Помоги проекту - поделись книгой:
Над Мамаевым курганом появились пикировщики. Все чаще и чаще стали разрываться мины и снаряды около баков. Я успел юркнуть в блиндаж.
Рядом разорвалась бомба. Блиндаж перекосило. Одно бревно выскочило из потолка и повисло над головой. Поднялась пыль. Минут пять я ничего не видел.
Мамаев курган шевелится, как стог соломы Вот еще один удар. Меня бросило на пол. Бомба упала у самого входа, но, к счастью, не разорвалась.
Я ждал взрыва несколько секунд, но эти секунды показались мне вечностью В голове гудел какой-то колокол, гудел долго, протяжно: «Бом, бом, бом — конец, конец». Думать было некогда и не о чем — конец и все… А когда убедился, что взрыва не будет, содрогнулся: рубаха мокрая и холодная, словно я на льду лежал и своим телом расплавил его. Холодно Замерз. Холодный пот выступает от страха, горячий — от хладнокровия. Пора бы уже привыкнуть. Но вот новый удар, взрыв, другой, третий…
С большим трудом вылезаю из-под толстого слоя земли. Слава богу, рубаха теплая, выступил горячий пот. Вытащить бумаги помог сержант Тобольшин.
Пока добирались до блиндажа начальника политотдела армии Васильева, пришлось несколько раз падать на землю и прятать головы в какую-нибудь ямку.
Не успел я отдышаться в блиндаже Васильева, как снова началась бомбежка. Часовой у входа в блиндаж то и дело сообщал: «Влево бере!», «О, це вправо!», «У, стерва, це прямо в меня!» — И он, как щука, нырнул в блиндаж.
Сильным взрывом бомбы, упавшей рядом, так тряхануло, что в первую минуту я не мог понять, где нахожусь. Затем последовало еще несколько взрывов. Земля качала нас, как в зыбке.
К вечеру связь на кургане была нарушена, а из блиндажа нельзя показать головы. Потери среди работников штаба большие. Ночью Чуйков перенес свой КП в город.
По дну широкого, с крутыми и высокими берегами оврага сочится тоненький пересыхающий ручеек. Местные жители города издавна называют этот ручеек Царицей. Говорят, что весной Царица бушует, как настоящая многоводная река. Впадает она в Волгу вблизи центральной пристани. Недалеко от устья Царицы — большой мост, соединяющий северную часть города с южной. Сейчас в овраге расположен штаб армии. Отделы штаба разместились в царицынском подземелье — штольне. Эта штольня заложена у самого русла речки и уходит далеко под высокий берег. У штольни имеются запасные входы и выходы. По обеим сторонам штольни построены комнаты и даже залы. Стены обиты тесом и фанерой. Надежное укрытие от бомб — над нами целая гора земли. И все-таки нам слышны взрывы каждой бомбы. Земля гудит и гудит. Мы будто в бочке, на которую наколачивают обручи: так яростно и ожесточенно бомбит враг эту часть города.
Связные принесли неприятную весть: немцы вышли к вокзалу, наши части, действующие в этом районе, нанесли огромный урон противнику, но им требуется помощь.
Идет пополнение — не сегодня-завтра должна прибыть к переправе гвардейская дивизия Родимцева. Родимцев, кажется, уже здесь, на рекогносцировке. Ожидается прибытие сибирской дивизии Батюка.
Это моя родная дивизия идет сюда после переформирования. Но где она сейчас? Говорят, вышла из Ленинской — это семьдесят километров от Сталинграда. Скоро ли придут? Эх, скорее бы!
Обстановка с каждым часом усложняется, связь почти полностью парализована.
Генерал Пожарский пришел измученный, весь в пыли, с потрескавшимися губами. Всегда подвижной, энергичный и неунывающий, на этот раз он горестно махнул рукой, давая помять, что противник на Мамаевом кургане. Вслед за генералом появился Семиков. Он был там, на кургане, до последней минуты и сейчас так измучен, что едва держится на ногах. Гимнастерка на нем изорвана, будто он с кем-то дрался за грудки, но ни ссадин, ни признаков тяжелого ранения не видно, однако гимнастерку надо менять. Теперь я предлагаю ему свою запасную, что получил на днях в АХО. Александр попытался улыбнуться, но на его лице такая усталость, что трудно понять, то ли он улыбается, то ли морщится.
— Дай сначала воды, потом гимнастерку…
…Вечером командарм вызвал к себе в штольню начальника оргинструкторского отдела Вотитова, инспекторов политотдела Ивана Старилова, Ивана Панченко, Ивана Семина, меня и двух сотрудников особого отдела. Мы не знали, зачем вызваны.
