Мю Цефея. Цена эксперимента

— Я боюсь, — ответила она шепотом.

— Отличная работа. — Генерал Штром похлопал по плечу руководителя комитета по изобретениям. — Прекрасно. Час назад защита города была переключена на «Вождя». Мы начинаем расширение периметра.

Человек, пришедший с руководителем, слегка вздрогнул и поднял голову. Генерал только сейчас посмотрел на него с вниманием: нехороший у него взгляд, напряженный, внимательный. И глаза такие… рыжие, будто полированный шкаф. А ведь это же он, профессор из местных. Герой дня.

Генерал дернул плечом и отошел к столу.

— Вам будет выплачена премия, профессор, — сказал он вполоборота. — И выношу вам благодарность за электрокарты. Там вон стоят бумажные из моего кабинета — возьмите, сдайте в музей. Свободны!

— С электричеством в будущее, — отозвался за его спиной голос интересного, чужого тембра.

* * *

Бале размашистым шагом шел по подземным коридорам. Десять лет он работал на электрическую цивилизацию. Десять долгих лет. Он трудился днями и ночами, пустил в работу весь ум, весь талант. Он прошел весь путь от не умеющего писать ученика до профессора и заслуженного изобретателя. Он запатентовал тысячи изобретений — и столько же запатентовали его ученики. Он ввел в оборот массу необходимых электроприборов, и приборы эти решительно заменили более старые аналоги. Он построил «Вождя». Он обеспечил город новой беспребойной энергией, и город поверил ей, положился на нее. «Вождь» дал новые силы транспорту, системам жизнеобеспечения, оружию и защите. «Вождь», созданный его руками, возглавил эту цивилизацию. Цивилизацию разрушения, которая была его вынужденным домом все эти годы.

— И все же есть у них кое-что хорошее — улыбнулся Бале. Искра шла рядом, держа его за руку, слишком испуганная, чтобы задавать вопросы.

Они вышли на воздух в горах неподалеку от водопада. Достав из кармана ключ, Бале открыл щиток, скрытый в скале, и посмотрел на город.

Глаза отражали рыжеватый свет фонарей.

Уверенная холодная рука легла на рубильник. «Вождь», город, цивилизация — были в его руке.

— Выключайся, — шепнул он и разомкнул цепь.

Мир изменился в одно мгновение. С неровным шумом остановились турбины. Замерло сердце «Вождя», голубой отсвет погас навсегда. Выключились дорожки фонарей. Остановились электропоезда и электролифты. Встали электросердца, погасли электрокарты, сломались электролопаты, прекратилась струйка очищенного электровоздуха. Круг электрозащиты померк, и темнота первобытного леса вступила в город.

Он повернулся спиной к остывающему трупу города и лицом — к серой глади океана. Ошеломленная, Искра смотрела на него, боясь пошевелиться.

Он предстал перед ней таким, каким был, наверное, всегда — твердый, холодный, знающий. Страшный и чужой.

Он поднял лицо вверх, впуская в глаза свет низкого прозрачного неба.

— Смотри, — сказал он. — Это — луна.

Грибной дождь (Александр Сивинских)

Стремительно набежавшее облачко было совсем небольшим и походило на цветок сакуры. Солнце подрумянивало его «лепестки», окрашивая молочно-розовым, точно щеки фарфоровой куклы. Дождь из облачка сыпанул веселый, быстрый, теплый, с аккуратной радугой по краешку. Глядя на него, хотелось улыбаться и ловить капли языком.

Люди, попавшие под этот наполненный светом дождь, будто спятили. Кто-то заметался, словно обожженный кислотой. Кто-то просто лег на землю и закрыл голову руками, тихо воя. Несколько бойцов начали палить по облачку из автоматов — странным образом это больше походило на приветствие, чем на оборонительный огонь, абсолютно сейчас бессмысленный. Комроты Свешников безумным кузнечиком запрыгнул на бронетранспортер, заколотил рукояткой пистолета по бронелюку. Ему не отперли. Капитан, чудовищно матерясь, скатился с брони и нырнул под машину — в тот самый миг, когда она, выбросив клуб черного дыма, сорвалась с места. Рев мотора заглушил и мат, и мокрый хруст раздавленного тела.

