По главному фарватеру эпохи. От последнего паруса до первой ракеты

Красивая атака. И дерзкая, ничего не скажешь… Но командующего едва на мостике «Суворова» удар не хватил: адмирал прекрасно осознавал, что для его линейной колонны эти полноценные и масштабные стрелковые учения – чуть ли не первые. У «Суворова», «Бородино», «Александра III», «Орла» полным-полно наводчиков-новобранцев, впервые припавших к черному ободу пушечного прицела «в условиях, приближенных к боевым»…

Одна ошибка молодого дальномерщика на фор-марсе, пара десятых долей градуса погрешности приборов наведения – и промах по щиту достанется этому отважному обалдую, что носится между мишенями и линейной колонной! А двенадцатидюймовый снаряд с такой дистанции, угоди он по какому угодно месту на его тощем корпусе, – это тяжелый ремонт в условиях иностранной акватории, за тысячи миль от Петербурга…

По линейной колонне покатился сигнал прекратить стрельбу. Заколотив в щит с короткой дистанции пару 120-миллиметровых снарядов, «Жемчуг» изящно развернулся и полетел навстречу флагманскому «Суворову». На мостике желтым огоньком заморгал ратьер. Доклад об успешном поражении условного неприятеля.

– Вот ведь нахал, – перевел дух адмирал, – сам-то понял, что несешь, дурень стоеросовый…

Согласно мемуарам современников, сказано было значительно крепче. Но точной цитаты никто не приводит…

20

Именно здесь, на Мадагаскаре, на эскадру с почтой пришло известие о падении Порт-Артура. Гарнизон – в плену. Первая Тихоокеанская эскадра перестала существовать. Корабли ее, избитые японской осадной артиллерией с берега, открыли кингстоны. Но акватория гавани мелководна. И японские спасатели уже занялись подъемными работами. Несколько дней после капитуляции города продержался только броненосец «Севастополь», принявший последний бой в тесной уединенной бухте Белый Волк, над глубоким тектоническим разломом. Этого, наверное, не спасут…

Имеет ли смысл дальнейший поход, если конечный его пункт – крепость Порт-Артур – уже в руках неприятеля? Соединившись с артурцами, можно было хотя бы попробовать навязать японскому флоту решающий бой, а теперь вполне оправившийся после сражений за полуостров Ляотешань неприятель однозначно господствует на море, и его сухопутные армии могут спокойно двигаться дальше, расширяя отвоеванные территории. Конечно, Япония воюет в долг. Экономика островной державы, полностью подчиненная требованиям военного времени, на грани глубокого кризиса. И если Россия сейчас попросит мира, переговоры наверняка начнутся.

Да. Это – поражение. Но еще не крах для нашей огромной, щедрой на ресурсы страны. Жили без китайских баз столетиями – и еще некоторое время гарантированно поживем, вкладывая средства в развитие тех же Владивостока, острова Сахалина, Петропавловска-на-Камчатке. Пройдет лет десять – пятнадцать – и Россия, как великая европейская держава, наверное, снова сможет претендовать на влияние на Дальнем Востоке…

Но принимать решения политического уровня и пускаться с эскадрой в обратный путь адмирал Рожественский был, естественно, просто не вправе. Он ждал. Бесконечно долго ждал известий из Петербурга. И дождался только приказа продолжать путь. Война не завершилась, мирные переговоры не начались.

21

Выход с Мадагаскарского рейда состоялся только 3 марта 1905 года. В Индийском океане стояла душная, штормовая весна, влияние местной погоды служило дополнительным фактором трудности при угольных бункеровках в открытом океане.

«Жемчуг» и «Изумруд» посменно состояли в качестве форзейлей флагманского «Суворова», следуя справа и слева у него на траверзе.

Из письма адмирала Рожественского родным в Петербург:

«Нехорошо у меня на эскадре. Два с половиной месяца стоянки на Мадагаскаре разнесли весь запас энергии, который был накоплен предыдущим мощным движением. Последние известия о полном разгроме армии окончательно докончили слабые душевные силы моего народа. Даже и небольшая часть беспечной молодежи повесила носы».

