Мю Цефея. Цена эксперимента

Под ловкими пальцами древний инструмент звучал слаще любой терранской лютни. Сердечный ритм альмеи подстраивался в такт моему, а ее феромоны настойчиво тянулись к рецепторам моей носовой полости, пытаясь вызвать неконтролируемый отклик. За партией в шахматы Клейна я, словно прыщавый юнец, отвлекся и позволил гостье сделать ничью.

— Прости, всадник, женщинам новой Медины с детства прививают знание топологии. — Ее рука коснулась моего виска в утешительном жесте.

Я дал квантовым точкам, сбежавшим с ее ноготков, проникнуть в кору моего мозга и, зафиксировав начало считки, перехватил инициативу. Открыл падшей всю глубину ее падения. Золотистые глаза гостьи увлажнились, засияв тем особенным светом, который встречается у детей и праведников. Альмея выдернула из ножен на пояске тончайший кинжал и вскинула над головой. На миг мне показалось, она готова пронзить им свою грудь. Быть может, тогда финал истории оказался бы иным.

Мне приятно вспоминать ее именно такой. Будто бы нагой до самого низа живота — прозрачный газ не скрывает ни острых сосков, ни влажного пупка, — и только в сквозном шелке юбки не видишь, а угадываешь ножки. Крепкая молодая грудь, такие же плечи — вся точно струна. Почти бесшумно переступают голые ступни, словно ощупывая биометалл пола. В такт им колышется плоский живот, так что ножны на бедрах ходят во все стороны. Понемногу, исподволь шаги становятся мельче. Руки изгибаются двумя змеями, вычерчивая узор за узором, тянется ко мне жало клинка. А ступни быстрее, быстрее. Дрожит, вибрирует, поет под ними биометалл. Ноги сплетаются и расплетаются, ножны вот-вот сорвутся с пояска, руки все ближе ко мне. Зачарованный, я подаюсь вперед, и в этот момент песня рвется на полутоне. Гостья падает на колени и гуттаперчево выгибается назад, вытянув руки и запрокидывая голову. По телу пробегают волны, словно его сотрясает электрический разряд — один, другой, третий — и все, передо мною застывшая литая статуэтка. Только гулко звенит оброненный клинок.

Больше в тот раз между нами не прозвучало ни слова. Она просто встала и ушла в переходной отсек. Но одного прикосновения мне хватило, чтобы узнать, что хитрец Кутайба прислал ко мне вовсе не плясунью для услад.

Не вела Мадина и традиционную жизнь знатной красавицы на выданье. Во время нашей следующей встречи на закрытом дворцовом приеме дочь шейха Гаруна ар-Руббана держалась по правую руку от главы тайной стражи, и на погонах ее формы красовался орел Саладина.

Наверное, я мог попытаться открыть Фаруху глаза. Но кто я такой, чтобы противиться чуду любви?

— Конечно, дружище, — ответил я. — Иди и сделай это. Спаси планету, завоюй девушку, и я станцую тахтиб на твоей свадьбе.

Глаза Фаруха засверкали, спина выпрямилась — он был готов воплотить в жизнь мой план. И воплотил, по крайней мере наполовину.

По прошествии лет я все четче осознаю, насколько работа с ибн аль-Фадайи обогатила мой опыт. До того я не понимал, каким образом квантовая теория игр предполагает достижение кооперативного успеха там, где пасует классическая. Слова «суперпозиция стратегий» и «запутанность выборов» казались пустым звуком. С Кутейбой мы не имели ни возможности, ни времени ничего согласовывать заранее, однако стоило кому-то из нас сделать ход, тут же выяснялось, что другой двигался в том же направлении, будто мы, не видя друг друга, ненамеренно танцевали посреди толпы парный танец.

Взять хотя бы случай, когда мы с еще свободным Фарухом сошли с прогулочного бота у какого-то оазиса поглазеть на танец тысячи дервишей. Я не успел осмотреться, как чуть поодаль приводнились походные анграв-шатры династии ар-Руббан. Дервиши, раскинув руки, белыми вихрями крутились под сияющими звездами, где-то пел пустынный жаворонок, а Фарух словно остолбенел, заметив показавшуюся из-за полога девичью фигурку.