У Акихиро от этого неуслышанного, но воображенного с необычайной достоверностью звука стало кисло во рту и задрожали колени, но он продолжал снимать происходящее. Через несколько минут и он повалится на землю, чтобы никогда больше не встать. Однако сохраненные на пленке кадры уцелеют — тяжелый и чертовски неудобный фотоаппарат «Кристалл» герметичен и даже, кажется, бронирован. Пришедшие сюда позднее люди увидят наконец-то действие «грибного дождя», так сказать, в процессе. Будь он проклят, этот лживый, как вся здешняя красота, процесс.

Постепенно все стихло, лишь взревывал запутавшийся в огромном кусте волосянки БТР. Истеричное бегство было коротким и напрасным — экипаж опоздал задраить люки, и влага проникла внутрь. Прекратился и дождь. Бойцы теперь лежали все поголовно, совершенно неподвижные и как будто умиротворенные.

Мокрый насквозь Акихиро щелкнул затвором последний раз и опустил руки. Он ждал. Ждал, когда умиротворение придет и к нему, но оно почему-то не спешило. Не было ни боли, ни даже слабости. Он облизнул губы. Влага слегка отдавала полынной горечью. Акихиро сел на землю, складным ножом — другого оружия у него не имелось — подрезал пласт дерна и засунул под него фотокамеру. Накрыл бугорок каской, закрыл глаза и стал ждать.

Было тепло и покойно. Он почти уже задремал, когда его не грубо, но настойчиво потрясли за плечо.

***

Здравствуй, Машенька.

Ты, должно быть, изумлена, что я пишу на бумаге, и спрашиваешь себя, что за очередная блажь настигла твоего обожаемого Васеньку? Не удивляйся, душа моя, современные средства связи здесь не работают. Совсем. Связь осуществляется только по проводам да в каком-то из радиодиапазонов, но ни то, ни другое до Земли не достанет. Ты, вероятно, скажешь, что я мог бы записать видео на флешку и отправить вместо этого доисторического конверта ее? Увы, не мог бы. В терминале Фокина любая электроника выходит из строя. По этой самой причине у нас тут полный двадцатый век, притом самое его начало: деятельное и энергичное, как первые пятилетки в СССР. Дизельпанк на стероидах.

Между прочим, на стероидах тут все новички, включая твоего покорного. Для скорейшей адаптации. После прохождения через терминал Фокина адаптация настоятельно необходима, а на то, чтобы солдатики оклемались естественным образом, времени нету. Вот и засаживают каждый вечер нам в задницу по пять ампул чертовой фармакологии. Видела бы ты шприцы, которыми это делается!

К слову о заднице, на которую до странности похожа арка межзвездного терминала. Наших англоязычных братьев по оружию (их здесь немало, преимущественно чернокожие) фамилия великого российского физика приводит в состояние небывалого восторга.

«Фок ин! — орут они с хохотом, демонстрируя отличные зубы. — Ан-фокин-кредибл!» И прочее в том же духе. Сами они именуют терминал Фокина эф-термом и утверждают, что принципы мгновенных перемещений разработаны NASA еще в годы Лунной программы. И что не были они претворены в жизнь исключительно по недоразумению.

А потом изобретение украло кейджиби.

Спорить с упертыми джи-ай бессмысленно, да только и морды бить не получается. Ну, то есть мы-то готовы выщелкивать их замечательные зубки со всей русской обходительностью хоть каждый божий день, но за драки вмиг отправляют обратно на Землю. Отправляют, замечу, с дикими штрафами, которые испарят все жалование, как ласковое здешнее солнышко — капли «грибного дождя» с шелковистой здешней травы-муравы.