Между мной и Панченко проскочил белокурый в военной форме паренек лет шестнадцати. Передав что-то в руки Чуйкову, он, козырнув, почти рысью выбежал из отсека.
Посмотрев ему вслед, Чуйков прошелся вдоль стены и, показывая глазами на дверь, заговорил:
— Этого хлопца я называю по имени и отчеству: Револьд Тимофеевич. Ему шестнадцать лет. Он сын подполковника Сидорина, который работал со мной еще в Белорусском округе. Недавно подошел ко мне этот юнец и доложил: «Товарищ командующий, я привез тело убитого подполковника Сидорина». Я знал, что Револьд — сын убитого, и не нашелся сразу, что ответить. Рядом со мной стоял дивизионный комиссар Абрамов Константин Киркович. Он ответил Револьду, не оборачиваясь: «Передай труп коменданту и скажи, чтобы подготовили могилу для похорон». Я понял, что Абрамов не знал Револьда раньше, поэтому так сухо ответил сыну погибшего. Я выждал, пока Револьд отошел от нас, и, обратясь к Абрамову, спросил: «Ты знаешь, что ты ответил этому юнцу? Ведь это родной сын подполковника Сидорина». Абрамов посмотрел на меня широко открытыми глазами и произнес только: «Да ну!»— и побежал вслед за Револьдом.
Передохнув, Чуйков продолжал:
— Рано утром следующего дня я собирался выезжать на свой наблюдательный пункт. Уже садясь в машину, увидел Револьда, лежащего на земле, его плечи вздрагивали от рыданий. Он будто знал, что тот клочок земли будет сдан фашистам. Он не хотел уходить от могилы отца. Недолго думая, я крикнул: «Солдат Сидорин, сейчас же в машину, поедем со мной, захвати автомат и побольше патронов». Револьд вскочил, отряхнулся, поправил гимнастерку и стрелой бросился выполнять мое приказание. По дороге, разговорившись, я узнал, что у Револьда есть мать где-то в Сибири. Я осторожно намекнул ему, не хочет ли он поехать к ней. Его глаза опять сделались влажными, ион ответил: «Нет, если прогоните от себя, все равно с фронта не уйду, буду мстить за отца» С этих пор Револьд Сидорин ни на минуту от меня не отлучается. Он стал спокоен, ничего не боится, только по вечерам иногда всхлипывает, по виду не подает, что плачет об отце…
Наконец Чуйков шагнул ближе к нам. Его внимание привлекли Старилов и Панченко: оба саженного роста, с метровым размахом плеч.
— Вам все ясно?
Переглянувшись, мы не знали, как ответить.
— Вы должны установить строгий порядок на центральной переправе, — сказал он нам. — Вас семь человек, семь гранат, семь автоматов — сила. Как только наведете порядок, узнайте положение с вокзалом и обязательно пошлите к нам связного. Будьте решительны! Затем побывайте в частях на правом фланге и лично передайте от имени Военного совета, что к нам на помощь идут большие силы.
Каждый из нас получил документ, удостоверяющий наши особые права и полномочия, предоставленные Военным советом. Чуйков пожал нам руки. Глаза его были воспалены: последние дни командарм почти не спал.
Мы вышли. Беспокойный Вотитов не дал даже заглянуть в свой отсек.
— Идем, идем, — заторопил он меня и, согнув в три погибели свое длинное тело, почти на четвереньках выполз на тротуар Пушкинской улицы.
Навести порядок на переправах центральной пристани было не так-то легко. Подходы к причалам были забиты ранеными и санитарами. Чуть поодаль от причалов толпились большие группы шоферов, артиллеристов, стрелков, минометчиков с карабинами и винтовками. О чем-то переговариваясь между собой, они, казалось, готовы были обвинить любого командира за беспорядок и расправиться с каждым, кто попытался бы послать их на огневые позиции, в бой.
Отделившись от своей группы, я прошелся вдоль берега и заметил, что почти у всех автомашин спущены скаты. Трехтонки, полуторки, «студебеккеры», «эмки», «пикапы», которых скопилось тут великое множество, словно сговорившись, присели на корточки и стоят на дисках, на сплюснутых покрышках, дескать, теперь мы отбегались, нас разули: камеры нужны людям, чтоб переплыть Волгу, она здесь вон какая широкая…
Подхожу к одной группе шоферов и, будто не замечая того, что они сделали со своими машинами, обращаю внимание на бревна, спущенные на воду, на связанные доски и неожиданно для них произношу:
— Вот это более надежные средства переправы, лучше резиновых камер.
— Как? — вырвалось у одного из них.
— Резиновую камеру пуля пробьет, воздух выйдет, и пошел ко дну.
