Легенды нашего рока

Мы приехали в какой-то небоскреб с замечательным видом, где уже не было мебели. Выяснилось следующее: американский продюсер вложил деньги в выступление “ДДТ”. Он увидел, что залы в России битком забиты, и подумал, что в Америке тоже народ пойдет, а народ просто не пошел. Гастроли провалились, продюсер попал, по-моему, на свою квартиру в небоскребе, на мебель и еще на деньги.

И Юра, злобный после первой выпитой бутылки, стал бить по столу:

“У вас не было рок-н-ролла в 70-е. Вот у нас рок-н-ролл”.

Я говорю: “Юра, я с тобой согласен. Ты только успокойся”.

Потому что он сразу приступил ко второй бутылке, и я понял, что, если не соглашусь, будет беда».

Как Вадик Степанцов Верочку Полозкову уязвил

Точно не скажу, при записи какой передачи пробежала кошка между этими двумя поэтами, но воспроизведу здесь фрагмент своей ТВ-беседы – в рамках проекта «Правда 24» – с Вадиком Степанцовым. Досталось заодно и Диме Быкову.

– Я как-то беседовал с Верой Полозковой. И она рассказывала, что в какой-то телепередаче вас пытались стравливать.

– И стравили.

– Упоминание о тебе точно испортило ей настроение. Вот как только всплыло имя Степанцова, госпожа Полозкова очень обломалась. Это какая-то дедовщина у вас в поэтическом мирке? Вы травите молодые таланты? То есть старые толстые ветераны не дают юному созданию раскрыться?

– Да нет. Нет, я думаю, скорее, такая рознь эстетическая и идеологическая. Я очень люблю, когда дело касается пиитов современных, в частности, вспоминать фразу Антона Дельвига. Очень удачно говорил про современных, в частности, поэтов: «Многие нынешние поэты путают две вещи: выражать нечто неясное и неясно выражаться». А 50 лет спустя в Германии Ницше сказал более лаконично: «Поэты, чтобы казаться глубже, специально мутят воду». Вот Верочка, она к таким поэтам, к моему большому сожалению, относится. Вот у нее все мутно, невнятно, невразумительно, в то же время агрессивно. Но, человек она, безусловно, одаренный. Просто перекормленный ранней славой. Дай Бог, чтобы ее эта слава не сломала.

– Ой, не зависть ли это сейчас прорезалась?

– Нет, нет, нет! Я же уже поживший. Я испытывал разные, так сказать, фазы: и славы, и забвения. И я уже все это прошел. В общем, по-хорошему, мне пора уже покоиться в сырой земле, как русскому поэту.

– Типун тебе на язык. Ну, что ты такое говоришь?

– Но я, как Александр Александрович Блок: «как скучно мертвецу уже среди людей живым и теплым притворяться». Вот притворяюсь, хожу на какие-то ток-шоу вот к достойным людям, тоже попадаю на эфир. Так что я уже как бы оттуда смотрю на это все. И нисколько не завидую ни Вере Полозковой, ни Дмитрию Львовичу Быкову, своему выкормышу, с позволения сказать.

– Он в известной степени твой воспитанник, да.

– Ну, в какой-то. Нет, на самом деле, он сам по себе. Помнишь, был такой фантастический роман древнего советского фантаста Беляева «Вечный хлеб». Вот Дима, он – вечный хлеб. Вот стоит только его зловредной споре куда-нибудь попасть на влажное место, он тут же разрастается и заполняет собой все.

– Вот, кстати, о Диме Быкове. Помню твое интервью «На критике в адрес власти можно хорошо нажиться» в «Известиях». Там конкретный наезд на проект «Гражданин поэт». И на Диму Быкова.

– Нет, скорее, на ту его ипостась, которая воплощается в «Гражданине поэте». Потому что Диму Быкова я много и с удовольствием читаю. И в лучших его романах, в его трилогии, которой он гордится, он отнюдь не революционер. И видно, что человек против, так сказать, вот этих перемен. Он не «за», то есть. Я не помню дословно его фразу, что после переворота остается все по-прежнему, только хуже. Ну, я не так изящно выразился, извините.