Этой смертоносной холеры, которая «дождь», все очень боятся, хоть и мало кто из солдат представляет, что она такое. Вроде как биологическое оружие недружеских нам аборигенов, заражающее человека спорами шибко быстро растущей грибницы. Моргнул глазом — и ты уже не венец творения, а трухлявый пень, поросший опятами. Достаточно одной капли, как говаривал персонаж старой комедии. Толком я об этой гадости еще не разузнал, поэтому и писать не стану. Напишу лучше об аборигенах, благо их в нашем лагере достаточно.

С виду они напоминают прямоходящих белочек метров полутора ростом. Шерстка, хвостики, мордашки, все дела. Голоса мультяшных персонажей и непосредственность пятилетних детей. Миленькие, прямо беда. Тебе бы точно понравились.

Они, в общем-то, никакие не белки, а зверушки наподобие земных насекомоядных. Обитают в двух с половиной стихиях: живут на суше, размножаются в воде, а столуются на деревьях. Жуков кушают (жуки тут аппетитные, сам бы ел, да макарон хватает), червей и гусениц кушают, плоды разные. Птичьи яйца очень уважают. От самих птичек тоже не отказываются. Вообще мало от чего отказываются. Прожорливые, заразы. Почти как солдатики после дозы стероидов.

Мы зовем их иудами, но не за предательский нрав, а просто так получилось.

Самоназвание у них «иу-еу», и сперва простодушные военные остроумцы окрестили их иудеями. (Надеюсь, Машенька, ты оценила мой каламбур с «окрестили»? ) Однако, после того как база сделалась международной, за антисемитские шуточки стали строго наказывать. Остроумцы не сдались, сократили иудеев до иуд. Блюстители толерантности угомонились, а имечко прижилось. Да и как не прижиться? Коннотации, христианский бэкграунд, то-се.

Вот, кстати, о коннотациях. Стыдно признаться, но я ведь образованностью блистаю, как сердцеед очами, только перед тобой, ангел мой. А в боевой нашей жизни самоотверженно играю роль туповатого и в меру исполнительного солдатика. И это, Машенька, острая необходимость. Потому что с умного в армии спрашивают как с умного, а с дурачка — какой спрос?

На сем казарменном афоризме закругляюсь, ибо подошло время отбоя. Спать хочется зверски, да ты, наверное, уже и сама заметила, как гуляют сикось-накось последние строчки. Рука моя в этот поздний час неверна, в отличие от сердца. Оно твое, Машенька.

Целую нежно.

Рядовой отдельного корпуса (название и номер засекречены), Бэзил Ю.

В смысле, твой Вася.

Урания, хх. хх.2023.

***

Он ожидал чего угодно — допросов, пыток, заключения в лагерь для военнопленных; показательной казни, наконец, — но иу-еу обошлись с ним на удивление человечно. Первым делом покормили, затем предложили окунуться в холодный бочажок, полный крошечных головастиков, которые все купание поклевывали Акихиро кожу — так щиплет лицо после бритья крепкий одеколон. После чего переодели в пуховый комбинезон и повели с собой, не связывая и как будто вовсе не контролируя.

От мыслей бежать он отказался сразу. Глупо рассчитывать, что он сможет добраться до своих по этим невообразимым лесам. Да и зачем? Шанс побывать в лагере «диких» стоил баснословно дорого, даже не будь Акихиро военным корреспондентом.

Тяжело переход давался только поначалу. Через час-другой Акихиро полностью освоился, а еще через три-четыре почувствовал нечто вроде восторга от того, как легко дается преодоление все новых и новых преград. Водных ли, грязевых ли, растительных ли. Он все ловчее и ловчее вскарабкивался на гладкие, как полированный металл, стволы деревьев-гигантов, ужом проскальзывал сквозь лохматые «шапки» волосянки, цирковым эквилибристом перебегал по стремительно тонущим в болоте кочкам. Он без усилий поймал в кулак пролетавшего жука и поднес толкающееся сильными лапками насекомое ко рту, но в последний момент, когда ноздрей уже коснулся сладкий аромат жучиной плоти, опомнился.