Шоферы переглянулись и, не зная, что сказать, начали расходиться в разные стороны. Вскоре рассеялась еще одна группа, затем ещё — и у причала стало просторнее.
Так, наведя некоторый порядок на центральной пристани, мы должны были выполнить вторую часть приказа командующего, сообщить частям о том, что к нам идет большая помощь.
Мне и Ивану Семину выпало быть у танкистов, разместившихся на той стороне Царицы в развалинах южной части города.
В районе Астраханского моста, где были огневые позиции артдивизиона бригады полковника Батракова, мы попали под сильную бомбежку.
Бомбардировщики настойчиво пикировали на маленький пятачок. Неглубокая щель, вырытая около орудия, едва защищала от осколков. Взрывная волна несколько раз перевертывала, крутила нас, словно пытаясь выбросить на бруствер. В ушах звенело. Едва выбрались из щели: ее стены сжались и не хотели выпускать нас из своих объятий.
Но что это? Проходит пять, десять минут — все тихо. Люди что-то говорят, шевелят губами, а я не слышу Где-то с огромной силой рвутся мины, колеблется земля, и все это я только чувствую, но не улавливаю ни звука.
Мой спутник Иван Семин написал на спичечной коробке: «Идем». Я кивнул головой.
Пробираемся по берегу к Астраханскому мосту. Люди нагибаются, втягивают головы в плечи и бегут. Песчаный берег пузырится. Мы остановились.
«Пулемет», — мелькнуло в голове, и, следуя примеру Семина, я бросился бегом в укрытие за мост.
Переждав, пока кончится обстрел, закурили и расстались: я пошел на набережную, Семин — к коменданту переправы.
Что делается кругом, трудно понять. Земля по-прежнему содрогается, с уцелевших стен валятся кирпичи.
Неожиданно из воронки вылез солдат. На бледном лице его синие пятна. Губы сжаты, желваки напряжены- На плечи наброшена шинель, а руки спрятаны за спину.
Подойдя поближе, солдат остановил меня. По движению губ я разобрал: «Дай докурить».
Прижег потухшую во рту самокрутку и подал ему, но он не взял ее в руки, а подставил рот и схватил губами.
«Что еще за шутки?»
Солдат жадно затянулся, пустил густую струю дыма и откинулся назад, показав мне оторванную левую руку; бледными пальцами правой руки он держал ее в локтевом суставе…
Потом солдат выплюнул окурок, молча поглядел на меня помутневшими глазами и зашагал на переправу…
К вечеру моя глухота прошла.
Мы должны были собраться в подвале полуразрушенного Дома специалистов. К установленному сроку пришли только трое. Остальные ранены и направлены за реку. Вотитов сообщил обстановку и напомнил, что Военный совет армии требует уточнить положение с вокзалом и оказать помощь переправляющимся подразделениям гвардейской дивизии Родимцева.
Немцы рвутся к центру города. Пробившись клином через Мамаев курган к вокзалу, они прилагают все усилия к тому, чтобы овладеть центральной переправой. Клин расколол город на две части. Острие клина придвинулось к реке на расстояние прицельного выстрела из винтовки.
Рой пуль жужжит над головами. У причала толпятся люди в серых шинелях, в касках, с оружием в руках. Они только что сошли с парома.
Это солдаты одного из батальонов дивизии Родимцева. Они ждут пулеметную роту, которая не успела переправиться ночью. Вдали показался паром. Перегруженный, он медленно подвигался к середине реки. Весь батальон на правом берегу с волнением ждет пулеметчиков. Бойцы и командиры, затаив дыхание, пристально смотрят на ровную поверхность воды, где, как куст на поле, покачивается паром. Он как будто стоит на месте.
Но вот паром достиг середины. Уже ясно видно людей, стоящих у перил. И вдруг залп, другой, третий…
Столбы воды и брызги образовали занавес. Послышались стоны. Чей-то голос, захлебываясь, просит помощи: видно, кто-то упал в воду.
Наконец паром и катер причалили к берегу. Они сплошь иссечены осколками мин и прошиты пулями. Пулеметчики котелками, лопатами, пилотками или просто пригоршнями вычерпывают воду, не давая затонуть парому. Другие тут же готовят свои расчеты к бою. Когда до подмостков осталось несколько метров, пулеметчики попрыгали в воду и кто вплавь, кто вброд добрались до берега.
Вхожу на паром. Сквозь многочисленные пробоины сочится вода. На досках пятна крови. В носовой части лежат шесть раненых солдат и убитый лейтенант.
Несколько лодок проходит мимо парома, скрежеща днищем о камни и песок. Наперерез течению к самому парому подплывает бревно. Оно будто живое. Сначала его тонкий конец нацелился на корму, затем немного отвернул и проплыл вдоль берега. Присмотревшись, я заметил, что на бревне плывет человек. Русая щетина волос и круглое с узкими глазами лицо сухие.