– А это правда, кстати.

– Ну, вот так. Это его убеждение. Потому что в прозе он более Быков, чем вот в этих печках-лавочках под названием «Гражданин поэт». Но человек он семейный, три семьи, кормить надо. Там платят бабло нехилое.

– То есть ты считаешь, что это конъюнктура, что все поэты и медийщики, которые завязаны в протестном движении, это дети колбасы?

– Я не скажу за всю Одессу, но Быкова, я повторюсь, я читаю давно, внимательно и много. Я понимаю, что нам хочется прожить много жизней, сейчас и сразу, хочется побыть пиратом, олигархом, кокоткой, владычицей морской. Хочется быть всем, так сказать. Но истинный Быков, по-моему, в романах, а не вот в этой проплаченной врагами фигне.

Как Макаревич избавился от удава Брунгильды

Родители Андрея Макаревича, профессор Московского архитектурного института Вадим Григорьевич и фтизиатр Нинель Мордуховна, жили в том же доме на Комсомольском, что и их дочь Наташа, но несколькими этажами выше, с видом на МДМ, что расположен на другой стороне проспекта. Когда родителей не стало, «маленькие макаревичи» (так в нашей тусовке звали пару Валера – Наташа) перебрались наверх, а однушку на первом этаже отдали Андрею Макаревичу. Точнее, Андрею Воронину, их сыну, названному в честь знаменитого дяди. Я его-то видел младенцем, а вот потом увидел спустя четверть века: гостил у Валеры – Наташи (приехал к ним с Ольгой Ворониной слушать винил Led Zeppellin), и наследник поднялся наверх стрельнуть у матери дозу никотина.

Однако возвращаясь, в 80-е. Соседство с родительской двухкомнатной квартирой было бесспорным преимуществом тусовочной точки «маленькой Макаревич», потому что Наташу легко было уговорить принести дары из родительского холодильника. Хотя икру, например, традиционно оставляли для старшего брата.

Впрочем, сам «Макар» отличался гостеприимством безупречным. До того как музыкант в глазах ТВ-зрителей превратился в звездного повара, Андрей охотно готовил для коллег, а также просто знакомых. У него была (да и есть, видимо) линейка коронных блюд. Андрей в этом смысле схож со своим сотрапезником Градским: тот тоже на стол мечет котлеты и напитки, когда навещаешь его, пусть в неурочное время.

Он мне говорил: «Вот не надо меня демонизировать как повара. Я в этом смысле от тебя ничем не отличаюсь… Просто еще родина тебе не приказывала ни разу это сделать. Может быть, я об этом просто умею рассказывать хорошо. А руки, это у любого нормального мужика».

Кухня Макара вызывала интерес не только в кулинарном контексте, но и во многих других… Помню, заехав как-то к Андрею, узрел там пингвиниху, которую рокеру подарили дальневосточные моряки во время его гастролей во Владивостоке (куда он, кстати, отправился весь в зеленке прямо из больницы, где его приводили в форму после упомянутого выше ДТП, всего-то через неделю).

Несмотря на наличие объемной посудины, куда несчастной птице подкладывали морепродукты, она, очевидно, была в депрессии.

И Андрей, и его тогдашняя гражданская как бы жена Наташа, танцовщица из ансамбля Александра Жеромского, много гастролировали. Поэтому паре приходилось выстраивать графики поездок так, чтобы хоть кто-то оставался дома присмотреть за пингвинихой. В конце концов птица просто облысела. Андрей пытался пристроить несчастное существо хоть кому-нибудь, но желающих не находилось. Вскоре она зачахла вовсе, не стало ее. Но рыбаки по инерции продолжали присылать из Владивостока пахнущие водорослями гостинцы для своего живого подарка.