— Что со мной? — испуганно спросил он ближайшего иу-еу.

Тот закрыл мордочку концом пушистого хвоста. Тактичный жест нежелания говорить, Акихиро помнил его из обучающего фильма. Существовал у иуд и нетактичный отказ, крайне неприятный для того, кому он предназначался. Познакомиться с ним на практике Акихиро вовсе не хотелось, и он молча двинулся дальше. Несколько минут он внимательно следил за собой, но потом плюнул и отдался удовольствию прекрасного в своей свободе движения.

В лагерь отряд пришел после захода солнца. Темнота на Урании была не полной — давала о себе знать близость центра галактики, наполненного звездами, как давешний бочажок головастиками. Однако рассмотреть лагерь Акихиро не успел. Усталость накатила внезапно и сразу свалила с ног, точно полный стакан водки на голодный желудок. Он плохо запомнил, как его куда-то вели, как заставили проглотить сладковатое пюре, как показали постель. Восторженно охнув, он рухнул в сон, будто в шахту лифта. Однако в нижней точке падения его встретил не мрак беспамятства, а калейдоскоп лиц. Это были лица парней, смытых в небытие «грибным дождем». Мертвые солдаты смотрели на Акихиро прямо и строго, словно святые с икон.

Акихиро не умел молиться, поэтому просто склонил перед ними голову.

***

Здравствуй, Машенька.

Более месяца пролетело с моего прошлого письма, и событий в этом отрезке времени уместилось столько, что возьмись описывать, потеряешь еще месяц. Поэтому для сегодняшнего рассказа я волевым усилием вырву из ткани действительности лишь один клок, самый яркий.

Не сомневаюсь, душа моя, ты уже поняла по корявым красотам первых строк, что я нетрезв. Это абсолютно верное наблюдение, Машенька! Больше того скажу — я пьян, пьян вдребезги. И не без причины. Мы только что вернулись с операции, где сука-жизнь бесстыдно показала мам, в смысле нам, свое раскрашенное, как у шлюхи, еб… прости, табло. За «шлюху» тоже прости.

А ведь еще утром ничто не сулило этой сучьей демонстрации. Нас направили сопроводить небольшую колонну с горючим для соседней заставы. Пара бензовозов, пара БМП охранения, командирский джип-амфибия и я на мотодельтаплане в качестве передового разведчика. «Диких» иуд в окрестностях базы не встречали уже с полгода, и народишко расслабился. Не расслаблялся только я, потому что в воздухе надо держать ухо востро, а нос по ветру. Иначе можно крупно влипнуть — как в переносном, так и в прямом смысле. Джунгли тутошние плюются во все летающие предметы разнообразными семенами. Некоторые семечки размером с кулак и сплошь усеяны колючками, а некоторые в липкой слизи и воняют так, что неделю не отмыться. К счастью, готовые к зенитной стрельбе растения видно издалека — они трясутся, как припадочные, и наливаются багрянцем. Именно поэтому в воздухоплаватели не берут дальтоников!

Ну так вот, порхал я легким перышком, любовался на действительно великолепную природу Урании, выполнял своевременно маневры уклонения и знать не знал, что очень скоро радость полета сменится глухой тоской и звериной ненавистью.

Ненавистью к иудам.

Потому что соседней заставы, куда я прибыл первым, больше не было. На ее месте лежал волнистый ковер мха, а сверху клубилось облако гнуса. Картина, к стыду моему, показалась в первый момент даже красивой. Ведь здешний гнус — он в точности как наши мотыльки, а мох такой шелковистый, такой свежий… Потом я опустился пониже и разглядел удлиненные моховые бугорки.

Под каждым из них лежал солдатик, дочиста умытый грибным, мать его, дождичком!

