Мю Цефея. Цена эксперимента

Но нет. Свет зажегся, и в комнате появился сначала злой от недосыпа папа («Да что за чушь ты опять творишь, дочь!»), а потом и мама («Отстань от ребенка, что там с Гришей?»). Они остановились на пороге, потирая глаза и нарочито широко зевая. Сын привычно преисполнился вины, но показать это никак не мог: мышцы лица стали пластиком и отказывались служить. Гриша попытался хотя бы крикнуть что-нибудь сквозь сжатые губы, но раздалось только глухое: «М-м-м-м!» Наконец, устав буровить сына глазами, отец пробурчал:

— Лентя-я-яй… все, бунт? Ну уж нет. А ну вставай! На учебу пора.

— На работу, — подсказала мама, елейно улыбаясь.

— А-а-а, ну на работу! Вставай же!.. — Отец схватил Гришу за плечо и неожиданно легко поднял в воздух. Тут же уронил сына обратно на постель лицом вниз. Гриша больше ничего не видел, кроме белой простыни. Родители молчали, сестра рыдала в голос.

— Он же… там… холодный и легкий.

— Это кукла! — мгновенно сообразила мама. — Он надул нас и сбежал! Неблагодарный!

— Кукла… такая похожая? — Папа не был склонен к быстрым решениям. Он осторожно перевернул сына на спину, вгляделся в голубые глаза, сверлящие пространство прямо перед собой, пухлые щеки и горбатый нос.

— А ты не знаешь, какие теперь технологии! Они тебе все отпечатают на этих, тридэ-принтере с тридэ-ручкой! Ах он!.. Не поскупился куклу оставить, а ни словечка!.. С наркоманами связался, с бандитами!..

«М-м-м-м-м!» — завопил Григорий, не согласный ни с одним из обвинений. Но зря: мама продолжала метаться по комнате, заламывать руки и причитать. К счастью, звук заметил отец. Он приник ухом к груди сына, затем схватил его запястье, вслушиваясь во что-то.

— У него пульс… Наташ, у него пульс. — Отцу пришлось несколько раз повторить эту фразу, прежде чем до паникующей мамы дошло. — Иди и вызови врача. Врача, Наташа!

Мама, голос на которую поднимали крайне редко, притихла и заспешила в коридор, по пути запутавшись ногой в лямках валявшегося у двери Гришиного рюкзака. Но выпутываться не стала; потащила неожиданный багаж за собой и уже из-за стены закричала, называя адрес.

Скорая приехала на удивление быстро: то ли помог полный боли мамин голос, то ли просто повезло. Толстый врач с равнодушным ко всему на свете прищуром прошел, не разуваясь, прямо в комнату Григория. Остановился над ним, сложив руки на груди и задумчиво пережевывая жвачку.

— Пятый за неделю, — констатировал он.

— Это… Гриша? — отважилась спросить мама. Папа молчал; казалось, он боялся даже дышать, чтобы не пропустить ни слова врача. Анютку они заперли в ее собственной комнате, но Гриша эту хитрую мордочку знал, равно как и все сквозные щели в стенах. Так что Зайко-младший не сомневался, что сестра все слышит, и потому громко возмутился: «М-м-м-м!»

— Он, сыночек ваш. — Врач лениво послушал Гришино дыхание, померил давление и зачем-то звонко постучал по коленке. — Все хорошо, он в прекрасном состоянии, но с лечением не тяните. В нашей поликлинике не помогут, это вам надо со специалистом связаться. Ясное дело, не забесплатно.

— Но полис!..

— Что полис? Недавно снова сократили перечень услуг по страховке, слышали? Так что даже не думайте. Рассчитывайте на…

Врач назвал сумму. Мамины глаза округлились, папа закашлялся.

Перед уходом врач посоветовал родителям помочь сыну и не тянуть с лечением.

— А то вдруг необратимо? Или умрет.

Так и ушел, оставив на выбранном мамой и постеленном папой линолеуме следы сорок шестого размера. А некоторые и совсем растеклись до пятидесятого. Это Григорий увидел, когда папа поднял и понес его.

