВИD» с подачи незабвенных Ивана Демидова и Влада Листьева. И лучший текст – мое мнение – тогда написал Игорь Воеводин, всего лишь раз бравший интервью у Виктора и вовсе не являвшийся поклонником его творчества:

«Рок-н-ролл мертв. Уцелевшие пропойные экс-божества, потряхивая поредевшими гривами, что-то гундосят со сцены, горстка уцелевших поклонников визжит, и кажется божествам, что их по-прежнему любят и знают все. А поезд между тем ушел, и в кармане – пыль и табачные крошки, и душа работает на портвейне, как на самом дешевом, поганом бензине, и стучат клапана, и трубы покрылись странным нездоровым налетом… Цой думал, что он – рок-певец. Они, еще уцелевшие, его постаревшие однополчане знают, что это не так. Не совсем так. Он был просто Поэт, со смятой душой, сторонящийся окружающих, подсознательно ожидающий от них чего-нибудь еще. Он мог бы в жизни не брать в руки гитару – голоса у него просто не было. Все равно строчки истекали из него и оставались жить. Знаете, идет босой человек по дороге, ноги изранены, и кровь сочится в пыль, и скатывается в шарики. И по этим следам человека всегда найдут пущенные вослед собаки».

После гибели Поэта, как это обычно водится, нашлись сотни очевидцев/соратников. О своих встречах с Цоем написали разнокалиберные известные люди, которые просто технически не могли с ним пересечься, – от Отара Кушанашвили до Ренаты Литвиновой.

При этом многие из ближнего круга, включая сына Александра и музыкантов «Кино», как правило, молчали. Все вместе они собрались лишь три года назад, во время съемок документальной ленты «Цой – “Кино”», в которой впервые прозвучала песня «Атаман», считавшаяся утраченной (по мнению Кинчева – лучшая вещь Цоя); через года после премьеры скончался экс-барабанщик Георгий «Густав» Гурьянов, и в этом составе команда уже не соберется. «Команда» – это важный термин; Цоя, помню, невротизировал тот факт, что, будучи ярким фронтменом группы, он – в глазах аудитории – целиком и полностью персонализировал «Кино». А вклад того же Густава в формирование имиджа был неведом широкой публике.

Сашу Цоя я уговорил дать первое в его жизни интервью три года назад: в Сети к тому времени циркулировала масса выдумок про то, что сын рок-кумира, мол, вырос фриком-неадекватом, превратившись в изысканного извращенца и конченого наркомана. Зная, что наследник растет артистичным и весьма одаренным красавцем, сочиняющим музыку, преуспевшим в искусстве дизайна и виртуозно владеющим самой разной техникой, я считал нужным предъявить телезрителям его самого и его тогдашнюю спутницу Лену Осокину. В случае Цоя-младшего слава родителя не является подспорьем в карьеростроении: Александр Викторович не готов ни пиариться на имени отца, ни конвертировать это родство в деньги (в отличие от своего дедушки Роберта Максимовича Цоя, регулярно соглашающегося участвовать в разномастных ТВ-шоу за гонорары). Стоит подчеркнуть, что со своим отцом основатель «Кино» находился в весьма натянутых отношениях почти всю жизнь.

Молчание близких порой трактуется как нежелание признавать факт некоторой заносчивости, возникшей в последний год на фоне всесоюзной известности ВЦ. Нет дыма без огня, само собой. Многие действительно жаловались на снобизм и звездную хворь Последнего Героя. Предположу, что такие «цоюшины» качества, как замкнутость и стеснительность, просто стали по-новому трактоваться в контексте оглушительной славы. Он был самодостаточен как всякий посланец Вечности, хотя, само собой, не лишен земных пороков.

Как бы то ни было, это пульсирующее ЦОЙЖИВ по-прежнему озадачивает и невротизирует музыкантов.

Когда меня интервьюировал автор книги из серии ЖЗЛ относительно моей публикации о группе «Кино» в «МК» (март 1988 года), я в своих «вспоминалках» без всякого злого умысла совместил события осени 1985 года и весны 1988 года. После выхода работы Калгина меня нашли некоторые участники описываемых событий и внесли коррективы. Поэтому здесь постараюсь изложить верно.