То есть он не избавился от нее вовремя, как от козы. Это – в отличие от пингвиньих приключений – известная история, описанная самим Макаревичем. Когда музыкант обитал в Валентиновке, его сосед подарил ему козу, которой он намерен был дать имя Ребекка. Животное стремительно сожрало у «Макара» всю смородину, попыталась забодать хозяйского пса и вопила как на рок-концерте. И Андрей решил передарить зверя гостившему у него тезке – питерскому художнику Белле (которого в тусовке знали как «Белека»). Они раздобыли в больнице Калининграда пару ампул какого-то козьего снотворного, усыпили животное, и, завернув спящую красавицу в мешок из рогожи, «Белек» взял с собой этот экзотический багаж. Закончилось ее путешествие через полгода – на новогоднем столе живописца.

Ну и чтобы закрыть тему животных (Макаревич, между прочим, не помнит эпизода с пингвинихой), приведу наш с ним диалог про домашнюю живность.

* * *

– Значит, мы собачники. А какие у нас собаки? В давние времена, помню, был кавказец Батя и овчарка Линда.

– Сегодня две «немки». Одна Джулия. Одна Ева. Джулия Робертс и Ева Браун.

– Джулия Робертс и Ева Браун, это откуда вообще?!

– Нет, ну, они без фамилии. Это я шучу.

– И еще ведь удав. Вот у тебя жил удав. Откуда он взялся?

– Удав у меня прожил полтора года. Ну, начать с того, что я в детстве мечтал быть герпетологом. Если знаешь, это человек, который ловит змей.

– Так я догадался.

– Да. И я даже ездил в юности в экспедиции. И у меня жили всегда змеи, жили ужи, жили гадюки. Ну, все, что было доступно тогда.

– А где они обитали, какой-то аквариум был, да?

– В террариумах маленьких, да. Потом гадюка убежала. Неделю родители ходили…

– Гадюка, которая могла реально укусить?

– Могла, да. И родители меня вежливо попросили ядовитых змей больше не заводить. И тут я недавно своему товарищу Юре Дурову пожаловался, что очень по змеям скучаю. Он мне подарил удава, тигрового питона… Был детеныш. Я знал, что вырастет. Но я не предполагал, что будет расти с такой скоростью. Дело в том, что самцы растут не сильно, а самки вырастают до чудовищных размеров.

– А, так это была девочка?

– Она оказалась девочкой. Брунгильда. И когда она стала весить килограммов 70, вот такой толщины, я понял, что уже просто не поднимаю ее, а в большом террариуме ей тесно, пришлось отвести ей отдельную комнату в Павлово. Я ее подарил, теперь она в городе Воронеже, где один замечательный парень в подарок городу рядом с концертным залом построил (на свои деньги) огромный океанариум плюс террариум. И мы там выступали. Я увидел, что пустует здоровенная комната для змеи. Я ему позвонил. Они тут же приехали. Забрали. Сейчас, говорят, она пишет мне письма. Прекрасно себя чувствует. Продолжает расти.

– Удав от Макаревича такой. А сколько они живут, кстати, удавы?

– Лет 25.

– Откуда была такая тяга в детстве к рептилиям? С чем было связано? Какая-то книжка была прочитана?

– По-моему, она называлась «За ядовитыми змеями», записки как раз вот такого охотника за змеями.

– Но это не из прошлых жизней?

– Не думаю.

– А ты веришь вообще в реинкарнацию?

– Я верю в то, что в наших генах закодировано гораздо больше, чем мы предполагаем.

– Но это не имеет отношения к чему-то божественному, то есть просто вот так, шифр?

– Знаешь, в какой-то степени все, что нами не познано, так или иначе пока имеет отношение к божественному.

– Хорошо. А талант – это божественное?

– Безусловно. Потому что он иррационален и необъясним.

– Твои таланты тебе даны в генах или ты их развивал? Талант художника, талант музыканта, талант поэта? Талант, там, не знаю, повара.