Это письмо благополучно дошло до адресата, поэтому мы можем знать его содержание. Но не все подробности жизни эскадры в это время становились известны ждущей финала похода России. Военная цензура безжалостно перлюстрировала личную переписку. И от вымарывания нелицеприятных фактов из личного послания не были застрахованы ни последний из нижних чинов, ни сам командующий…

Вслед Второй Тихоокеанской эскадре правительство отправило Третью – под флагом контр-адмирала Н. И. Небогатова. Флагманом ее стал «Николай I», старый эскадренный броненосец с единственной носовой башней главного калибра, в последние годы служивший в Ревельском учебном отряде. С ним вместе тащились через три океана трое броненосцев береговой обороны, вообще не созданных для линейного сражения. Эта «смесь линкора с монитором» уверенно чувствует себя в балтийских шхерах. Но что им делать в океанском линейном сражении?

Почти обидой для Рожественского было то, что с отрядом Небогатова прибыл крейсер «Владимир Мономах». Старый приятель «Дмитрия Донского», вместе с ним совершивший немало дальних походов в мирное время. В свое время Рожественский отказал ему в праве участия в этом походе, потому что техническое состояние крейсера показалось ему слишком плохим для дальнего плавания с вероятным тяжелым боем в финале. И вот теперь, все-таки закончив в срок ремонт с модернизацией, этот старый черт свалился на шею командующему – да еще с таким странным и, прямо скажем, не очень эффективным в боевом отношении отрядом!

Встреча с эскадрой Небогатова состоялась 26 апреля у берегов Индокитая. В считаных милях от зоны боевых действий. Как-то налаживать взаимодействие, сживаться с новоприбывшими в единый боевой «организм» было уже просто некогда…

22

«Будьте ежечасно готовы к бою».

«Обо всех замеченных в море дымах незамедлительно докладывать адмиралу».

«В ночное время вести усиленное наблюдение за всем горизонтом. Бдительности на стоянках и во время погрузки угля не терять»…

Это – строки из приказов, которыми всю первую декаду мая Рожественский будоражил свою эскадру. Японская разведка могла появиться с минуты на минуту. 8 мая «Жемчуг» заметил над горизонтом некое темное пятно, которое вполне могло быть японским аэростатом с наблюдателем. Отделившись от эскадры под прикрытием «Олега», крейсер пытался обнаружить того, кто бы мог этот аэростат запустить. Но горизонт оказался девственно чист. Видимо, хозяин воздушного соглядатая успел наскоро смотать леер, спустить свой «пузырь» и удрать. Или вовсе не было никакого аэростата?..

Раннее мглистое утро 14 мая 1905 года застало эскадру на траверзе острова Квельпарт. Впереди лежали свинцовые воды Цусимского пролива.

23

Согласно боевой инструкции, распространенной штабом Рожественского по эскадре накануне ожидаемого боя, крейсера «Жемчуг» и «Изумруд» должны были охранять головные броненосцы от минных атак. Во время собственно линейного сражения им следовало держаться со стороны «небоевого» фланга. Незадолго до полудня 14 мая оба крейсера с пятью миноносцами составили короткую кильватерную колонну в 15 кабельтовых справа по траверзу от флагманского «Суворова».

Наверное, здесь нет нужды подробно описывать все перипетии линейной фазы сражения при Цусиме. В отечественной историографии таких описаний и без того немало – ужас и кровь ошеломляющего разгрома русской эскадры и по сей день остаются в центре внимания исследователей. Попробуем дать лишь картину боя, рисовавшуюся в оптике двух его участников – крейсеров «Жемчуг» и «Изумруд».