Про Цоя я впервые услышал от Кинчева. Он же и познакомил в Ленинграде меня пару лет спустя с тогдашним директором «Кино» Марианной Ковалевой-Цой. После вечернего концерта «Алисы» в ленинградском рок-клубе мы поехали домой на условное after-party к кому-то из музыкантов «Аквариума», а после, уже под утро, оказались за одним столом с Марьяшей, и Костя прямо при ней поинтересовался, не могу ли внести свою лепту в раскрутку «Кино». Я, полностью доверяя вкусам и пристрастиям Константина, ответил утвердительно. К этому моменту герой уже засветился в эфире мегапопулярного «Взгляда» (в диалоге с Владимиром Мукусевым) и снялся у Соловьева в знаменитой ленте «Асса», тем не менее публикаций, посвященных творчеству культовой команды и личности ее основателя, во «взрослой» прессе не было, только самиздат (между прочим, по качеству значительно превосходивший все то, что делалось на страницах официоза; достаточно вспомнить хотя бы прекрасного Илью Смирнова, чьи работы в подпольных изданиях «Зеркало», «Ухо» и «Урлайт» стали системообразующими, если вести речь о так называемой музыкальной журналистике).

Потом мы несколько раз встречались с Марьяшей, она передала мне три магнитофонные кассеты с демозаписями еще не обнародованного альбома «Группа крови» (только сейчас осознал ценность тех артефактов) и предложила набросать основные тезисы будущего текста, которые были – по ее мнению – ключевыми в оценке коллектива, ею опекаемого (эти листочки передал в прошлом году биографу Цоя для иллюстрации одной из грядущих книг). Я к тому времени уже год как ушел из «Московского комсомольца», где работал над журналистскими расследованиями, однако знаменитой «Звуковой дорожкой» тогда на пару с Димой Шавыриным руководил мой товарищ Женя Федоров (не путать с лидером Tequilajazzz), и я договорился с ним о публикации заметки.

Тогда наше ремесло еще не было в полной мере коррумпировано, никто не платил за позиции в чартах и не предлагал взятки кураторам газетных хит-парадов. С другой стороны, Павел Гусев и прочие главреды без всякого энтузиазма отдавали полосы под публикации о бунтарских рок-командах, традиционно отдавая предпочтения вечно-лояльным леонтьевым да пугачевым. Так или иначе, место на полосе я получил и отправил текст Марьяне (ни электронной почты, ни даже факсов тогда не было, я просто передал машинописную рукопись со знакомой валютной проституткой Анджелой, совершавшей регулярные вояжи в Северную Пальмиру для охоты на пьяных скандинавов).

Процитирую:

«Двадцатишестилетний певец уютной котельной – самый молодой из лидеров нашей молодежной музыки. Восторженная публика носила на руках Андрея Макаревича после концертов до гостиницы, когда Витя ходил во второй класс. Ему исполнилось одиннадцать лет, когда Борис Гребенщиков начал заполнять “очищающей водой” дерзких метафор полифонические рамки созданного им “Аквариума”. Он младше даже вожаков групп, которые набрали силу уже на фоне полулегендарного “Кино”, допустим, Кости Кинчева из “Алисы”.

И эту юношескую жилку нельзя не заметить. Особенно в бесхитростно скроенных, скромно аранжированных альбомах “Ночь” и “Это не любовь”. (Программы были записаны за сезон 1984–1985 гг., но из-за разногласий со звукорежиссером Андреем Тропилло “Ночь” вышла в свет лишь в позапрошлом году.) Экспрессивный и неоромантический настрой этих песен уживается с пугающе искренней агрессивностью, этими точными звуками вырывающейся наружу душевной боли, так же, как в пятнадцатилетнем мальчике сосуществуют нежно-влюбленный девятиклассник и несговорчивый уличный хулиган. Поэтика становящихся на ноги. Потому-то так часто вспоминает Цой “телефоны”, “сигареты”, “ночи”. И в него влюблены школьники, а из армии ему пишут ничуть не меньше, чем дикторшам ТВ или обманчиво-доступным красоткам, глянцево улыбающимся с журнальных обложек.