– Если его не эксплуатировать, он зачахнет. Мне страшно повезло, в первую очередь – с родителями. В генном смысле. И в том, что с детских лет мама настаивала на том, чтобы я учился музыке, хотя у меня это не вызывало энтузиазма.

– Странно, будучи медиком, она, значит, не видела сына в белом халате.

– Еврейский мальчик должен обязательно играть на скрипочке. Ну а отец просто рисовал. Он работал дома.

– Да, но ты же изначально пошел по папиным стопам, в архитекторы?

– Знаешь, в 70-м году предположить, что когда-нибудь музыка, которой я хотел заниматься, станет в нашей стране профессиональной, было по меньшей мере смешно. Поэтому я пошел туда, где мне было ближе, из дозволенного тогда.

– Ага. А вот эта музыка, которой не дозволено было в советское время заниматься, рок-музыка?

– Ну, до этого джаз даже.

– Да. Вот, что в ней главное? В этой музыке? Я объясню, откуда, собственно, этот вопрос. У меня была полемика с твоим товарищем, Александром Борисовичем Градским. И такая, достаточно жесткая. В этой самой студии. Что главное в музыке? То, что называется посланием, ну, месседжем? Или профессионализм, мелодия, тексты?

– Ты понимаешь, месседж может быть выше крыши. Но, если ты при этом не умеешь ни играть, ни петь, месседж твой не долетит.

– Ты тоже так считаешь?

– Конечно. Он затеряется в эфире. Другое дело, что, когда эта музыка начиналась, было иначе; нам страшно повезло, потому что мы почти застали эту эпоху, да, все-таки, конец 60-х. Самый расцвет. Она стала такой всенародной любимой в мире именно потому, что она была дилетантской. Она была народной. Массы людей начинали с нуля, как, там, The Rolling Stones, как The Beatles. В общем, не умея особенно ничего делать. Просто от бешеной любви к этому жанру. И у миллионов людей возникало ощущение, что они так тоже могут. Потому что это же не консерватория. От этого эту музыку полюбило человечество. Сейчас все очень изменилось. Сейчас все очень профессионально. И не мне тебе об этом рассказывать. И на студиях, и на концертах… Ну, это судьба любого жанра.

Как БГ отрекся от соврока

Про пресловутый «месседж» беседовал я с БГ.

Волею судеб мне довелось в 80-х опубликовать один из первых очерков о группе «Аквариум» в официальном СМИ. Культовая группа была под фактическим запретом в «медийке», хотя все самиздатовские околомузыкальные издания уделяли БГ и его команде достойное место. Я тогда перешел из «МК», где порой кое-как следил на «Звуковой дорожке» в журнал ЦК ВЛКСМ «Смена» и сумел уболтать главреда Михаила Кизилова: публикация разворота со скромным выносом на облогу прибавит вистов изданию, которое позиционировалось как молодежное.

«Я никогда не умел быть первым», – поет Борис Гребенщиков. Как и все его творчество, строка эта столь же личностно-конкретна, сколь и философски многозначна в смысле своего назначения. Поэт, композитор и вокалист «Аквариума» в ансамбле не просто первый (хронологически – в качестве его основателя), но бывал зачастую и единственным музыкантом этого не совсем обычного коллектива; Гребенщиков выступал соло или в паре с виолончелистом Всеволодом Гаккелем на концертах, которые – «из города в город по квартирам чужих друзей». Гастроли проходили в камерной обстановке вовсе не оттого, что песни «Аквариума» интимно-звучны (хотя этого у них не отнять), или оттого, что для их оптимального восприятия требуется «аквариумная» аура; просто до недавнего времени ансамблю нечасто предоставляли широкую сцену. То ли кого-то смущал раскованный внешний вид, то ли не давал покоя хулиганский ярлык, доставшийся раннему «Аквариуму» за эксцентрические проделки («зачем же на гитаре зубами солировать?», «что-то он хотел сказать этими черными очками и галифе… ну, где это видано – мужик в юбке!»). А быть может, мерещилось нечто крамольное за изящными метафорами…