Как я тебе писал раньше, «дождь» этот — сильнейшее биологическое оружие иуд. Видимо, оно очень дорого в производстве, или ингредиенты хрен достанешь. Применяют его наши жуколюбивые белочки крайне редко, и слава богу. Иначе давно похоронили бы под таким мхом всех земных гостей. Попадая в организм человека, долбаные споры запускают рост грибницы. За считаные минуты наступает паралич. Человек впадает в кому, из которой еще никто не выходил. Да и хорошо, что никто. Мицелий, или как там эта сволочная херь называется, он же хуже раковых метастаз! Им заполняется все. Мышцы, внутренности, мозг, даже кости. Быстро, очень быстро. Уже через день грибнице становится тесно внутри, и она прорастает наружу ровненькой синенькой «шерсткой». Человек при этом все еще чуточку жив. Первые окуклившиеся бедолаги находятся в «коконах» уже по полгода. И ни один не стал, мать ее, бабочкой!

И не станет, говорят наши ученые. В говне, сука, моченые. Толку от них, от паскуд…

В общем, приземлился я, запустил сигнальную ракету и отодрал сдуру с одной из могилок пласт мха. Ох, Машенька, что я там увидел! Щас намахну стописят беленькой и продолжу.

Лежал под бугорком не «кокон», а раздавленный, изувеченный капитан, начальник погибшей заставы. Я его только по нашивке узнал. Мох, который вырастает там, где прошел «грибной дождь», обладает множеством полезных свойств. И все уникальные. Останавливают процессы гниения, обеззараживают, лечат и так далее. Бесценный, сука, эликсир! Его собирают до последнего кусочка и на Землю отправляют.

Капитан сохранился под ним как новенький, даже кровь не свернулась. Нет, я все могу понять, даже «коконы», но зачем было так уродовать человека? Просто убить не в кайф иудам, что ли?

Крышу у меня снесло от этого зрелища конкретно. Что творил, лучше не описывать. Остановился только после того, как саданул ногой по чему-то твердому. Хорошо саданул, аж в колене отозвалось — обувь-то у дельтапланеристов легкая. Наклонился, смотрю, а это фотоаппарат. На заставе фотокор с Земли гостил, это мне уж потом сказали. Известный российский журналист Акихиро Великанов, может, слышала. Так вот, тело его так и не нашли. Что с ним иуды сотворили, страшно представить.

Стоп, стоп, Вася, тебя уже несет.

Прости, ангел мой, за написанное. Должен был выговориться. Должен. Чтобы не рехнуться. Посылать это письмо, ясное дело, не стану.

Лобзаю нежно, твой Василек.

Урания, хх. хх.2023.

***

Акихиро поцеловал Сиатту в пятнышко белого пуха на животе, и она засмеялась.

— Щекотно, — сказала она по-русски.

«Щ» у нее было дробным и почти звонким. Человек так произнести не сможет никогда. Акихиро не мог до сих пор, хотя от человека в нем оставалось не так уж много. Запущенная «грибным дождем» перестройка организма протекала поразительно быстро и без малейших эксцессов. Теоретически так она должна была протекать у всех, но на практике он оказался всего лишь восьмым счастливчиком за весь период эксперимента.

Иу-еу не любили слово «эксперимент», считая, что в нем слишком много ненастоящего, предполагаемого, временного. Слово «теоретически» они не любили по той же причине. У них вообще было потрясающе много ограничений в повседневной речи, с этим предстояло разбираться всю жизнь. Акихиро трудности не пугали. Он был готов заниматься здесь чем угодно — любая совершенная малость приносила огромное удовлетворение. Если она оказывалась совершенной.

Игра слов получилась неидеальной, в русском из-за малого количества ограничений она и не могла быть идеальной, но сам факт!.. Игру слов иу-еу ценили чрезвычайно. И то, что Акихиро иногда мог если не сравниться, то хотя бы приблизиться к ним, делало его счастливым.

Но самым огромным счастьем была любовь Сиатты.

— Ты все еще считаешь себя предателем? — От сострадания цокая и щелкая сильнее обычного, спросила она, уловив перемену в его мыслях.