Простые слова, доходчивые образы, незамысловатые мелодии. “Моя четырехлетняя дочь знает песни Цоя наизусть”, – писал писатель Александр Житинский в журнале “Аврора”. Меня это не удивляет. Но со следующим утверждением ленинградского писателя – “Цой абсолютно не похож ни на кого из западных исполнителей” – согласиться не могу. Специфика звучания группы “Кино” напоминает мне многих зарубежных подвижников новой волны – и американскую группу “Блонди”, и английскую “Полис”. И вообще, слушая Цоя, я почему-то вспоминаю Аманду Лир. Именно с этой бывшей манекенщицей, певицей, поэтессой и художницей схож ленинградский музыкант. Многим. Прохладностью загадочно-кошачьей пластики, чарующей отстраненностью мимики, подчеркнуто-бесстрастным вокалом. В прижатости которого угадывается такое буйство крови, такая мучительная неудовлетворенность, такое бессонное желание выплеснуть себя, что не поверить этому странному голосу можно, только внушив себе – это категоричное, отмеренное ритмичным ходом гитары предложение неминуемого выбора “с нами или против нас” всего лишь померещилось в металлических и мягких, словно фольга, гармониях.

Весьма характерно заряд на бескомпромиссность проявился в работе “Группа крови” (1988 год). Альбом на порядок выше четырех предыдущих. Виктор явно вырос как поэт (хотя решением жюри IV фестиваля ЛРК он был признан лучшим текстовиком уже в 1986 году). Положа руку на сердце не могу умолчать о некоторых, тем не менее, шероховатостях его текстов. Например: “И внезапно в вечность вдруг превратился миг”. Хотя даже столь признанный авторитет, как Андрей Макаревич, грешит подобными ляпами: в одной из своих последних песен он – несмотря на свой семнадцатилетний сочинительный стаж – допустил аналогичный дубляж: “Зря ты напрасно терял в ожидании столько лет”.

Главное достоинство новых песен “Кино” – сдвиг авторской позиции с непререкаемого “я” на нервное “мы”:

Мы хотели пить, не было воды,Мы хотели света, не было звезды,Мы выходили под дождь и пили воду из луж,Мы хотели песен, не было слов,Мы хотели спать, не было снов,Мы носили траур, оркестр играл туш.

Но, с другой стороны, остротой и социальной направленностью текстов Цою и K° явно не сравниться с другими фаворитами ЛРК, особенно с Михаилом Борзыкиным, Константином Кинчевым и Михаилом Науменко. Хотя я и не решился бы отказать песням “Кино” в честности, как это делают некоторые клубные радикалы, зачислившие квартет в разряд мажорских групп (на ленинградском сленге это означает сытую, склонную к коммерческой музыке, уходящую от больных вопросов, от выраженного социального протеста группу). Цой работает с “открытым забралом”, просто стоит, развернувшись чуть в сторону.

Зато он наиболее адекватно отражает интересы и чаяния совсем юных меломанов. Потому что естественен, ему нет нужды подстраиваться под них, как это делают “Алиса” и “Объект насмешек”, или сознательно игнорировать их вкусы, подобно “Аквариуму” и “Зоопарку”, представляющим тридцатилетних.

Тогда в чем же дело? Отчего не часто балует группу пресса своим вниманием? Из-за чего игнорирует ТВ и радио? (Кроме восьмимартовского “Взгляда”, не припомню что-то “Кино” на экранах ЦТ.)

Тому я вижу две причины. Во-первых, повторю, творчество Цоя органично по самой своей природе, сориентировано на подростков, а в худсоветах они, ясное дело, не представлены, и даже очень молодые, прогрессивно настроенные критики некоторые вещи “Кино” просто-напросто не понимают. А во‑вторых, и это основное, Цой не очень-то контактен. В среде журналистов, пишущих о музыкантах, это называется “не умеет работать с прессой” (ох, многим это умение проложило дорожку на обложки журналов и газетные полосы). Он не особенно любезен с представителями солидных организаций, а от встречи с незнакомым журналистом вовсе может отказаться.