Сам Гребенщиков совершенно однозначно расшифровывает свое кредо: он не мыслит себя вне того, что окружало его с детских лет. С легкой ироничной улыбкой (скрадывающей понимание, что от него не совсем этого ждут) говорит об этом руководитель «спорного ансамбля» французским журналистам, снимавшим фильм о советской рок-музыке. В этой ленте «Аквариуму» отведена почетная роль «красной нити». Рефрен его программной песни «Рок-н-ролл мертв, а мы еще нет» слышен не только в начале и в конце (под титры); так или иначе звучат весомые, сильные аккорды и в лукавой усмешке Аллы Пугачевой («Как у нас “звезды” живут? Так же, как у вас. Только денег меньше»), и в подчеркнуто-взвешенных, спокойных монологах Стаса Намина, в битловских манерах «Секрета» и в замысловатой технике одного из лучших джазовых пианистов мира Сергея Курехина. Последний, кстати, часто помогал «Аквариуму» при записи его программ, и виртуозная игра Курехина слышна на первой долгоиграющей пластинке ансамбля. Лед тронулся?

Это обывательская неправда, что талант, дескать, сам пробьет себе дорогу. Потому что количество препон на этой дороге механически нивелирует качество дарования. Силы, потраченные на пробивание своих вещей, никогда не вернутся новыми строчками и мотивами. К чести музыкантов, «Аквариум» остался самим собой, хотя музыка его и претерпевала куда более радикальные изменения, нежели сценический имидж. Что не особенно-то характерно для рок-кумиров. Но «Аквариум» во всем нетипичен. Им порой даже отказывали в принадлежности к шумному рок-племени.

Помню, года три назад (это очерк 1987 года. – Е.Д.), после сдачи очередной программы тяжеловесного «Круиза», я поспорил с одним заметным деятелем музыкального искусства на тему: есть ли право у исполнителей менять свое творческое лицо в угоду конъюнктуре Госконцерта, то есть, иначе говоря, ради куска хлеба; «у нас рокеры вынуждены прогибаться», – доказывал мой оппонент, а когда я привел пример «несгибаемого» «Аквариума», возразил: «Ну-у, это – не рок».

Вот так-то. Для многих замысловатость эпитетов, прозрачная лиричность текстов и набор нетрадиционных для «забойных песенок» инструментов (акустическая гитара, флейта, виолончель, скрипка… расческа) тождественны отторжению «Аквариума» от динамичной и бескомпромиссно звучащей рок-музыки.

Однако в разряд так называемых авторских, «каэспэшных» я не решился бы отнести ни одну из профессионально сработанных вещей Гребенщикова. Авторская песня и бард-рок суть разные вещи и содержанием, и адресом, просто для непохожего всегда ищут сравнения с чем-то максимально упрощенным.

И все-таки мне непонятно: каким образом Гребенщикову удается сохранять своеобразие и узнаваемость при его манере не всегда критически следовать разным направлениям. Стили меняются как перчатки. «Аквариум» был первым отечественным ансамблем, играющим рафинированный панк-рок. Они же стали и пионерами неоромантики. В некоторых программах классический блюз соседствовал с акустическими изысками «а-ля Pink Floyd», исповедальными балладами, подплясывающим рэг-таймом, фольклорным боевиком, старым рок-н-роллом и плюс все это умело сдобрено элементами нетрадиционного симфорока. Но никакой эклектики! Принцип целостности никогда не нарушался, каждый жанр говорил на своем музыкальном языке, хотя и не диктовал отношения к тексту. Стихи оставались равными себе, и на мой взгляд, вкус Гребенщикову не изменял – он всегда пытался избежать подгонки строк под музыкальные параметры, и именно поэтому не происходило насилия над идеей во имя доступности смысла.