— Куда? — спросила мама.

— Одеть, — твердо отвечал папа. — Кормить. Или ты думаешь, что ему можно пропустить учебу?

— Работу.

— Ну, работу. Пойдем, нам самим собираться, а у нас сын не готов.

Они умыли Гришу, одели. Со штанами оказалось просто — они были у него одни, — а вот найти целую пару носков оказалось затруднительно. Да и со свитерами встала проблема: она отвергла все, которые предложил отец.

— Какие замызганные! Фу! Как ты можешь носить такое, Гриша?!

Зайко-младший хотел ответить, что некогда ему ходить по магазинам — он друзей-то видит, в отличие от нормальной молодежи, только на экране телефона, — но промолчал. Его и раньше-то не слышали; а сейчас рассчитывать на понимание и вовсе не стоило.

Притихшую и зареванную Анютку выпустили, тоже умыли и одели, посадили вместе с Гришей за стол. Когда мама, помявшись, приступила к кормлению сына, девочка вдруг выпалила:

— Дай я!

— Сама ешь, дочка. Не видишь, брат болен? — мягко, но сквозь зубы спросила мама.

Анютка поспешно опустила глаза к тарелке и молча продолжила есть. Впрочем, это длилось недолго. Пользуясь тем, что мамино внимание направлено на брата, хитрая мордочка сунула тарелку под стол, где на нее тут же напрыгнул кот, и теперь довольно улыбалась. Кот гречку любил и отдался греху чревоугодия с потрохами.

С кормлением Гриши оказалось легко. Стоило поднести ложку, полную каши, к его губам, как содержимое тут же пропадало, а Гриша ощущал во рту вкус еды.

— Наелся? — спросила мама, когда тарелка опустила. «Да, спасибо, мам», — хотел ответить Гриша, но выдавил лишь «М-м-м-м!». Мама тревожно разглядывала его лицо, надеясь увидеть ответ. — Еще?

«Нет!» — мысленно возопил Гриша. Каши он терпеть не мог.

— Он говорит нет, — подсказала Анютка.

— Что ты придумываешь! — возмутилась мама, не оборачиваясь. — Ему надо больше есть, вон худой какой…

«Нет!»

— Мам, он говорит нет, — повторила Анютка. Наклонившись, убедилась, что кот все съел, и подняла тарелку на стол. Взгляд ее упал на любимого ею игрушечного льва. — И Лев хочет кашку! Извини, мы все съели.

Мама посмотрела на наручные часы — тонкие, золотистые, с цветочками на браслете по последней моде — и крикнула отцу:

— Опаздываем!

Отец застегивал перед зеркалом пиджак. Скорчив рожу, поправил красный в горошек галстук.

— Наташа, ты бери Нюту, а я отвезу лоботряса. Где он работает?

Мама поспешно записала адрес, отец бережно подхватил сына и спустился с ним вниз; так же аккуратно усадил его в машину и повез того на работу. Гриша не сопротивлялся; дело не в том, что он не мог взбунтоваться, а в том, что он был совершенно согласен: ему надо было зарабатывать деньги, здоровым или больным, живым или мертвым. «Хотя тараканом, конечно, было бы легче», — обреченно думал Гриша, глядя на омываемое червячками небесной воды лобовое стекло.

— Приехали! — бодро сказал отец, вышел из машины и с Гришей под мышкой отправился к белому зданию, где тот работал. Пульс у Зайко-младшего участился, но старший этого не заметил. Он вошел в вестибюль, наполненный хрустальной музыкой и коврами, и громогласно объяснил Карине, девушке-администраторше, ситуацию. «Зачем же так громко», — мучился Григорий. Он попытался было мычать, но поймал Каринин взгляд и замолчал.

Девушка все поняла. Косясь на свисавшего головой вниз Григория, она позвонила по телефону шефу, и тот не замедлил явиться сам.