Это не значит, что Цой не честолюбив. У молодых музыкантов за те годы, пока их музыка находилась на полулегальном положении, выработалось стойкое недоверие к любопытствующим. Они часто отказываются от интервью. И даже от съемок в фильмах. (В “Роке”, например, не захотел сниматься Костя Кинчев, после того как его “подставили” во “Взломщике”, который он, кстати, не пожелал озвучивать…)

Впрочем, Цой снялся у Сергея Соловьева в “Ассе” и у Алексея Учителя в “Роке” и закончил работу над главной ролью в ленте под условным названием “Игла” (“Казахфильм”).

По-моему, Цой все-таки из тех музыкантов, которым всерьез угрожает перспектива “звездной болезни”. <…> Он может, пусть даже завоевав большую аудиторию, потерять себя. Ведь плохие мальчики с классных “камчаток” никогда не получают – вдруг! – почетные грамоты от учителей. Отгородившись на этой своей территории, они независимо хозяйничают на “камчатках”. И придуманную для них резервацию на задних партах некоторые умеют превращать в обетованную землю».

Конец цитаты.

Продюсер «Кино» отзвонила на следующий день (мобильных, напомню, тоже не было, Марьяна застала меня дома или в редакции) и попросила упомянуть между делом «Объект насмешек» (она некоторым образом продюсировала и группу Александра «Рикошета» Аксенова, с которым, собственно, и жила после разрыва с Виктором). Купюр же никаких не было. «Насчет “корейского диско” не перебор?» – прямолинейно поинтересовалась Марианна. Ну что же… Слово «политкорректность» в журналистский лексикон еще не было внедрено, и то, что в Корее есть какая-либо музыка, кроме фольклорной, было неведомо, так что словосочетания звучало дерзко и необычно. Я сказал, что не хочу, чтобы текст выглядел как нечто восторженно-фанатское, и готов объекту публикации, при необходимости все детализировать.

Вот так и появился «Начальник Камчатки» в «МК». Поклонники «Кино» были раздражены, но полтора миллиона подписчиков самой популярной газеты конца 80-х прочитали о феноменальной команде. И поэтому продюсер Юрий Айзеншпис, сменивший в этой «должности» экс-супругу лидера группы, уговорил меня вести презентацию посмертного «Черного альбома» в январе 1991 года.

В свое время мне пришлось купировать уже сданную в издательство рукопись книги «Битлы перестройки»: я убрал оттуда описание сцены: после той презентации лидер ДДТ нападает на лидера «Любэ» во время закулисной вечеринки.

Вот сейчас могу рассказать, в чем была суть конфликта «Шевчук Vs Расторгуев». После того как я закрыл пресс-конференцию, посвященную релизу, весь рок-бомонд перекочевал вниз, в банкетный зал. И там, само собой, выпивали. Когда Расторгуев поднял тост в честь Цоя, рассвирепевший Шевчук накинулся на Николая с отповедью «жалким фонограмщикам»: мол, скорбеть тут имеют право лишь истинные питерские рокеры, а «попса» обязана знать свое место.

Их не без труда разняли, и Александр Ф. Скляр, дабы разрядить обстановку, затянул «Из-за острова на стрежень на простор речной волны выплывают расписные Стеньки Разина челны». Я на той гулянке был с известным французским репортером Франсуа Моро; мы вместе работали над рукописью книги Les Coulisses du Kremlin. Так вот Франсуашечка, ни слова не понимавший по-русски, встревоженно поинтересовался у меня, что, дескать, грядет. Я решил по привычке потроллить коллегу и лениво так молвил:

«Не бойся, друг мой, это всего лишь наш старинный обычай… Будет драка-поножовщина, однако при этом без особого кровопролития. Так что, Франсуа, не ссы: никаких убийств».

С этими словами я поднял со стола прибор и дал его французу, с покровительственной интонацией добавив:

«Возьми этот нож и просто прикрывай мне спину, мы влегкую подурачимся, а если даже и заденешь кого-то, то милицию никто не вызовет – ты же иностранец».

