На главном направлении

Сегодня утром из дивизии Батюка привели четырех гитлеровцев.

Дорогу в Сталинград они называют «дорогой мертвецов». И не случайно. Чтобы взять Дом специалистов, они устлали своими трупами улицу; чтобы захватить банк, они положили до батальона пехоты.

— После трехдневного сражения за севером западные скаты Мамаева кургана, — говорит один из них, — под ногами было сыро и скользко от крови…

Сегодня мы получили подкрепление. Люди отлично вооружены.

Стойкость побеждает смерть. Если первые прибывшие подкрепления преимущественно из сибиряков и морской пехоты в упорных боях замедлили продвижение немцев, то вторая группа пополнения, надеюсь, сумеет остановить врага.

Особенно стойко держится дивизия полковника Батюка на Мамаевом кургане. Храбрые и дерзкие сибиряки не дают врагу покоя ни днем, ни ночью. Они сражаются под знаменем томских рабочих. Получая это знамя, воины поклялись сражаться с врагом до победы и оправдать доверие Родины, вручившей им оружие. Скажу без преувеличения: оправдают! Видно, скоро получат еще одно знамя. Ожидается указ о присвоений гвардейского звания.

Столкнуть нас в воду фашистам пока не удается. Сейчас стало сравнительно тише. Видно, снова там, в степи, кипят горячие бои.

* * *

Как-то в начале октября, сидя на бревнах у причала плотов, прибывших еще весной с верховья Волги и Камы, мы с Семиковым размечтались о мирных днях. Я таежник, и мне хорошо знакома работа по сплаву леса, он же не раз плавал на плотах и хорошо знает жизнь плотовщиков. Ему, например, очень нравится перегонять плоты через крутые перекаты, когда огромная сила воды рвет связки, ломает толстые бревна, разбивает звенья, когда малейшая оплошность грозит гибелью.

— Понимаешь, в этом весь интерес, — рассказывал он. — Вода шумит, ревет, а ты не зевай Тут надо смотреть в оба, смекать — в какой момент нажать на весла, чтоб сама сила воды помогла тебе. А потом, когда вынесет тебя на широкое плесо, тогда и на душе приятно, хорошо: победил, преодолел. Или плывешь посреди реки ночью костер, луна, звезды — все в воде отражается. Смотришь в воду на перевернутое небо и стихи читать хочется или взять гармонь. Эх, Волга, Волга…

Затем мы разговорились о своих близких: я — о жене и сыне, он — о девушке, которую, как видно, очень любит; но, как ни странно, стесняется сказать об этом даже другу. Почему? Дело в том, что у него есть сын Толик, а жены нет, она умерла.

— Весной после госпиталя заезжал домой на побывку, — говорит он с грустью в голосе. — Вхожу в дом, вижу сына, ему всего-навсего семь месяцев, и спрашиваю, где же жена. Мать и отец посмотрели в окно, в ту сторону, где кладбище, а потом на внука, на сына моего, на Толика, что в зыбке качается, и слезы из глаз. Прости, говорят, что не написали тебе об этом на фронт, боялись убить тебя таким горем. Целую неделю ходил по дому, как чумной. Взгляну в глаза сына и у самого слезы: как рано осиротел мальчик, и все это война проклятая. Потом поехал в район устроить мальчика в приют, а мне говорят: зачем, разве нельзя найти хорошую подругу, которая станет матерью сыну? И вот встретил девушку…

— Ну и как, согласилась она стать матерью твоему сыну? — спросил я.

— Не знаю. Она очень хорошая, я не посмел ей сделать такое предложение, — сказал он.

— Ну и зря, — упрекнул я.

Александр посмотрел на меня такими глазами, будто я сказал ему что-то неприличное. Чувствуя неловкость, я спросил:

— Обиделся?

Он промолчал.

— А она знает, что у тебя есть сын, и пишет тебе сейчас?

Александр помедлил с ответом, еще раз посмотрел мне прямо в глаза, затем решительно расстегнул грудной карман гимнастерки и подал конверт.

— На, читай.