— Добрый день! — поприветствовал его отец. — Видите ли, меня беспокоит, сможет ли сын исполнять свои обязанности… ему очень нужна эта работа! У нас в планах поменять машину, и не хотелось бы…

— Оставь, — панибратски сказал шеф, отставив в сторону руку с электронной сигаретой. — Все нормально. Твой сын согласился на экспериментальную программу, ясно? Конечно, они никогда не читают, что написано мелким шрифтом. Увидел, что хочу его повысить, и ну договор подписывать!

Гриша мысленно вздохнул. Если бы его спросили, он бы ответил, что в договоре ничего не было сказано про вещь — только про «возможность неконтролируемых метаморфоз».

Но увы!

— Они… все так? Превращаются?

— Не. Штамм вырвался, гуляет по городу. Так что кое-кто не по договору.

— Так ему нельзя лечиться? — заволновался папа. — По договору?

— Ну если хочет понижение… — Шеф пожал плечами. — Да и лечение стоит до ж… жука. А договором не предусмотрено. Да не кипишуй, твой сын все заработает. Для таких толковых парней, как он, у нас должность получше, чем манекен.

Шеф повел папу коридорами, и Гриша, знавший каждый поворот наизусть — конечно, столько лет здесь на посылках отбегать, — замер внутри, предвкушая что-то очень хорошее. «Любуйтесь», — бросил шеф, открывая перед Зайко-старшим и младшим узорчатые двухстворчатые двери, и если бы наш герой мог, он закричал бы от радости. Три года, долгих три года он бегал по этому огромному зданию, мечтая однажды попасть в Зал Заседающих! Как он мечтал узнать, чем же они все-таки здесь занимаются, и вот этот день настал. Те, кого переводили сюда, получали колоссальные зарплаты, ничего не производя и почти ничего не делая!!

— Сюда, — руководил шеф папой. — Сажай его в это кресло. Да, так. Алена, Алина!

Две красивые длинноногие девушки в коротеньких белых халатах закрепили на руках младшего Зайко браслеты, на голове — обруч с тянувшимися от него вверх проводами и установили напротив глаз экран.

— Экран управляется импульсами, так что он сможет управлять компьютером по желанию. Скучно ему не будет.

— Но он же… вещь?

— Я тебя умоляю! Вещь, не вещь — какая разница? Включит себе любое кино и любую музыку. — Шеф сделал два неверных ударения (включИт и музЫку), но папа серьезно кивнул. — А от него требуется думать. Задания будут выпадать на экране поверх фильмов, а он будет думать. Он парень толковый, он справится. А, Гриша? Как тебе?

Гриша был счастлив, и оттого на экране плясали бабочки.

Первый рабочий день на новом месте прошел идеально. Зайко очень хвалили за высокую мыслительную активность; шеф сам позвонил отцу нашего героя, чтобы тот не забыл его забрать. Уезжая, Григорий заметил, что вещью в Зале Заседающих был не только он. Можно даже сказать, что таковых оказалась большая часть людей в креслах. И будь Гриша чуть менее увлечен своей личной жизнью и судьбой, может быть, он бы задумался и что-то пошло бы иначе, да, хм, но увы…

На следующий день Григорию следовало идти на учебу: то есть переходить наравне с другими из аудитории в аудиторию, слушать лекции и делать работы. Если последнее было пока недоступно, то первое отец решил легко: заплатил однокурснице Зайко-младшего, чтобы девушка его носила. Понятно, что старший Зайко придумал это с дальним и хитрым прицелом женить когда-нибудь сына на красивой и толковой девчонке, но Гриша возмутиться не мог, а ей было все равно.

После пар папа, видимо, забывший, что сын болен, не приехал; девчонка, постояв задумчиво лицом к лицу с дождем и понаматывав на средний палец вившиеся волосы, оставила Гришу на скамейке у входа и испарилась, даже не попрощавшись.

Гриша остался один.