Ужас в глазах журналиста был неописуем, но, увы, я не выдержал и прыснул, хотя приобнявший нас в этом момент Скляр своим басом мог навести изжогу и не на столь впечатлительного гостя, как Франсуа.

После этого я рассказал в деталях французскому гостю, что именно случилось. И добавил, что покойный Цой не очень-то привечал Шевчука. Как и многие, к слову.

Как Шевчук и Цой в Париже отличились

Собственно, мое недоверие Шевчуку корни давние имеет. На той пресс-конференции справа от меня восседала Натали Минтц. И она рассказывала про первый визит Юрия и его команды в Париж. Из-за того что начало визита выпало на выходные, там случилась какая-то накладка с валютой (в советские времена перед поездкой меняли скромное количество франков, за хранение коих в «мирное время» полагался приговор и срок, между прочим).

Короче, оказались музыканты без средств во Франции. То есть совсем. Французы, щедростью и гостеприимством никогда не отличавшиеся, подкармливали рокеров мороженым и леденцами. Те лизали и сосали. Натали Минтц, рулившая гастролями, предложила Шевчуку пообщаться на эту тему с местными СМИ. По ее словам, тот пришел просто в ужас: умолял не допустить утечки, говорил, что «за границу больше не выпустят никогда». В общем, не самым героическим образом выступил.

Приятель Натали, Жоэль Бастенер любит приводить этот пример при «сравнительном анализе» ДДТ и «Кино». Потому что Цой с товарищами приехал в Париж спустя некоторое время с подачи тех же устроителей.

Самая известная песня Цоя «Хочу перемен!» в оригинале зовется… Changement! поскольку альбом Le Dernier Des Héros издан был во Франции на лейбле Off The Track Records за четыре года до российского релиза.

Но не в этом суть. Группу прямо из аэропорта повезли то ли на репетицию, то ли на прессуху. Сперва в гостиницу, жестко поставил условие Виктор. Натали, уже зная, что советские рокеры панически боятся скандалов, таковым и пригрозила несговорчивым визитерам. На что Цой совершенно хладнокровно заявил: «Разворачиваемся, возвращаемся в аэропорт». Словом, ультиматум «Кино» был организаторами выполнен. И французы были впечатлены принципиальностью лидера группы. Респект и все дела.

Трудно вычислить, кем Цой стал бы, не случись той августовской автокатастрофы четверть века назад. Впрочем, иные вычисляют: кто-то видит его на тусовке с Дмитрием Медведевым в компании БГ, кто-то – в ближнем круге Суркова или оппозиционеров, а кто и в полном забвении.

Зримое пространство вокруг умершего кумира со временем заполняется досужими интерпретациями его значимости и контента, поэтому так важно давать слово тем, кто способен к грамотной аналитике, на основании коей стоит реконструировать несостоявшееся будущее.

Французский дипломат Жоэль Бастенер, бывший свидетелем визитов Шевчука и Цоя во Францию в советский период дружил в 90-е с многими фигурантами андерграунда. В 2011 году он по просьбе моей супруги написал мини-мемуары, которые я считаю нужным здесь процитировать в ее переводе:

«Шли годы, и то, что связало на короткий миг столь непохожих друг на друга людей, то неуловимое нечто, что тлело во мне потом еще лет пять, казалось, окончательно забыто. Совсем недавно я и представить себе не мог, что спустя 20 с лишним лет воспоминания о том времени окажутся такими живыми. Ведь мироощущение, объединившее в далеком 1986 году нескольких пламенных бунтовщиков российского культурного подполья и трех-четырех молодых беспечных французов, вовсе не осознавалось нами знамением новой эпохи. Подобно детям, мы жонглировали подлинными смыслами, не понимая до конца их сути.

И на поверхностный взгляд, та история была лишь локальной версией темы вечного возвращения юношеского протеста. Как поначалу ее и восприняли журналисты крупных европейских и американских изданий. Но после того как в США, Германии, а затем и Франции вышли пластинки (что стало возможным благодаря совокупным усилиям очень разных параллельно работающих людей), удалось наконец поднять в прессе волну, придавшую впоследствии русскому року некое подобие признания за рубежом. Публикации звукозаписей по крайней мере доказали миру факт наличия в СССР дифференцированной контркультуры и социальной среды, заточенной под ее восприятие. А в 1988 году, когда первые послы музыкального подполья получили, наконец, возможность выехать из страны, западные продюсеры, не скрывая любопытства, отправились смотреть их концерты.