Когда я прочел ее письмо, мне стало так неудобно перед Семиковым, что я готов был просить прощения. Ведь Александр ждал от меня хороших, серьезных слов, таких же серьезных, как его сокровенные чувства. Это для меня большой урок. Политработник…

Перед моим мысленным взором встала поистине красивая, умная русская девушка, любящая его, Александра Семикова.

— Сколько ей лет? — спросил я.

— Девятнадцать, — ответил Александр и снова задумался.

Чтобы как-то развлечь его, я вслух высказываю свои догадки:

— Скромная, с нежным, красивым лицом.

Александр молчит, а я продолжаю говорить:

— Задумчивая, косы вот такие, до пояса…

Я принялся рассказывать о своей жене, о сыне, о счастье быть семейным человеком, иметь детей, Александр улыбнулся. На его лице смущение.

— У нас еще ничего такого не было.

Слушая рассказ о том, как он познакомился с этой девушкой и как боится огорчить ее даже неудачным словом в письме, я забыл, что со мной сидит тот самый Александр Семиков, смелости и отваге которого могут позавидовать многие. Такова сила любви.

Как хорошо и приятно жить, когда знаешь, что тебя любят. Какое счастье — жить и любить! Это было написано на лице Семикова, это же он, наверное, прочел и на моем лице. Вот ведь как бывает! Обстановка самая что ни есть на свете суровая, а думаешь о каких-то до слез нежных чувствах, о любви. Думаешь, потому что жить хочется. Не верю, не хочу верить тем, кто говорит, что в горе человек черствеет и не боится смерти. Тогда почему же смертельно раненные люди боятся налета бомбардировщиков больше, чем здоровые? Ох, как тяжело слышать их крики и страшные стоны на переправе в час бомбежки! Они хотят жить, они надеются еще повидаться со своими родными, знакомыми, любимыми. О любви и перед смертью подумать не грешно.

16 октября 1942 года

Новый командный пункт нашей армии находится под берегом глубокого оврага, что отделяет Баррикадный район от Тракторного.

Красноармейцу Хрестобинцеву (из охраны штаба) за день переменили три винтовки. У первой осколком снаряда оторвало ствол, не прошло и двух часов — у второй осколком раздробило приклад. Бойцу выдали третью. Но вот рядом, всего в трех метрах, разорвалась мина. Хрестобинцев не успел спрятать винтовку, и осколки мины вырвали магазин, затвор, сбили дульную накладку. С перебинтованной рукой Хрестобинцев вернулся на свой пост и продолжает стоять с одним штыком.

Сержанта Тобольшина, целыми днями бегавшего из блиндажа в блиндаж с пакетами, дважды взрывной волной бросало в овраг, осколками изрешетило на нем шинель.

Начальник оргинструкторского отдела, мой непосредственный начальник, подполковник Вотитов оглушен, не может говорить. Его отправляют в госпиталь.

Немцы подожгли резервуары с нефтью. Багровая лава потекла в овраг. Чад, дым, огонь… Бойцы, обороняющие овраг, задыхаясь, бегут к реке. Огонь стелется по гальке, по песку. Его не останавливает и река, пламя пляшет на воде.

Начальник политотдела дивизии Овчаренко опухшими от ожогов руками выдает принятым в партию бойцам партбилеты, коротко поздравляет молодых коммунистов и тут же ведет их в атаку — из огня в огонь. И сколько таких! Не счесть!

Я горд тем, что мое сердце согревает красная книжечка члена великой Коммунистической партии.

17 октября 1942 года

Утро. С неба валятся хлопья сажи. И берег, и уцелевшие скелеты заводских корпусов, и люди стали черными. Связи с частями все еще нет, и мне теперь нечего ждать у телефона, приходится «звонить пятками и локтями». Такая уж судьба информаторов — иди в часть и там бери материал. Да иначе и нельзя, ведь вся страна с затаенным дыханием следит за боями на улицах Сталинграда.

К пяти часам вечера надо дать очередную сводку. Иду на «Красный Октябрь». Там стоят батальоны гвардейской дивизии Гурьева. Со мной Тобольшин, он несет пакет командиру дивизии.