Машины приезжали, подруливали ко входу, окруженные аурой из разбивавшихся дождевых капель, заглатывали или изрыгали пассажиров; уезжали. Гриша молчал и отчаянно злился, что доставляет столько неудобств окружающим. «Подумать только, — вертелось у него в голове. — Еще пару дней назад я мог никого ни о чем не просить и сам добежать до остановки, прикрывшись только курткой! Промок бы, заболел, но что значит простуда по сравнению с… с этим?» Он закричал, отчаянно и горько, но наружу вырвалось только постылое «М-м-м-м-м!».

Напротив остановился серебристый «мерс». Григорий, осознававший всю свою вопиющую беспомощность, насторожился. Из автомобиля поспешно выскочил мужчина в забавной вязаной шапке, кожаной куртке, видавших виды джинсах и новеньких чистеньких ботинках, испачкавшихся через мгновение после того, как незнакомец опустил ногу на землю. Глаза его скрывались за солнечными очками. Он заскочил под козырек и замер, в упор глядя на Гришу.

«Что вам надо?» — мысленно спросил тот, мысленно же сдвинув брови. Конечно, никто его не услышал. Незнакомец четко произнес:

— Вот. Именно тебя я и искал. Идеально. Парень, ты просто не сможешь отказаться. Я обещаю, что ты будешь зарабатывать столько, сколько твой папаня за всю жизнь не нагорбатился. Идем!

Гриша бы ни за что не согласился. Но незнакомец схватил его за руку и легко унес в автомобиль — Зайко лишь летел за ним, словно воздушный шарик. Григория оглушила музыка: мужской голос, напоминавший звучание контрабаса, напевал простую мелодию под старомодные трубы. Незнакомец с досадой повел ладонью вниз, и водитель, уткнувшийся в журнал с женщинами, тут же поспешно отложил издание и сделал песню потише.

Первым делом человек в смешной вязаной шапке представился: «Родриг. Не смотри так удивленно. Я Родион, но Родриг круче, согласен?» Всю дорогу он трещал без умолку. Его водитель, чьи глаза тоже скрывали солнцезащитные очки, отвечал ему только «Угу» и «У-у». Родригу, кажется, льстило, что в салоне автомобиля никто не открывает рот, кроме него.

— Да ты отличный собеседник! — похвалил он Гришу, похлопывая его по плечу.

Зайко этого почти не заметил. Он думал, как сбежать. Автомобиль погружался все глубже в город. Внутри Григорий уже отчаянно извивался и кричал; но снаружи раздавалось только журчание музыки и задорный монолог Родрига. Шансов не было никаких; но Зайко продолжал размышлять: это давало хотя бы иллюзию защиты. Григорий даже в какой-то момент разозлился на отца, что тот не приехал, на девчонку, что его бросила на скамейке, как однофамильца-зайку из детского стишка, но тут же опомнился: сам виноват. Нечего болеть и нагружать занятых людей. «Будь что будет», — решил тогда Григорий и попытался действительно вслушаться в болтовню нового знакомого.

Машина остановилась. Родриг, не прекращая болтать, вытянул Зайко за плечи из автомобиля и утащил в старого вида здание. Внутри, поднявшись по раздолбанной лестнице (с каждым его шагом сердце Григория все теснее сжимала тоненькая тараканья ножка), он вышел в огромный, ярко освещенный зал, уставленный картонными декорациями. Зайко усадили на стул, и какие-то люди с кисточками, тюбиками и бабочками начали бегать вокруг.

— Как тебе? — слышал он довольный голос Родрига. — Здорово? Я специально тебе не говорил, куда мы едем, чтобы ты в уме поперебирал, что у меня за маленький бизнес. Агентство у меня! А ты будешь моделью. У меня их много, но ни один не подходит так, как ты. Сейчас сделаем несколько пробных снимков…

Декорировавшие Григория руки перенесли его к растянутому в углу белому полотну и упорхнули. Вокруг забегал Родриг, ослепляя Зайко вспышками — тот, будучи вещью, не мог закрыть глаза — и оглашая пространство восхищенными криками:

— Прекрасно, прекрасно! А теперь покажи боль, страдание! Нет, нет, не так сильно, с намеком, таким намеком, понимаешь?

Гриша понимал. Он честно что-то изображал, правда, при этом ни один его мускул не дрогнул. Но Родриг остался настолько доволен, что тут же подписал с Гришей контракт. Для этого пришлось нести с первого этажа прибор, преобразующий импульсы в слова; Григорий с облегчением понял, что может говорить. Он попросил оставить прибор ему, но, конечно, ему отказали. Тогда он решил, что купит такой себе, вне зависимости от стоимости, и будет носить даже ночью.

Вечером Родриг лично вручил перепуганным родителям Гришу, тут же забросав их потоком хвалебных и клятвенных слов, что их сын будет зарабатывать миллионы, для убедительности показал на смартфоне рекламный сайт и фото, а затем так же стремительно исчез. Мама тискала сына, плача от радости; папа смущенно улыбался, делая вид, что читает на ноутбуке новости; Анютка скакала вокруг в обнимку со своим львом.

Все складывалось прекрасно, несмотря на то что Гриша оставался только вещью. В семье решили, что подкопят денег и только потом уже со знанием дела отправят Зайко-младшего к врачу. Григория стали уважать; теперь с ним здоровались все соседи и коллеги, которые раньше не узнавали его в упор. Даже однокурсница, оставившая его в памятный день на скамейке, сама изъявила желание носить его и впредь. Но доходы Зайко позволили ему нанять шофера и по совместительству носильщика, а также прибор для самостоятельного общения и даже автомобиль. Гриша даже думал: «Смешно. Когда я был человеком, они все относились ко мне с подозрением, но стоило стать вещью — и в их глазах я стал человеком. Чудеса!» Но эти чудеса определенно были из сорта хороших, добрых. Гриша действительно стал зарабатывать на рекламе столько, что смог освоиться со своим положением и теперь ездил в дальние страны вместе с Родригом. Побывал в Албании, Китае, Швеции, Марокко, Греции, Германии, Англии и еще в десятке стран, но больше всего ему понравилось в Испании. Мама этому очень радовалась. Она теперь всегда носила с собой альбом фотографий Гриши с работы и каждому знакомому при встрече обязательно рассказывала, каких высот добился ее сын. Если это случалось при Грише, он обычно очень стеснялся и просил маму не распространяться, но ее было не остановить. Отец хмурился: нашла, мол, чем хвастаться! — но затем примирился и он. Только ворчал:

— В мое время вещью нельзя было заработать. Нет, тогда места для вещей не было. Все людьми хотели стать. Но я все равно горжусь тобой, сын.

Грешным делом Григорий иногда думал, что эксперимент прошел просто блестяще, — и ни капли не сожалел о подписанном договоре.

Самыми занятными, пожалуй, были посиделки с сестрой, когда в редкий выходной Григорий оставался дома. Обычно подобные дни выпадали на будни и оба родителя отсутствовали, но по просьбе сына оставляли дома сестру. Что может придумать ребенок в таком возрасте? Конечно же, чаепитие.

Первым, как самого главного, Анютка сажала брата на стул и при этом непременно роняла: ручки были слишком слабенькие, чтобы удержать Григория.

— А! — вскрикивала она. — Прости-прости! — и целовала его в щеку. При этом задевала лежавшую на столе книжку, и та падала. — А! Прости-прости! — и Анютка нагибалась за книжкой, и гладила ее по обложке, при этом задев еще что-то. — А! Прости…

— Ань, подними меня, — напоминал о себе Гриша, и Анютка с полными руками всего, что нароняла, бросалась помогать брату. Наконец, устроив его в кресле, сестра приносила любимые игрушки, и поила их якобы чаем — конечно же, ничего в игрушечных пластиковых чашках не было. Больше всего Григория удивляло, что Анютка понимает его и без специального прибора, так что от надоевшей за прошедшие дни повязки с прибором можно было отдохнуть.

Во время первого чаепития Зайко ждал сюрприз. Едва Анютка начала расставлять тарелочки и чашки по столу, Григорий услышал чей-то бас:

— Значит, вы пополнили наши ряды? Прискорбно.

— Кто это? — насторожился Гриша.

— Я, с вашего позволения, Анютин лев. Тот самый, к которому она бросается по утрам, едва проснувшись и не почистив зубы, — усмехнулся голос, и Гриша смутился: тот повторил то, что неоднократно думал сам Зайко. Он сидел прямо напротив нашего героя, и тому казалось, что зверь улыбается. Или это была игра воображения? — Зовут меня Лев Асланович, можешь так и обращаться.

Кукла-пупс, сидевшая слева, представилась Настей, выгоревшая и полинявшая от времени кенгуру — Алисой Ивановной, ее старичок-сыночек — Ваней, мечтательный жираф, подаренный Анюте на прошлый день рождения, Симбой, а мишка, конечно же, — Михаилом. Григорий был потрясен и раздавлен; по первости ему вообразилось, что все эти игрушки — бывшие люди. Но Лев Асланович быстро привел его в чувство, заверив, что никаких достоверных фактов подобной метаморфозы нет, а в ином случае в этом кругу Григорию всегда будут рады. Сестра было заплакала, но тут уж дело в свои пухлые ручки взяла Настя: зарыдала громче нее. Парадокс, но это помогло. Анютка тут же схватила куклу и начала качать, укоряя за слезы.

Тем временем между участниками чаепития завязался разговор; оказалось, что Лев Асланович очень интересуется политикой и иногда очень резко высказывается о действующей власти. Всякий раз при какой-нибудь особенно колкой фразе Алиса Ивановна сжималась в комочек, нервно поглаживая сыночка, и возмущенно шептала: «Лев Асланович, ну хватит, вдруг услышат!» «Да кому мы нужны, мы же вещи», — тогда встревал Михаил, который сам про окружающий мир не читал, но любил слушать, как его друг рассуждает о нем. «Мало ли», — неопределенно высказывалась кенгуру. Тогда что-нибудь невпопад говорила Анютка, совершенно ничего не понимавшая в предмете разговора — что-нибудь вроде «А у нас тоже воспитательница строгая» или «А у меня новый браслет», и внимание переключалось на нее. Лев Асланович как-то поделился с Гришей, что хочет вырастить из Анютки леди — «Кому мешали хорошие манеры, мой друг?» — но девочка то ли не слышала его, то ли не слушалась. Грише подозревал, что сестра просто не понимала, что требует от нее мягкая игрушка. Иногда Анютка так и говорила:

— Вот зануда Лев!

Но шла мыть посуду или играть на фортепиано: в этом ей помогала Алиса Ивановна, как оказалось, педагог от природы. Она терпеливо указывала девочке на ошибки; и Анютка медленно, но верно начинала играть все лучше и лучше.

«Надо отдать ее в музыкальную школу, — думал Гриша. — Как бы подобрать хорошую, чтобы не испугали, не отвратили от музыки? Ведь чудно, чудно играет!»

И плакал невидимыми миру слезами.

Часто во время чаепития игрушки просили показать фотографии из дальних стран. Григорий поручал сестре принести телефон, и Анютка иногда с охотой, иногда через длительные уговоры это исполняла. Мечтательный Симба вздыхал, глядя на Марокко; он очень скучал по своей названой родине, которую не помнил (или не видел?), и просил Григория в следующий раз, когда тот соберется в Африку, взять его с собой. Зайко обещал, и теперь Лев Асланович периодически подтрунивал над ними со своим, понятным только львам, юморком: «О, опять сцепились, африканцы-сепаратисты…»

Потом приходила мама и каждый раз неизменно приходила в ужас:

— Нюта! Ну я же тебя просила, не играй с братом в чаепитие, ты его мучаешь! Опять пустую кружку ему дала!

«Странно», — удивлялся Гриша, пока мама в своем очередном новеньком платье сгребала все игрушечные принадлежности и уносила их в Анюткину комнату. «А я чувствовал вкус чая».