Спустя миг Мадина летящими шагами скользила над омутом, едва касаясь звездчатой водной глади носками чувяков. Я поймал себя на мысли, что позабыл протокол. Совершенно вылетело из головы, как принято на Новой Медине представлять молодых людей.

«Фарух, это Мадина. Мадина, это Фарух».

Пери из древних сказок. Я уже знал, что парень будет готов. Поверит в себя, в свои формулы и начнет готовить главный эксперимент. Ведь любовь не ошибается.

Через год Мадина сдалась.

Фарух похитил ее прямо из-под родительского крова, пришвартовав разведшлюп в стелс-режиме к западной башне крепости ар-Руббан.

Влюбленные перебрались на «Ковчег», подальше от отцовского гнева. Фарух не уставал меня удивлять. Он мог стоять часами посреди инфозала, уставившись в одну точку. Потом вдруг начинал вычерчивать перед собой стилусом формулу за формулой — в столбик, чуть не десятками. Править, дополнять по ходу. Визуализатор едва поспевал за ним, и расцвеченные игрой лазерного света письмена еще долго висели в воздухе. Квантовый мозг дромона пересылал их на планету, где вся вычислительная мощь Новой Медины работала на эксперимент.

Я почти привык к лицу Мадины под вуалью, совместным трапезам на троих. Порой испытывал неудобство от их численного превосходства в диспутах.

— Отец дает предварительное согласие на брак после того, как все свершится, — сообщила нам Мадина за очередным ужином, и щеки Фаруха зарделись от нечаянной радости.

— На корабле есть запасы черного Хиосского для такого случая.

— Вы же знаете, всадник, для мохамаддита вина запретны, — остро взглянул на меня Фарух. — К чему это предложение?

— Отчего запретны? — ответил я вопросом на вопрос.

Они ответили согласованно, едва не перебивая друг друга:

— Пророк Мохаммад относил к запретному все, что туманит рассудок. Мы утрачиванием понимание смысла…

— Алкоголь снижает эффективность нейромедиаторов и нарушает точность синаптических процессов, информация передается с ошибками, количество их накапливается, и система становится неустойчивой.

Я поднес ко рту фиолетовую маслину на серебряной шпажке, аккуратно снял ее губами и тщательно прожевал.

— Вот почему у меня порой от выпитого кружится голова! С другой стороны, ваша, Фарух, нейросистема не столь проста, как моя. А знакомые биологи мне говорили, чем сложней система, тем она устойчивей.

— Это распространенная ошибка. Некоторые классы динамических систем устойчивы только до определенного уровня сложности…

Иерархия ждала. Автоматические заводы от Петры до Скифии запускали в сборку агрегат за агрегатом по заказам шейхов. Лучшие прикладники оружейных компаний, прецепторы секретных лабораторий Ноктополя и академики Элизиума разбирали по косточкам свежие сообщения с «Ковчега». Сотни экспертов, узких специалистов из разных областей трудились над отдельными разделами и подразделами, и лишь единицы видели громаду целого. Не спали ночами, падали от усталости и все равно не могли угнаться за Фарухом. Мне поступали лишь популярные выжимки его результатов, но общая картина была ясна: для чудес еще оставалось место в нашем мире.

Я часто вижу этот сон и всякий раз узнаю его в первое же мгновение.

Во сне я могу смотреть на звезду без рези в глазах и видеть то, чего Фарух и Мадина разглядеть не в силах. Структура фотосферы меняется, пропуская струи сквозь мандариновую мякоть оболочки к тонкому слою недожженного водорода. Из выкладок Фаруха следует, что глубже идет активное образование двухатомных мезоионов гелия, облегчая запуск процесса синтеза углерода. Сенсоры «Ковчега» чувствительнее моих глаз, и бегущие цифры подтверждают разогрев ядра.

Несмотря на то что я не чувствую физической боли, глядя на сияющий шар, из моих глаз сочится соленая влага. Потому что вопреки расчетам, пуск процесса не получится мягким. А расширение ядра не полностью погасит энергию гелиевой вспышки.