Где ползком, а где бегом добрались мы до крайних цехов «Красного Октября». Не успели перевести дыхание, как фашисты начали новую артобработку всего участка дивизии. Взрывы мин, снарядов, бомб разбрасывают кирпичные груды разрушенных домов и заводских корпусов, перекапывая заново уже перекопанную землю. Падают заводские стены, сворачиваются железные сооружения, подожженные термитными снарядами.

Вот один снаряд впился в чугунный постамент фрезерного станка. Показался синий огонек. Металл закипел.

Пробираюсь к Мамаеву кургану. В траншее встречаю врача Тамару Иванову Шмакову. Я ее знаю еще по Томску. Она пришла в армию со студенческой скамьи. Чуткая, умная девушка. Ей всего двадцать один год, низенького роста, круглолицая, не блещет красотой, но ее по-настоящему любят все бойцы и командиры. О ней никто не может сказать ни одного плохого слова. Смелый, боевой товарищ. До моего ухода из батальона она работала на батальонном медпункте, теперь она уже полковой врач. Встретив меня, она обрадовалась, как родная сестра, и тут же по ее пухлым щекам покатились слезы.

— Чего вы плачете?

— Обидно Полковник прогнал, — сдерживая слезы, говорит Тамара Ивановна.

— Какой полковник? Почему прогнал и куда? — добиваюсь я.

— А, да вы все такие!.. Только бы прогнать, а о себе не думаете! — И, собравшись с силами, пояснила: — Полковник Батюк, командир дивизии, в санбат прогнал и приказал лежать, а если, говорит, не пойду, то взыскание… Меня чуть задело, а он все свое…

— Ну, тогда я тоже поддерживаю полковника. Идите, Тамара Ивановна, и лечитесь.

Она посмотрела на меня и, не найдя сочувствия, пошла дальше.

Только теперь замечаю, что она серьезно ранена. Прижимая руку к груди, она мягко ступает, тихонько переставляя ноги.

На северных скатах кургана случайно натыкаюсь на наблюдательный пункт командующего. Отсюда хорошо просматривается местность.

Артподготовка немцев все еще продолжается.

Чуйков внимательно следит за полем боя, он мрачен и молчалив.

Ураган переместился в глубину обороны и на левый берег. Началось новое наступление врага.

Цепь за цепью движется пехота. Вслед за ней танки, потом снова пехота. И так несколько валов. В четвертом валу особенно много танков и идущих во весь рост автоматчиков. Это что-то новое в тактике гитлеровцев.

Немцы подходят все ближе и ближе. Вот они перевалили через железнодорожную насыпь. Отдельные группы автоматчиков появились у заводских корпусов. Наши пехотинцы еще молчат. Неужели там все погибли?

Где-то глухо чавкнула граната. Над головой, устремляясь на окраину заводского поселка, с шипением промелькнули реактивные снаряды. Второй залп «катюш» пришелся как раз по скоплению пехоты и танков врага. Первого вала фашистов как не бывало, но очередная цепь продолжает двигаться.

Залпы «катюш» послужили сигналом. Вслед за ними загремели винтовочные выстрелы, затем заговорила артиллерия. Крики «ура», выстрелы и взрывы — все слилось в сплошной гул.

— Ожили! — сказал командарм после долгого молчания.

17 октября 1942 года

Вечер

Атака на заводской район отбита, и установилась какая-то особенно тревожная тишина. Тревожная, потому что, по сведениям разведки, на левом фланге скапливаются большие силы врага. Они угрожают истоптать дивизию Родимцева, которая еще с утра оказалась отрезанной от главных сил армии. Родимцеву надо чем-то помочь, помочь хотя бы ударом по флангу той группировки противника, которую Паулюс готовит для удара по центру города. Он, Паулюс, на сей раз, видимо, решил покончить с гвардейцами Родимцева окончательно.