— Нет. Наверное, нет. Но я все еще верю, что людей можно убедить закончить войну. Нужно только подобрать правильные слова. И оттого, что я не бегу сломя голову на базу, выкрикивая эти слова, мне худо.

— Семеро до тебя уже пытались. Их убили.

— Да, — сказал Акихиро. — Значит, они не нашли нужных слов.

— Они слишком спешили.

— Я спешить не буду. Времени-то у меня сколько угодно.

— И даже больше, — сказала Сиатта. Затем строго нахмурилась и потребовала: — А теперь повтори это на тэччи.

— Мои слова или твои?

— Те и другие!

Он повторил, разумеется, с ошибкой. Разумеется, с дичайшей и от этого страшно смешной. Сиатта расхохоталась, Акихиро тоже. Потом он сгреб ее в охапку, закружил, выщелкивая слово за словом признание в том, в чем нельзя признаваться на людях по-русски, а на тэччи не только можно, а попросту нужно. Запретов в языке иу-еу хватает, но запрета на слова о любви, в том числе плотской, в нем не существует.

Потом он опустил Сиатту на землю, и они, не сговариваясь, побежали туда, где можно перекусить. Есть теперь хотелось постоянно, и в удовлетворении этой страсти Акихиро был столь же неутомим, как в остальных новоприобретенных страстях.

Ели они торопливо и жадно, выражая удовольствие торжествующими возгласами и обмениваясь блюдами, как того требовал ритуал совместного приема пищи. Закончив, погрузились по шею в имеющуюся здесь же ванну с головастиками и принялись ласкать друг друга — сначала осторожно, почти пугливо, а затем все более бурно.

Наблюдающий за ними владелец еды и ванны млел от восторга. Его дом посетили влюбленные. Разве может быть что-то прекрасней?

***

Здравствуй, Машенька.

Не помню, отправил ли тебе предыдущее письмо, с матом и пьяными откровениями. Надеюсь, что нет. Надеюсь, я его сжег. Если нет, сожги ты.

А впрочем, мне уже все равно. Урания калечит не только «грибным дождем». Здешние красоты созданы не для людей. Я чувствую, что меняюсь, и далеко не в лучшую сторону. Так что, может, и хорошо, если ты, начитавшись моих последних писем, решишь забыть своего когда-то милого, а теперь злого и чужого Ваську.

Тех ребят, которые попали под «дождь», отправили на Землю. Все знают, что это всего лишь способ эвтаназии — в терминале Фокина обитатели «коконов» погибают, — но никто не протестует. Лучше умереть по пути домой, чем разлагаться заживо от рукотворного рака на чужбине.

Однако есть надежда, что скоро все переменится в лучшую сторону.

Сегодня сюда прибыла парочка специалистов по «активной обороне». Супруги. Привезли погодную установку «Гроза». Здоровенная решетчатая елда на гусеничной платформе. Торчит вертикально, в прорехах маскировочной сетки сияет начищенным медным куполом. Должна нейтрализовать действие «грибного дождя». Каким макаром, можно только догадываться, но офицеры все как наскипидаренные. Демонстрируют радость, переходящую в крайний восторг, и оптимизм, переходящий в предвкушение и чуть ли не в, извиняюсь, эрекцию.

Уж мы-то теперь-то о-го-го, дескать! Засадим иудам по самое не шевелись и даже глубже! Зрелище жутковатое, если честно. Но прикол не в этом, а в том, как зовут специалистов.

Кен и Барби, Машенька! Вот ей-богу, она — Барби, а он — Кен, ни грамма не вру. Правда, внешность у супругов подкачала. На кукол-тезок совсем не походят. Оба небольшие, желтенькие, узкоглазые. Не то китайцы, не то корейцы. Разговаривают исключительно по-английски. Барби, впрочем, довольно секси, этакая анимешная «тян». Очочки, прическа с хвостиками, худенькие ножки с миленькой такой косолапостью…