Сначала поверхность субгиганта подергивается мелкой рябью, потом из нее то здесь, то там начинают вырастать языки исполинских протуберанцев, и, наконец, вся звезда уже колышется пузырящейся желеобразной массой, разбрасывая вокруг ошметки мандаринового желе.

Здесь я обычно просыпаюсь, но помню, что будет после.

Когда все успокоится и аль Кидр продолжит лить ровное сияние, Новая Медина останется кружить по орбите куском мертвого камня без атмосферы. Во всей системе не выживет никто из мохамаддитов. Никто, кроме Фаруха и Мадины. Недаром мой дромон носит имя «Ковчег».

Рубильник (Мария Цюрупа)

Устрица скользнула по языку, оставив во рту печальный вкус океана. Серый холодный залив там, внизу, за широкими окнами, сразу показался ближе. Генерал Штром поежился и повел плечами.

— Местные жарят их на углях, — заметил секретарь. Он подходил со стопкой бумаг.

Генерал задумчиво облокотился на стол и побарабанил пальцами по полированному дереву.

— Отсталый народ. Дикари. Ну, скоро мы покажем им прогресс. В каждой! — Он красноречиво поднял палец в воздух. — В каждой их жалкой хижине будут электроплиты.

Перед тем как обернуться к собеседнику, он бросил тяжелый взгляд в левую часть окна. Там, за чертой защитного барьера, в стороне от теплых огней города, чернел неосвоенный лес и пустынные, неуютные берега.

— С чем пришел, товарищ Блиц?

Секретарь выложил на стол ворох папок.

— Новые проекты на утверждение, товарищ генерал.

— Так-так. — Генерал стал листать желтоватые страницы с чертежами, пояснениями и вердиктами комитета по изобретениям. — Электрокарты местности редактируемые — хорошо. Электрозамок дверной модель 5 — так-так, посмотрим. Новая система вентиляции — хорошо, давно ждали, пускаем. А кто делал-то? Опять этот ваш профессор, Бале? Хорошая у него лаборатория.

Генерал поднял от бумаг проницательный взгляд.

— Он же из местных? Лет десять назад его изловили, да? И смотри-ка, какой ученый стал. Главный наш изобретатель. Тянется к культуре, ишь. Чувствует, за кем будущее. Своим-то ему теперь лучше не попадаться.

Секретарь хмыкнул.

— Это точно, товарищ генерал. Они ему спасибо не скажут. Это ведь он придумал электроружья, которые сейчас на вооружении. И модернизировал лесопилки.

— Да-а. — Генерал покачал головой и обратился к следующему чертежу. — Электролопата ручная? Это что? — Он взглянул в описание. — Ставится на упор… Совершает копательные движения… Чушь какая. Хотя — идеологически верно, можно на выставке технологий представить. Была лопата — стала электролопата. Были вилы — будут электровилы. Была морковь — сделаем электроморковь! Забери, отошли в хозяйственный отдел.

— У меня все, товарищ генерал. — Секретарь аккуратно сложил материалы в папку.

— Хорошо, свободен. Да, кстати! — Генерал выпрямился на стуле и посмотрел на секретаря в упор. — Ваш профессор-перебежчик сейчас трудится над заданием особенной важности. Как закончит — сообщи мне немедленно, в тот же час.

— Да, товарищ генерал.

Секретарь вытянулся в струнку на пороге и сделал правой рукой приветственное движение, словно втыкал вилку, составленную из двух пальцев, в невидимую розетку.

— С электричеством в будущее.

— С электричеством. — Генерал условно, стоя вполоборота, повторил жест. — Свободен.

Дверь на электроприводе мягко захлопнулась.

Налив себе горячего чаю из настольного электротермоса, генерал подошел к окну и с удовлетворением оглядел панораму города: рыжеватые скопления окон, силуэты зданий, по которым вверх и вниз мелькали огни лифтов, упорядоченное движение транспорта, пук железных дорог, убегавших в леса, резавший их на сектора, разгонявший тьму невежества и первобытности.