— Если бы сейчас у Чуйкова был хоть потрепанный полк, он, конечно, немедленно организовал бы контрудар с юго-восточных скатов Мамаева кургана, — сказал сидящий рядом со мной сержант Тобольшин, рассуждающий как большой знаток тактики уличных боев или личный советник командарма. Чтоб убедить меня, он приводит свои «веские» доводы: — Там у нас есть выгодные позиции: удар по флангу противника с тех позиций решил бы все дело… Но где взять такой полк? В резерве армии не осталось ни одной роты. Даже батальон охраны КП днем был брошен в бой, и снимать его сейчас с занятых позиций нельзя — образуется брешь, куда, конечно, ринутся фашисты, а это значит, и заводской район будет разрезан на две половины…

Но вот наступили сумерки. Чуйков вызвал на свой КП начальников отделов и приказал всем запастись гранатами, бутылками с горючей смесью. Своему адъютанту он дал бронебойку, а сам взял автомат и ушел на запасный наблюдательный пункт, ближе к месту предстоящей схватки. Это не на шутку встревожило нас, сотрудников политотдела и офицеров оперативной группы штаба армии.

Командиры и политработники, писаря, повара, экспедиторы, связисты штаба обвешались гранатами, запаслись патронами, зарядили дополнительные диски к автоматам и собрались у блиндажа генерала Пожарского. Так образовался отряд в семьдесят человек. Командующий артиллерией Пожарский возглавил этот отряд, дополнил нашу силу четырьмя противотанковыми орудиями.

Нас только удивляло, почему начальник отдела бронетанковых и механизированных войск подполковник Ваинруб и его помощники не включаются в отряд. Где они и что делают? Кто-то сказал, что весь отдел БТМВ[1] ремонтирует танки.

Я не поверил. Но вскоре к командному пункту подошли два танка КВ и один Т-34. Через полчаса появился и Ваинруб. Он сказал, что к утру отремонтируют еще два танка. Так и есть. Перед рассветом отряд пополнился еще тремя латаными танками. В башнях пробоины, отдельные звенья гусениц без траков, соединены бог знает чем и держатся, как говорят, на честном слове, но тем не менее эти танки внушили нам уверенность. Пять бронированных машин — сила, почти танковая рота.

С рассветом стали доноситься залпы немецких орудий. Это там, на левом фланге, противник ведет пристрелку, и под этот шум наша сводная рота штаба армии начала выдвигаться на исходный рубеж для контратаки. Первыми двинулись танки. У подножия Мамаева кургана они рассредоточились и, прикрываясь складками местности, забрались по косогору почти к тому месту, где расположен запасный НП Пожарского.

В небе появилась первая сотня немецких пикировщиков. Они пикируют на центр города. Затем, после удара авиации по обороне Родимцева, началась атака. И когда стало ясно, что противник поднял все имеющиеся там силы, Пожарский дал сигнал «Контратаковать!».

Я с группой писарей и связистов бежал за КВ. Как ни говори, а за такой могучей машиной чувствуешь себя увереннее, чем за кустиком вишни…

Но едва мы успели спуститься в лощину и выбраться на бугорок, как наш КВ воспламенился. Однако немцы почувствовали, что им угрожает удар танков и пехоты во фланг. Сначала они заметались, а затем направили против нас до батальона пехоты и повернули огонь многих орудий в нашу сторону.

Ползком, короткими перебежками я, не отставая от связистов и писарей, продолжаю продвигаться вперед, ибо знаю, что за мной еще четыре танка. Конечно, лучше бы спрятаться в какой-нибудь ямке и не рисковать, не играть в героя на открытом косогоре, но сигнала «Занять оборону» еще нет, и приходится двигаться вперед. Стреляю изредка, потому что немцы еще далеко — из автомата не достать, хотя вижу их не одиночками, а целыми группами.

Наконец по самой большой группе хлестнули из пулеметов наши танкисты. Они бьют довольно точно и дружно.

Немецкий батальон залег. Взвивается желтая ракета. Это сигнал наш: «Закрепляйся».

Быстро нахожу себе недавно оставленный кем-то хорошо оборудованный окопчик и перевожу дыхание. Возле меня сержант Тобольшин и два связиста.

Проходит несколько минут, и по всему косогору вздымаются черные копны взъерошенной земли. Немцы открыли сильный минометный огонь. А когда дым и пыль рассеялись, то стало видно, что противник повернул в нашу сторону пехоту с танками.