Еще во время первой фазы боя, при схождении главных сил, «Жемчуг», державшийся поблизости от головного в строю «Суворова», получил перелетом два тяжелых снаряда, предназначенных флагманскому броненосцу. Начиненные пресловутой «шимозой», обладающей высоким бризантным действием, и оснащенные очень чувствительными взрывателями, эти снаряды легко рвались от соприкосновения даже с небронированными частями корпуса. В клочья драли легкую обшивку. Выворачивали из палубы леерные стойки, скручивали шлюпбалки, превращали палубное оборудование в груду покореженного металла. Косили осколками расчеты у палубных орудий. Вызывали жестокий пожар. Впрочем, до сих пор крейсер достаточно легко сносил полученные раны, если, не считать, что посеченные осколками трубы давали немного пониженную тягу в котлах.

Когда во время боя главных сил отряды японских крейсеров вознамерились отбить от строя и захватить или уничтожить русские транспорты, сопровождавшие в походе боевой состав, «Жемчуг» и «Изумруд» объединились с крейсерами отряда адмирала О. А. Энквиста, чтобы дать врагу отпор. «Олег», «Аврора», «Дмитрий Донской», «Светлана». Здесь же крутился практически не способный достать неприятеля своей трехдюймовой артиллерией «Алмаз», виртуозно уворачивавшийся пока от японского обстрела.

Перепуганные транспорты буквально сбились в кучу под огнем, и в попытке заставить их держать хоть какое-то подобие управляемого строя «Жемчуг» заложил крутую циркуляцию, пытаясь сблизиться с головным из них. И тут на него сзади буквально навалился невесть откуда вывернувший вспомогательный крейсер «Урал», огромный трансокеанский пароход с весьма, как выяснилось, тяжелым форштевнем. Тупой высокий нос «Урала» придавил корму шустрого разведчика, помяв правый винт и разломав крышку кормового торпедного аппарата, из которого на ходу выскочила в воду заранее заряженная торпеда.

Хорошо, что хоть не взорвалась!!!

Обильных затоплений это столкновение, к счастью, не вызвало. Но деформированный винт вызвал резкое биение при вращении вала. И при движении большой скоростью рождалась вибрация, да такая интенсивная, что весь корпус трясло, будто в приступе малярии. Артиллеристам стало трудно прицеливаться, и, может быть, поэтому особых результатов от огня «Жемчуга» в бою не отмечено.

Виляя помятой кормой, «Жемчуг» устремился за виднеющейся слева в дыму «Авророй», отстреливающейся от нескольких японцев…

За время боя с японскими крейсерами «Жемчугу» досталось не менее 15 попаданий – в основном фугасными снарядами средних калибров. Трубы были похожи на решето, спардек изуродован. На шканцах бушевал пожар, в экипаже погибло 12 артиллеристов и палубных. Число же раненых во время боя нельзя было точно определить, поскольку многие из них не обращались в лазарет, наскоро уняв кровь бинтами из розданных врачами перед боем индивидуальных пакетов. Зачастую этих раненых доставляли медикам лишь после того, как они, обессилев от шока, упадут на палубу!

«Изумруд», который вел себя гораздо осторожнее и на короткую дистанцию с противником не сближался, отделался сущими пустяками. В него угодило только три шестидюймовых фугаса. Он лишился одной легкой пушки, пожар на баке был довольно оперативно потушен, и в лазарет поступило только четверо раненых.

К моменту, когда японцы отступили для вероятного перестроения, на время оставив попытки расправиться с русскими транспортами, крейсерский отряд во главе с тяжело избитым «Олегом» находился кабельтовых в тридцати позади главных сил, вместе с остальной эскадрой пробиваясь к северным румбам.

24

Кровавый день клонился к закату. Уже погибли под интенсивным огнем главных сил противника отважный «Ослябя», стойкий гвардеец «Александр III», решительный «Бородино». «Суворов», с борта которого миноносцы уже эвакуировали раненого Рожественского с частью его штаба, почти полностью утратил боеспособность, и, по сути, тоже доживал на этом свете последние мгновения. Помочь ему было уже невозможно, да и особо некому: поврежденный броненосец отстал от строя, и рядом с ним в его последний час находился только ремонтно-спасательный транспорт «Камчатка».