Это была уверенная победа прогресса, победа электричества. Победа разумного человечества над неразумным и упрямым.

Где-то там, в темноте лесов, на холодных берегах серого залива, пока еще ютились хлипкие хижинки местного народа. Там эти странные рыжеватые люди жили своей нецивилизованной жизнью: жгли масляные лампы, складывали каменные печи, выходили в залив в уязвимых весельных суденышках, рыбачили и пекли улов на углях, разводили скот. Они считали эту землю своей, они сопротивлялись приходу новой жизни, но против цивилизации, владеющей электричеством, у них не было ни единого шанса. Что может деревянное копье против электрозаряда? Как может пастух голыми руками остановить электропоезд? Много упрямых местных жителей погибло в борьбе с растущим городом, но когда-нибудь они поймут, что сопротивление бессмысленно, — и вступят в новый век, ведомые новой силой.

«Вождь» — так и назывался основной электрогенератор города. Огромный и величественный, возвышался он над городом, и из своего окна генерал видел, как пульсирует, гоняя ток по венам города, его сильное сердце, и его голубоватое свечение отражается в поверхности залива. Генератор был выстроен на пути мощнейшего горного потока и преобразовывал энергию воды в электричество, даря городу жизнь и развитие, власть над настоящим и над будущим.

— С электричеством в будущее, — не сдержав чувств, произнес генерал, поднимая руку в приветственном жесте.

Что было раньше? Холод, темнота, изнуряющий физический труд. Что мы видим теперь? Яркий свет электроламп, тепло электрического отопления, физический труд поручен электрошахтам, электровозам и прочим механизмам, в умственном же труде человеку помогают электрические счетные машины. Город защищен от опасности электрическим защитным барьером, люди получают электрические ноги и руки, электрические сердца, пьют воду, доставляемую электроколодцами и прошедшую очистку в электрических фильтрах, электрические вентиляторы гонят в помещения свежий воздух. Пройдут годы — совсем немного лет, — и город удесятерит свою площадь. Недружелюбные земли покроются сетью железных дорог, везде засияют лампы, заработают механизмы, будет слышна людская речь и музыка из электродинамиков.

В самое ближайшее время изобретатель, предавший свой народ, переключит на «Вождя» питание защитного барьера — и барьер расширится, захватит новые территории.

Активен изобретатель, активен. Что ни неделя, то новые проекты.

Генерал Штром нахмурился, глядя на линию горизонта. Ночь сгущалась, залив темнел.

Ведь это он, этот самый изобретатель, разработал проект «Вождя». Раньше город существовал на старых, слабых генераторах. Прекрасная идея — использовать течение реки. Какая ирония, что исходила она от местного, перебежчика. Активен, активен товарищ. Ну, ничего, пусть строит. Пусть. Пока…

* * *

На инженерном столе, под уютным светом старой лампы, были разложены чертежи. Бале быстро писал карандашом по миллиметровой бумаге. Его профиль, очерченный электрическим светом, был почти неподвижен, веки слегка опущены. Под правой его рукой стояла счетная машина, левая лежала наготове возле стопки справочных материалов. На стенке висел ободряющий плакат: юноша и девушка улыбались, протягивая к зрителю расставленные вилкой пальцы. «Включайся!» — звала ярко-оранжевая надпись.

Искра сидела в самом углу комнаты, возле шкафа, заваленного рулонами чертежной бумаги. Считалось, что она разбирается с почтой — на самом же деле она не отрывала взгляда от человека за столом, зачарованная движением карандаша и такими знакомыми звуками работы: скрипом грифеля, шорохом бумаги, щелканьем счетной машины.

Затрещал электрический звонок над дверью. Искра вздрогнула и схватилась за ближайшие конверты.

Человек за столом протянул руку и нажал кнопку. Дверь открылась автоматически, и в комнату вошли трое практикантов. Каждый держал в руках какие-то бумаги, у одного за ухо был заложен карандаш. Искра подавила смешок. Бале взъерошил рыжеватые волосы и повернулся на стуле.

— Включайся! — поприветствовал его практикант с карандашом за ухом.

— Подойди, — велел Бале. — В твоей схеме воздухофильтра была ошибка, прочтешь здесь. Я поправил. Считай вторую часть. Ты, — обратился он к другому, — Отличная работа, можешь отправлять на рассмотрение в комитет. Тебе, — третьему, — съездить в госпиталь и настроить аппаратуру, что-то у них сбоит. Вернешься — можешь приниматься за свою идею, возьми вот справочник и эту статью. Вопросы есть? Включайтесь, ребята. За вами будущее.

— С электричеством в будущее! — Два практиканта, поприветствовав профессора, скрылись за дверью. Третий остался.

— Профессор Бале, — тихо сказал он.

— Слушаю.

— Я про проект… который на рассмотрение… — Парень заговорил еще тише, уперевшись взглядом в свои ботинки. — Профессор. Это ваша работа. Подадим под вашим именем?

— Нет. — Нисколько не удивленный, Бале покачал головой и вернулся к столу. — Ты хорошо над ним поработал, это ни к чему.

— Профессор, — практикант, совершенно красный от смущения, перешел на шепот, — это может быть важно для вас — пусть они видят, что вы работаете над новой задачей. Мало ли… что.

— Я понял. — Голос Бале был холоден и ровен. — Не беспокойся. Мне не нужно это авторство. Подавай под своим именем. Жду завтра с отчетом.

Дверь с легким свистом вернулась на место.

Поймав восхищенный взгляд Искры, Бале улыбнулся уголком губ.

— Что теперь?

— Ты помнишь, десять лет назад. Ты не знал ничего, даже нашего алфавита, даже цифр. Помнишь, ведь это я первая сказала тебе: «Это лампочка». А сейчас. Профессор, ведущий изобретатель. Не бойся ничего, они без тебя как без рук.

Бале пожал плечами, лицо его осталось бесстрастным. Оно оставалось таким всегда, что ему ни скажешь. Скажешь ли «мне страшно», скажешь «я тебя люблю» — такие же спокойные веки, пожатие плечами, полуулыбка. Он мог смеяться над полной чепухой, но серьезные темы встречал с одинаковым безразличием.

— Что ты сейчас делаешь? — Она подошла к столу. Хотя бы о работе он всегда говорил с готовностью. Хорошо и тепло, можно просто стоять и слушать тембр голоса.

Он усмехнулся, как будто прочел ее мысли.

— Смотри. — Он показал на какие-то формулы. — Сейчас электрозащита города питается от пятнадцати генераторов местного значения. Они старые и слабые. А мы переключим питание на «Вождя» — и…

— С электричеством в будущее, — улыбнулась Искра.

— Именно так. Мощность возрастет вот по этому графику, периметр можно будет увеличить. Город получит новые территории. Военный завод разместится здесь, разработка леса — здесь. Тут, возможно, есть уголь.

— Но постой! — Искра очнулась от задумчивости и с ужасом смотрела ему в глаза. — Ведь там… живут… твои.

Он кивнул, лицо снова стало непроницаемым.

Искра не находила слов.

— Но как же ты… своими руками. Ведь это… человеческие жизни. Это твой мир. Бале! — Она схватила его за плечи, повернула к себе. — Хочешь — я похороню этот проект? Мы его потеряем. Я посчитаю неправильно. Давай я сейчас разолью тушь? Хотя бы так, хотя бы отсрочка.

— Успокойся, пожалуйста. — Он взял ее руки в свои, холодные, и покачал головой. — Мы не станем терять мои расчеты. Это должно быть сделано. Периметр должен быть подключен к «Вождю».

— А как же твои люди? Твое прошлое? Может, мать? Друзья? Ты так спокоен! Неужели тебе ни капельки все это не дорого?

Искра глотала слезы. В эту минуту она готова была разбить лампу о его умную голову — только чтобы вывести его из этого противоестественного равновесия. Ее трясло.

Бале смотрел поверх ее головы — на плакаты на стене. Потом он сказал серьезно и тихо, не выпуская ее рук, четко произнося каждое слово:

— Я считаю, что электричество — это шанс.