— Что же делать? — снашивает Тобольшин.

— Не знаю, — растерянно отвечаю я, поглядывая назад. А немцы все приближаются и приближаются. Идут на нас в контратаку. Как-то жалобно и тоскливо, почти беззвучно потрескивает мой автомат Так же тихо и, кажется, впустую чирикают автоматы моих соседей.

— Готовьте гранаты! — кричит Тобольшин, израсходовав все патроны.

И вдруг мимо нас на большой скорости проносятся наши четыре танка! Гремят орудия, пулеметы. Дым, пыль, огонь. Что делается с немцами — не видно, но чувствую, что их контратака тоже захлебнулась. Они залегли. Хорошо! Значит, надо закрепляться еще прочнее, или, быть может, снова последует сигнал «Вперед». Нет, такого сигнала пока еще не видно. Но вот огорчение: воспламенились и горят еще два наших танка. Где же остальные? Ах, вон они где: уже успели замаскироваться, точнее — спрятаться в ямы. Там, на бугорке, вероятно, были капониры, и они заняли их. Видны только поблескивающие вспышки выстрелов орудий.

Дважды взвивается желтая ракета: «Закрепляйся, закрепляйся!»

19 октября 1942 года

Среди загорелых, плечистых, немножко медлительных морских пехотинцев, высаживающихся на наш берег, я заметил одного, как мне показалось, случайного человека. Он был маленького роста, щуплый. Потоптавшись возле трапа несколько секунд, он, ощутив на себе мой пристальный взгляд, быстро нырнул в толпу. Идти за ним вслед я не решился: нехорошо, неприлично гоняться за человеком, который избегает встречи с тобой. Но вот он сам подходит ко мне. В петлицах знаки старшего лейтенанта, на гимнастерке гвардейский значок, на поясе нож с красивой рукояткой — такими ножами вооружаются и хорошо владеют десантники. Да, это, конечно, не морской пехотинец. Я где-то с ним уже встречался, но где — не могу вспомнить.

Он спрашивает:

— Как пройти в штаб дивизии Родимцева?

— В штаб… — Я мог ответить, но прежде спросил: — А кто вы такой?

— Командир первой роты второго полка гвардии старший лейтенант Драган. Показать документы или так поверите, товарищ «пригульный комиссар»? — Хитроватые глаза его заискрились иронией.

— Когда же вы покинули свою роту?

— Роту и тот батальон, в котором я встречался с вами перед атакой на вокзал, я не покидал до первого октября.

Да, именно там, в первые дни боев за вокзал, я встретился с ним, но не могу поверить, что это он. Не могу, потому что вот уже с месяц во всех сводках и донесениях значится, что первый батальон, сражавшийся за вокзал, погиб полностью 21 сентября, что от этого батальона остался в живых только один младший лейтенант Колеганов.

Правда, и тогда, посылая донесение на телеграф, я не верил, что батальон, с которым 18 сентября участвовал в атаке, полностью погиб. Не хотелось верить, потому что знал бойцов этого батальона. Они умели драться с врагом.

Что случилось с батальоном после 18 сентября, мне стало известно только теперь от этого товарища — Драгана Антона Кузьмича. Вот его рассказ.

— Когда я повел роту в обход вокзала, это было уже девятнадцатого сентября, меня догнал комбат Червяков. Он сказал: «Надо запастись гранатами». Наступала ночь. Темнота, кругом грохочет бой. Чувствовалось: фашисты ждут удара со стороны Волги. Медлить было нельзя. Быстро переползаем перронные пути, накапливаемся вблизи здания и бросаемся врукопашную.

Так рота снова овладела вокзалом. Пока гитлеровцы пришли в себя, мы заняли круговую оборону.

Незаметно подошло утро. Тяжелое утро. С неба повалились бомбы, десятки, сотни осколочных и фугасных. Как сейчас, вижу: внутри вокзала мечутся языки пламени, лопаются стены, обваливаются потолки.

Пришлось перенести пулеметы на привокзальную площадь. Жаркая схватка завязалась у фонтана и вдоль железнодорожного полотна.