Японцы прикончили торпедами их обоих…

Скоро на пролив опустится душная, влажная ночь. Но и она не принесет покоя: у японского командующего, вице-адмирала Хэйхатиро Того, наготове полчища миноносцев-добивателей. Выпущенные в пролив под покровом темноты, они будут атаковать, пока позволит погода с низкими условиями видимости, выбирая в качестве мишеней всех уставших и раненых, отбившихся от строя, потерявших бдительность и способность эффективно сопротивляться… Эта ночь еще не раз увеличит потери русской эскадры, жертвами ее станут и старый башенный крейсер «Адмирал «Нахимов»», и «Владимир Мономах», и «Сисой», и «Наварин», и некоторые транспорты.

«Жемчуг» не видел их гибели. Серая стая с торпедами наизготовку так и не вышла ему на пересечку курса, что, по большому счету, было счастливой случайностью.

Ночью крейсера разделились. «Олег», флагман адмирала Энквиста, несмотря на тяжелые повреждения, смог поддерживать ход в 19 узлов, и за ним успевали только лишившаяся в бою своего командира Егорьева «Аврора» и побитый «Жемчуг». «Изумруд» предпочел вернуться к броненосцам, которых вел теперь старый «Николай», довольно мало пострадавший в дневном бою. За «Николаем» полз единственный оставшийся в живых из первого броненосного отряда «Орел». Не иначе, сама судьба пощадила самого неудачливого из балтийских «родственников» артурского «Цесаревича»!

Когда из кромешного мрака навстречу броненосному отряду выскочил тонкий трехмачтовый силуэт, издерганный событиями вдребезги проигранного сражения «Орел» не опознал в нем «Изумруд», несмотря на то что подобных кораблей у японцев не было, и сдуру грянул всеми оставшимися пушками, какими доставал до этой четверти горизонта. Но, к большой удаче крейсера, ни разу не попал, хотя между ними было не больше десятка кабельтовых.

А в самом деле, пойми тут, в темноте, кто это несется без огней и сигналов прямо навстречу как оголтелый! Может, враг идет в торпедную атаку?..

«Олег» с «Авророй» и «Жемчугом» продолжали изо всех сил поддерживать столь высокую скорость, какую только мог. Адмирал Энквист посоветовался с карперангом Добротворским и пришел к выводу, что лучше рискнуть засолением котлов и усталостью кочегарных и машинных команд, но всю ночь интенсивно двигаться. Миноносцы чаще нападают на тех, у кого скорость небольшая, им просто удобнее рассчитывать удар по малоподвижной цели и к тому же практически нет шансов, что торпеду отбросит спутной волной. Так что кажущаяся бессмысленной беготня в ночном проливе на самом деле – шанс выжить. И неплохой.

Броненосцы этим способом воспользоваться, увы, уже не могли. И вскоре потерялись во мраке где-то за кормой. «Изумруд» так и остался с ними.

25

С рассветом 15 мая, когда миновала угроза ночных торпедных атак, «Олег», «Аврора» и «Жемчуг» сбросили ход и даже на короткое время легли в дрейф, понемногу ремонтируясь силами усталых экипажей и пытаясь дождаться, не появятся ли на горизонте отставшие броненосцы. Не факт, конечно, что они выбрали ночью тот же курс. И все же… надежда умирает последней!

И не было никому известно в этот час, что отряд Небогатова находится от крейсеров Энквиста в добрых 300 милях к северу. И уже тянется унылым кильватером со спущенными флагами – в японский плен!

Их взяли, когда начало светать. Всех – кроме «Изумруда».

«Император Николай I», «Орел», броненосцы береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин», «Адмирал Сенявин» и крейсер «Изумруд» к утру оказались окружены превосходящими силами японского флота – с неплохо побитым, но еще вполне боеспособным флагманским «Микасой» во главе. Японская броненосная колонна, строго равняясь в кильватер, легла на курс, почти параллельный русским, и начала плавное, весьма медлительное сближение для решительного удара. Поодаль наплывали все новые и новые дымы: к месту встречи собирались еще и многочисленные крейсера.