У европейской и американской публики зрелище вызвало смешанное чувство – выступавшие на сцене мальчики по большей части ничем не отличались от выходцев из местных спальных районов, к тому же молодые русские очевидным образом не представляли себе реалий “цивилизованного” мира и в то же время ничего нового о мире “отсталом” тоже поведать не могли.

Некоторые исполнители трогали именно своей глубокой старомодностью. Их невероятная несовременность проистекала из самоуверенности, искренности и избыточного пафоса, свойственного, впрочем, всем без исключения артистам. Но в данном случае переизбыток патетики усугублялся российской чрезмерностью, за счет которой гонцы советской рок-культуры выглядели еще более тревожными и подавленными, чем их англосаксонские собратья. К тому же в Европе 80-х возврат к высокой революционности на фоне экономического роста смотрелся высокопарно и фальшиво, ибо отдавал дешевой сентиментальностью, словно прикупленной по случаю на барахолке чувств.

Именно на “торговле слезами” сошлись тогда самые ядовитые американские и французские критики, без труда смешавшие русских музыкантов с пищей воробьев. Должен отметить, что с той поры “отсталость” прорвалась и на нашу сцену, а случилось это, когда лучшие представители западной молодежи подняли на щит наивность 60-х и “незрелость” тех самых русских.

И тем не менее уже тогда волна презрения разбилась о некое подсознательное ощущение чего-то важного, невербализуемого, такого, что входило в явное противоречие с поверхностностью словесных оценок. Разговоры о природе советского режима и месте рок-н-ролла в новой реальности действительно не произвели на западную аудиторию никакого впечатления, равно как и сама музыка, но вот глаза, лица и облик некоторых музыкантов отпечатались в сознании.

Относится это к двум артистам, которые, по иронии судьбы, оба снялись в фильме Рашида Нугманова “Игла”. Я употребил слово “судьба” не случайно, потому что случайностей не бывает, и открытие, сделанное Рашидом, неизбежно было бы сделано кем-нибудь другим. Когда серьезные профессионалы заговорили о Викторе Цое как об актере с огромным потенциалом, никто еще не видел “Иглы”, а те, что авансом отдавали должное Мамонову, понятия не имели о начале съемок фильма “Такси-блюз”.

Особая способность группы “Кино” зачаровывать, уже в полной мере проявившаяся к 1987 году в виде стремительно растущего числа поклонников, неожиданно заработала и на чужой почве. И этот эффект никак нельзя объяснить тем, что на русской сцене того времени не было мальчиков красивее. Столь мощное воздействие на аудиторию не оправдать одной лишь бесспорной привлекательностью Каспаряна или Гурьянова, оно скорее проистекает из магии пластики Цоя. И таится в его грациозности хищной кошки, нереальной легкости движений, исключительной живости и гибкости организма, ауры невинного котенка, играющего с веревочкой. Чтобы удостовериться в этом, достаточно пересмотреть идиллическую сцену из “Иглы”, где Цой, обогнав Смирнову, бредущую вдоль песчаной колеи, затерянной в Аральском море, поднимается по якорной цепи на корабль, а затем стремительно взбирается на мачту. Пластический образ схвачен и отображен всего в нескольких кадрах!

Тело Цоя – не организм страдальца, демонстрируемый невротиками протестного рока, но и не возбуждающий торс поп-звезды. В отличие от секс-символов, Виктор более человечен, хоть и наделен телом истинно мужским, хоть и лишенным брутальности. При этом в его жестах проскальзывает детская угловатость, призванная уравновесить твердость взгляда и облегчить значительность произносимых слов. Подобный коктейль знатоки, конечно же, не могли не заметить, поэтому настоящие профессионалы от кино моментально оценили его потенциал.