«В воде, а волосы сухие», — подумал я и хотел его окликнуть. Но солдат, протягивая мне руку, опередил:
— Не знаете, тело тоже потонуло?
— Какое тело?
— Тело пулемета. Я оставил его тут с Курбаном, а он прыгнул за мной, но забыл сбросить со спины катки. Они и утащили его на дно.
Выжимая на себе брюки и гимнастерку, солдат добавил:
— Фамилия моя Редин, Илья Редин. Я здешний, с набережной, а он, Курбан, значит, с Дар-горы. Мы вместе еще весной были мобилизованы, а теперь вот с дивизией в свой город… — Он хотел сказать «прибыли», но, посмотрев на себя, сказал: — Приплыли.
Паром разбит, переправа днем работать не может, мне нечего тут делать. Надо встретить Вотитова, но он ушел к Царице. Решаю идти в один из батальонов, который будет наступать на вокзал.
В ста метрах ниже причала собрались солдаты. Туда побежали пулеметчики. Иду я. Донеслись крики:
— Курбан, Курбан!
Между двух валунов полулежит-полусидит мокрый, неуклюжий на вид солдат, огромного роста, широкий в плечах. Обтирая лицо большими ручищами, он смотрит на свою разутую ногу.
— Илюка — мой друг. Пуля летит, я тоже воду нырял… Катка снимать забыл…
Только его богатырская сила да подоспевшие два моряка Волжской флотилии, из которых один три раза нырял за ним, спасли Курбана от гибели.
Через полчаса я видел друзей у пулемета. Курбан легко, как лопату, крутил тело «максима». Редин молча сдувал капельки воды с замка.
— Ничева, ничева, Илюка, без станка стреляй будем, — говорит Ибрагимов, любуясь обтертыми насухо деталями.
Они очень боялись, что их задержат из-за утери станка пулемета и назначат просто стрелками. Но командир роты, полагаясь на находчивость Редина, крикнул:
— Эй вы, водолазы! Не отставать!
Курбан схватил своего друга за руку, раньше других пулеметчиков забрался на насыпь и скрылся за гребнем.
На площади в центре города и в районе вокзала кипит бой. С прибытием пулеметной роты стрельба участилась. Из окон, из дверей, из-за углов строчат пулеметы.
Дважды поднимался наш батальон в атаку и дважды вынужден был ложиться. Подавать третий сигнал к атаке сейчас нет смысла. Командир батальона принял другое решение. По цепи сообщил:
— Ползком к вокзалу!
Ползу с бойцами, прячась за кучами кирпича, глыбами земли, вдоль забора. Около виадука сталкиваюсь с Курбаном Ибрагимовым. Он почему-то ползет обратно.
— Куда? — кричу ему.
— Сейчас атака. Там Илюка стреляй будем. Мало патронов, патрон пошел.
Несмотря на большой рост, он передвигался легко и быстро.
До вокзала остается несколько метров. Немцы усиливают огонь. Нельзя мешкать ни минуты, иначе батальон дрогнет, и все поползут обратно.
По железным ступеням виадука хлестнула пулеметная очередь. Пряча голову за цементный приступок, беру автомат наизготовку. Справа и слева слышатся стоны. Глядя на раненых, останавливаются и здоровые.
Батальон залег. Фашисты торжествуют. Их пулеметы еще сильнее стали поливать остановившуюся цепь.
«Все пропало», — подумал я.
Вдруг из-за кучи шлака заговорил «максим». Два немецких пулемета моментально смолкли.
Через всю площадь бежит Курбан. Перепрыгнув через меня, он останавливается и кричит:
— Давай, давай, Илюка!
И снова бежит туда, откуда неожиданно заговорил пулемет Ильи Редина, раньше всех пробравшегося за перрон. Выследив огневые точки врага, Редин уничтожает их одну за другой.
Батальон поднялся в атаку. По площади прокатилось мощное «ура». Меня охватил порыв. Бегу вперед и вижу, что фашисты дрогнули. Вбегаю в кассовый зал вокзала. Со мной еще три бойца. У крайнего сейфа увидел убитого немца, повисшего рукой на связке ключей. Мне он показался живым. Нажал спусковой крючок автомата, но очереди не последовало. В магазине — ни одного патрона: израсходовал в атаке.
Забрав ключи, я вышел из вокзала. Редин устраивал себе новую огневую позицию по ту сторону рельсовых путей.
Курбана я вновь встретил уже у берега. Он тащил с переправы патронный ящик, вещевой мешок с гранатами и несколько коробок, связанных веревкой, концы которой держал в зубах.
Поделиться книгой: