На главном направлении

После того как немцев вышибли из домов набережной улицы, затем из вокзала, работа переправы облегчилась. Через каждые тридцать-сорок минут прибывают паромы с пополнением. Родимцев встречает пополнение, сразу же ставит задачу и отправляет в бой — в район Мамаева кургана и на Пушкинскую улицу.

Через час в районе вокзала вновь закипел бой. Немцы открыли пулеметный огонь по переправе. Наш второй батальон в окружении ведет рукопашный бой. Командир полка бросил свой резерв на выручку. Теперь уже и меня тут считают своим.

— Эй, пригульный комиссар! — крикнул мне усатый, внешне спокойный командир полка. — Давай включайся в нашу семью!

И я решил идти. Видно, тут, в Сталинграде, самая лучшая форма политработы — это быть среди бойцов, в цепи.

Под вечер в очередной атаке я снова добрался до вокзала. Мне хотелось найти Редина и Курбана… Батальон понес большие потери. Раненых в районе вокзала не оказалось: фашисты уничтожили их — почерневшая кожа около пулевых пробоин в затылок и опаленные волосы говорили об этом.

На бугорке, за перронными путями, рассматривая следы гусениц немецкого тяжелого танка, остановились несколько бойцов. Обнажив головы, они склонились над телом вдавленного в землю товарища.

Это был Редин. Он, казалось, и мертвым продолжал косить врага из своего пулемета. Вытянутые руки крепко держат рукоятки затыльника, пальцы на спусковом рычаге, а в ленте ни одного патрона. «Значит, Курбан вновь ушел за патронами и не вернулся», — подумал я.

Бой за вокзал стал утихать только к утру. За ночь здесь побывали немцы, затем наши, теперь снова там идет бой. Впрочем, вокзала нет — его кирпичи растираются в песок.

Предположения мои насчет Курбана оправдались. Возвращаясь в штаб, я нашел его на берегу реки, между двумя большими камнями. Рядом стояли две коробки с пулеметными лентами. Услышав шаги, Курбан приподнял свою отяжелевшую голову и опять припал к воде. Пил он без отдыха, напившись, поднял голову и снова уткнулся в воду.

Я подозвал работников переправы, и мы вчетвером с трудом положили в лодку большое обессилевшее от ран тело Курбана. Позднее прибывшие с левого берега рассказывали, что из медицинского пункта выскочил перебинтованный человек огромного роста, упал посреди дороги, потом переполз на объезд. Подоспевшие санитары не могли совладать с ним. Он с силой отшвыривал их от себя, ложился на дорогу, целовал землю и плакал. В бреду звал какого-то Илью. Прибежал на переправу, рвался на паром. Еле успокоили его. Это был Курбан. Через день он скончался. Его последними словами были:

— Друг, патрон есть!

А ключи от вокзальных касс со мной. Я перебираю связки и снова вижу вдавленного в землю Редина, бегущего Курбана, разрушенные здания и людей, поднявшихся в атаку.

Вот только сейчас я доложил командующему о том, что был на вокзале. Он усомнился. Тогда я подал ему ключи. Взвесив на ладони бренчащую связку, командующий спросил адъютанта:

— Ордена есть?

— Нет, товарищ командующий.

— А медали?

— Есть.

— Ну, тогда дай ему «За отвагу».

Револьд Сидорин стоял возле командующего.

Я смотрел ему в лицо. Когда Чуйков сказал, чтоб мне вручили медаль «За отвагу», юный солдат улыбнулся. Его улыбка ободрила меня, я вдруг поверил, что выживу в Сталинграде до конца.

В ту же минуту мне почему-то пришла мысль: после войны обязательно побывать в Сталинграде. Приду на вокзал и попрошу на самый скорый поезд билет вне очереди: ведь ключи от билетной кассы у меня. Эту мысль я, кажется, даже высказал вслух.

19 сентября 1942 года

Положение в Сталинграде крайне усложнилось. Южная часть города в руках противника. Вдоль берега, против центра, осталась узкая ленточка земли, которую с трудом удерживают наши части. Севернее Мамаева кургана, включая заводской район, идут ожесточенные бои, но там противник успеха не имеет.

Подземелье, где расположен командный пункт армии, теперь представляет крайнюю точку левого фланга, так как части, действующие за Царицей, прижаты к берегу и разрознены. Фашисты ведут уже прицельный огонь по выходам из КП. У входа на лестнице повис на проводе связист, сраженный пулей. В водосточной канаве, ведущей из КП на позиции, лежат несколько убитых. Только через один запасный проход можно попасть на командный пункт и то с большим трудом.

Подземелье почти пусто. Многие из штабных командиров отправлены поодиночке на левый берег с оперативными документами. Снимая провода, вполголоса разговаривают связисты.

В одном из отсеков, измученные бессонными ночами, находятся Чуйков, Гуров, Крылов, Васильев и еще несколько человек. Они решают какой-то очень важный вопрос. Доклад Вотитова о подробностях обстановки их сейчас не интересует.

— Ладно, потом, — сказал Васильев. — Переправляйтесь…

Западня должна вот-вот захлопнуться, но Военный совет армии остается до последней минуты в подземелье. Новый командный пункт армии переносится в заводской район города. Но как туда перебраться? Вдоль берега — невозможно: противник клином разрезал город пополам. Острый конец клина упирается в Волгу. Там ни пройти, ни проползти — все простреливается пулеметным огнем. Васильев сказал: «Переправляйтесь». Значит, решено миновать этот огненный клин сложным обходом, по тому берегу Волги. Сложно и опасно, но что делать?.. А может, решат там, за Волгой, оставить КП?

Нет, этого не может быть, потому что Чуйков все эти дни старался быть как можно ближе к своим войскам, и это положительно сказалось на стойкости частей. Они знают, что командующий с ними, и сражаются до последней возможности.

Мы покинули штольню в полночь.

Разбушевавшийся около устья Царицы пожар разгоняет ночную тьму и затрудняет наше передвижение. Освещенные улицы и подходы к переправам, а также река обстреливаются. Люди, как и днем, больше ползают, чем ходят.

Наконец выдалась минута затишья. Фашистские пулеметчики почти совсем прекратили огонь по реке. Ждать катера некогда. Надо воспользоваться моментом для переправы командования на левый берег. Генерал Чуйков садится в рыбацкую лодку. Револьд Сидорин рядом с ним. Кто-то шепчет: «Трогай», — лодка, отчалив от правого берега, медленно двигается в темноту. Нервно булькают весла. Гребцам помогают штабисты, но скорость остается такой же.

Я в группе командиров стою у самой воды, не спуская глаз с лодки, идущей впереди.

Вдруг на воде блеснул огонь. Недалеко от плывущих поднялся водяной столб, за ним второй, третий, до нас доходят глухие звуки разрывов мин. В небо взвилась ракета. Вслед за ней в сторону лодки полетели пучки трассирующих пуль. Но на воде от пулеметного огня негде прятаться. Что же будет?

Лодки повернули на остров, но на них снова обрушился шквал огня. Разрывы мин закрыли все. Напрягаю зрение, не могу найти двух передних лодок. Но вот очередная ракета осветила все побережье острова, и сердце сразу сжалось: на воде покачивается только одна пустая лодка — четыре человека вброд добираются до берега. Вражеские минометчики и пулеметчики с небольшими передышками продолжают бить по острову.

20 сентября 1942 года

Не помню, как очутился на левом берегу.

Ноги совсем отказались двигаться. Пока брел по поселку Красная Слобода, пришлось несколько раз присесть. Присев, забывал обо всем. Не хотелось ни есть, ни пить, ни разговаривать, только бы уснуть. Даже снаряды и мины с того берега, вскапывая землю, снимая крыши и раскидывая стены, не могли вывести меня из этого состояния. Секунды тянулись часами, а каждый шаг казался больше версты.

На окраине поселка забрел во двор какого-то дома. У крыльца сидел старик и что-то тесал топором. Широкий отточенный до блеска топор звенел после каждого удара. Этот звон настолько приятен, что я на минуту даже приободрился.

— Чего бродишь тут? — сердито пробормотал старик, увидя меня. — Нашел время шляться…

Острие топора блеснуло на солнце и влипло в дубовую чурку. Старик поднялся и стал приближаться ко мне, злой, обросший, с насупленными бровями.

Тряхнув за плечо, он усадил меня на завалинку. Я покорно повиновался, полусонный, слушая ругань. Старик проклинал гитлеровцев за горящий город, за разрушение мирного поселка, за убитых детей… Я не успел ничего ему ответить: в поселок входило до батальона бойцов.

Большая группа остановилась возле дома. Старший обратился к нам с просьбой показать ему дорогу к переправе 62.

Услышав эти слова, старик смягчился. Он ласково обвел всех глазами:

— Куда вы, дети?! Днем он бомбит. Подождите до вечера.

— Некогда, дедок, — ответил кто-то из бойцов.

— Не торопитесь: видите, какая там заваруха. Эта переправа не работает. Надо пробираться на верхнюю. Там около острова построили новую.

Старик показал кивком головы в ту сторону, куда с огромной высоты за густой дубняк ныряли один за другим десятки немецких пикировщиков. Из-за леса поднимались клубы черного дыма. Земля содрогалась. Вой сирен на минуту заглушал разговор.

Пока я знакомился со старшими группы, бойцы поснимали гимнастерки и остались в одних тельняшках. Морская пехота! Радостное чувство охватило меня, когда я узнал, что в Сталинград идет не один, а несколько таких батальонов. Значит, Сталинград будем держать до победы.

Тут же морские пехотинцы сообщили, что за ними двигаются полки сибирской дивизии.

— Добрые ребята! — говорят они.

Пришла моя родная!

Но сейчас некогда восторгаться. Надо помочь этим товарищам.

Старший назначил связного для установления связи со штабом армии. Матрос повторил приказание и подошел ко мне. Остальные, разбившись на группы, торопливо опорожняли ящики с гранатами. Некоторые выбрасывали из вещевых мешков сухой паек.

— На черта мне сухой! Давай «феньку»! — говорили морские пехотинцы, разбирая гранаты Ф-1.

Матрос-связной спросил меня:

— Где штаб?

— Пошли вместе.

Боец молчалив и совершенно безразличен к взрывам и вою бомб.

Вдохновленный его спокойствием, оглядываюсь на город и содрогаюсь: отсюда, издалека, Сталинград напоминает огнедышащий вулкан. Не верится, что я был там, не верится, что там есть люди, кажется, там воспламенились даже камни. На секунду закрываю глаза и вижу перед собой гвардейцев дивизии Родимцева. Они там, они продолжают сражаться, не дают противнику расширить прорыв. Им нужна помощь. И она идет. Идут морские пехотинцы, идут сибирские полки. Значит, командный пункт армии должен быть там, и мне, конечно, нечего делать на этом берегу — ведь я информатор…

Вскоре нас встретил сержант Тобольшин. Я спросил у него о Чуйкове, Васильеве, Гурове и других.

— Все они в Сталинграде, на новом КП. Я уже был у них. К ним надо через переправу шестьдесят два. А штаб вот здесь, — ответил он, показывая на дымящийся хуторок.

— А где сейчас Револьд Сидорин? — спросил я, почему-то считая, что он погиб в тот час, когда лодка попала под огонь пулеметов.

— Револьд… — Сержант Тобольшин помолчал. — Револьд как посмотрел отсюда на Сталинград, так сразу согласился остаться здесь. Командующий сказал — и он остался. Юнец…

Такой ответ не удовлетворил меня. Как-то не верится, чтоб мальчик, принесший на КП убитого отца, вдруг оробел перед новым рейсом в горящий город. Но ничего, бывает всякое…

8 октября 1942 года

Я снова в Сталинграде — десятый день в рабочем поселке тракторного завода.

Бутылки с горючей смесью, которые так тяжело стало доставлять в Сталинград, помогают. Только за один день, 2 октября, у стен поселка завода «Баррикады» было сожжено сорок восемь бронированных машин. Защитники города подпускали танки на близкое расстояние и забрасывали их бутылками из засад, устроенных в руинах.

В боях с танками принимали участие рабочие завода «Баррикады», отряды рабочих завода «Красный Октябрь». Теперь, все они влились в наши части. Солдат и рабочих теперь трудно отличить друг от друга…

4 октября 1942 года

В штаб принесли с переднего края большую радость: вершина Мамаева кургана (высота 182,0) — в наших руках. Идет бой за овладение юго-западными скатами высоты. Там дерутся сибиряки дивизии Горишнева и один полк дивизии Батюка.

В блиндаже Военного совета армии тесно. В проходе на полу сидят работники штаба, командиры отдельных частей и начальники политотделов. Ждем Гурова. Он отлучился за Волгу по вызову Военного совета фронта. Его лодка только что причалила к берегу. В открытые двери блиндажа нам видно, как Гуров выскочил из лодки и быстрыми шагами направился сюда, к нам, в блиндаж.

Его бритая голова покрыта росинками пота.

— Прошу сидеть, — сказал он нам, обтирая голову платком. Мы молча присели, переглянулись. Эх, Волга, Волга… Легче сходить в атаку, чем переплыть ее под таким сильным огнем.

— Я привез копию телеграммы с ответом товарища Сталина на вопросы одного американского корреспондента, — начал Гуров.

В это время в блиндаж вошел Чуйков.

У него сегодня тоже хорошее настроение — вершина Мамаева наша!

Вслед за Чуйковым вошел командующий артиллерией Пожарский. Маленький, верткий, он быстро нашел себе место в тесном блиндаже.

— Эти ответы товарища Сталина, видимо, будут опубликованы в печати, — продолжал Гуров, — но я решил довести их до вас пораньше.

Наступила минута выжидающего молчания.

Гуров начал читать:

— «1. Какое место в советской оценке текущего положения занимает возможность второго фронта?

Ответ: Очень важное, можно сказать, первостепенное место.

2. Насколько эффективна помощь союзников Советскому Союзу и что можно было бы сделать, чтобы расширить и улучшить эту помощь?

Ответ: В сравнении с той помощью, которую оказывает союзникам Советский Союз, оттягивая на себя главные силы немецко-фашистских войск, — помощь союзников Советскому Союзу пока еще малоэффективна. Для расширения и улучшения этой помощи требуется лишь одно: полное и своевременное выполнение союзниками их обязательств.

3. Какова еще советская способность к сопротивлению?»

В блиндаже стало шумно.

— Тише, товарищи, — попросил Гуров и спокойно зачитал ответ Сталина: «Я думаю, что советская способность к сопротивлению немецким разбойникам по своей силе ничуть не ниже, — если не выше, — способности фашистской Германии или какой-либо другой агрессивной державы обеспечить себе мировое господство.

С уважением

И. Сталин

3 октября 1942 года».

— Товарищи! — помолчав, произнес Гуров. — Содержание ответа Верховного Главнокомандующего нам, защитникам Сталинграда, надо знать раньше, чем кому-либо. Положение на фронтах Отечественной войны тяжелое. Мы это чувствуем на себе. Пользуясь отсутствием второго фронта в Европе, Гитлер и его сателлиты собрали все резервы и бросили их на нашу Родину. Фашисты в этом году продвинулись на юге к подступам Кавказа, угрожают захватить все Черноморское побережье, рвутся к Грозному, вломились в Сталинград. Весть о падении Сталинграда ждут уже целый месяц в Берлине. Эта весть, по замыслу Гитлера, должна толкнуть Японию и Турцию на войну против Советского Союза. Ждут, но не дождутся! — подчеркнул Гуров.

Слушая его сообщения об операциях крупных партизанских соединений в тылу противника, о трудовом подъеме рабочих и колхозников нашей страны, я задумался: как эти мысли, эту веру в наши возможности донести до каждого окопа, до пулеметной точки и орудийного расчета и вложить в души, в сознание каждого защитника Сталинграда так, чтоб у него прибавились силы в руках, отвага в сердце и поднялось боевое мастерство. Из этого, собственно, и складывается здесь вся суть работы партийно-политического аппарата армии, плюс личный пример: покажи, как ты, политработник, не на словах, а на деле умеешь нести правду партии в массы и разить врага в бою мастерски, отважно, презирая Смерть.

Здесь негде проводить собрания и митинги: кругом сплошные развалины и противник рядом— за разрушенной стеной или под тобой в подвале. Поэтому переползай от бойца к бойцу, рассказывай все, что есть у тебя за душой. Решения партии — это выражение твоих кровных интересов. И будь готов к отражению атак врага. Гранаты, автомат, пистолет тоже всегда с тобой…

Политработники… Как много вы должны уметь делать в боевой обстановке! Сколько вас остается там, куда вы уходите по зову собственного сердца. Уходите безвозвратно, но правда, которую вы несете, жива и будет жить. Вот и сейчас: пройдет еще несколько считанных минут, и бойцы переднего края будут знать все, что здесь сказал Гуров. Будут знать и возьмут это на свое вооружение. Возьмут, обязательно возьмут, ибо это поможет им полнее и глубже понять свои задачи.

— Враг остановлен сейчас у стен Сталинграда. Но будет время, когда он встанет на колени. Так будет! — заключил Гуров.

13 октября 1942 года

Вот уже прошло пятьдесят дней боев за Сталинград. За эти пятьдесят дней фашистские захватчики вывалили на город, по далеко неполным подсчетам, четыреста тысяч осколочных и фугасных бомб. Позавчера, например, было зарегистрировано две тысячи шестьсот самолето-вылетов противника на позиции 62-й армии. Каждый самолет привозил восемь — двенадцать бомб. Южная часть заводского района превращена в сплошные руины. Однако противнику не удается пробиться здесь к Волге, потому что груды кирпича, подвалы превратились в крепости, гарнизоны которых состоят из одного-двух бойцов и не сдаются, действуют самостоятельно и так, что никакой гитлеровский стратег не может разгадать их тактику. Они держат противника на короткой дистанции, и им не страшны бомбежки. Это тактика мелких штурмовых групп.

И хоть Паулюс продолжает бросать в бой все новые и новые полки, наши штурмовые группы не отступают, а на отдельных участках переходят в контратаки и приводят пленных.