Помню свой короткий разговор со знаменитым продюсером, очень влиятельной пожилой дамой, ушедшей с той поры из жизни, которая работала с выдающимися актерами французского кино – Нуаре, Аджани, Тринтиньяном, всех здесь просто не перечесть. Так вот эта глубоко безразличная к рок-музыке и очень опытная женщина, всего раз видевшая Виктора, с порога углядела в нем звезду интернационального масштаба и сразу поняла, что этого мальчика ждет большое будущее. Весной 1990 года она провела переговоры, без особой, впрочем, надежды на успех, о возможности его участия в картине “Любовник” по роману Маргариты Дюра, а затем предложила его, уже настойчиво и убежденно, на главную роль в дорогом костюмном фильме о жизни Чингисхана.

И действительно, Виктор едва ли отыграл бы глянцеватого немногословного героя-любовника, беспрестанно удовлетворяющего юную Маргариту, зато никто лучше Цоя не смог бы воплотить на экране великого завоевателя, и я не сомневаюсь ни минуты, что на эту роль он точно был бы утвержден, если бы не ушел от нас за два месяца до начала кастинга. Как песчаные пустыни Казахстана, так и высокие равнины Монголии пришлись бы ему впору, ибо любые бескрайние просторы соразмерны его персональному масштабу и исключительным личным качествам, которые, собственно, и обеспечили ему его посмертную славу. Должен смиренно признать, что сам я не верил в эту живучесть и был удивлен, когда понял, что образ Цоя с годами не меркнет. Задним числом я попытался понять, за счет чего отзывается он и поныне в сердцах людей эхом древнейших архетипов.

Сопоставив несколько старых текстов, переведенных с древнегреческого, и содержание мистических книг XIX века, рассказывающих о древних религиях, перечитав “Рождение трагедии” и первые издания философа-иезуита Бальтасара Грасиан-и-Моралеса, я увидел, что все сходится! Черты, присущие образу Виктора, присутствуют в описаниях всех без исключения героев, обреченных на вечную славу бессмертных, которые с самой зари человечества составляют основу мифов наших обществ.

Вот четыре качества, необходимые для реализации высокого предназначения:

Скрытность.

Великая воля.

Возвышенный вкус.

Господство над своими страстями.

Разве нельзя, совместив в уме эти характеристики, увидеть мысленным взором Цоя во плоти? Но и это еще не все: те немногие, что находились близко, знали, что он, как и подобает истинным героям, обладал еще одним важным и редким даром – быть мыслью со “штучными”, а в речах с большинством».

«Смешно, не правда ли смешно» (© Владимир Высоцкий), что наиболее грамотно феномен «Кино» отвивисекторствовал не отечественный музыковед, а западный дипломат, сумевший увидеть в советском музыканте нечто космическое… И поставить уверенную точку над пронзительным i.

Полемизируя с манифестом «Хочу перемен!», прародитель нашей рок-музыки сочинил: «Да, мы не ждали перемен, И вам их тоже не дождаться, Но надо, братцы, удержаться От пустословия арен И просто самовыражаться, Не ожидая перемен» (© Александр Градский).

«Нет пророка, нет его в родных пенатах. И музыка эта будет вечной, лишь если заменить батарейки» (© Вячеслав Бутусов).

Однако отчего-то кажется, что впечатляющий образ Виктора Цоя, при очевидном размахе почитания, по-прежнему не оценен современниками в полный рост. Потому что дело здесь не в сочетании звуков и глаголов, а в том самом Послании, которое не представляется возможным разложить по аккуратным полочкам псевдомузыкальной аналитики и которое можно снимать лишь рецептором чувства сопричастности Вечному, подобно тому как игла снимает мелодию с черного диска. И да, конечно же, ЦОЙ ЖИВ.

Как Шевчук и Кельми в Нью-Йорке водку пили

По несложной ассоциации вспомнил еще одну историю из серии «Шевчукзакордоном». Крис Кельми рассказал. Воспроизведу его прямую речь:

«Когда я встретил Шевчука на 41-й Авеню, он так посмотрел на меня строго: “А ты был на могиле Джона Леннона?”

Я говорю: “Конечно, был”.

А он: “Слушай, пойдем, водки выпьем”.