Японцы уже были совершенно отчетливо видны в лучах утреннего солнца. Некоторые – в пятнах копоти после потушенных пожаров. Некоторые – с беспомощно обвисшими и даже оторванными стволами орудий. Но ни у кого нет ни критического крена, ни дифферента… Что же они – после такого страшного боя и почти не побиты? Неужели все это время шла «игра в одни ворота»?..

В отряде броненосцев береговой обороны погиб до сих пор только один корабль – «Адмирал Ушаков». Броненосные крейсера Хойконодзё Камимуры просто-напросто растерзали его, отставшего от строя… Кстати, вот они. Все на месте – даже «Асама», пусть и с явно поврежденной башней главного калибра. Гордо равняются в строю, как ни в чем не бывало, победители, черт их раздери!

И тогда контр-адмирал Н. И. Небогатов… испугался. Конечно, впоследствии, уже по возвращении из японского плена, он объяснял свое решение иначе. Дескать, не хотел лишних бессмысленных жертв в своем деморализованном отряде. Болел за судьбы уцелевших русских моряков…

Если ты настолько болеешь за судьбы своих подчиненных, а на тебя после ранения старшего по званию еще и сваливается вся полнота ответственности за них, то стоит подумать о тактике в бою, а не о способе капитуляции. Не случайно в российском Морском Уставе – со времен Петра Великого – для сдавшихся без боя предусматривается всего один вид кары. Расстрел.

«Николай», и без того шедший всего-навсего девятиузловым ходом, окончательно застопорил машины. И на уцелевший сигнальный фал его фок-мачты медленно начал подниматься трехфлажный сигнал. Три роковые цифры – 9, 5 и 3.

С международного языка флажного общения это переводится однозначно: «Готов вести переговоры о капитуляции».

Броненосцы, единодушно приняв, как должное, решение своего предводителя, отрепетовали сигнал. Повторил – значит, согласен!

«Изумруд» тоже поначалу отрепетовал… Просто в суете не понял, что это флажное сочетание значит. А как только понял, три злосчастных флага тут же стремительно поехали по фалу вниз, а жесткая рука командира резко передернула рукоять машинного телеграфа на «самый полный» ход.

Капитан II ранга В. Н. Ферзен, командир «Изумруда», по громкой связи обратился к экипажу:

«Господа офицеры, а также и вы, братцы-матросы! Я решил прорваться, пока японские суда не заградили нам путь. У противника нет ни одного корабля, который сравнился бы по быстроходности с нашим крейсером. Попробуем! Если не удастся уйти от врага, то лучше погибнуть с честью в бою, чем позорно сдаваться в плен. Как вы на это смотрите?..»

Узкий корпус крейсера задрожал в неистовом напряжении машин. Из труб повалило густейшее черное облако: уголь во время последней бункеровки в Камранге достался плохонький, не для разведчиков – слишком много дыма дает! И в этом дыму «Николай» поначалу даже не понял, что крейсер не покончил с собой самоподрывом котлов, а просто-напросто вознамерился сбежать.

И – сбежал!..

На правой стороне горизонта между смыкающимися японскими отрядами была еще видна небольшая брешь. Туда-то и ринулся «Изумруд», истошным писком беспроволочного телеграфа глуша переговоры собственного флагмана с японским. Бурун у форштевня вырос до размеров водяной горы, палубу бака заливало до первого орудия, у которого встал в боевом порядке готовый к стрельбе расчет.

Чтобы нос на скорости не слишком зарывался в воду, «Изумруд» расклепал якорную цепь и сбросил на дно вместе со становым якорем, избавившись от 30 тонн веса. Командир распорядился подменять уставших за ночь кочегаров палубными матросами. Но поддерживать предельный ход до последней возможности.

Гонка длилась три часа. Если верить показаниям тахометра, большую часть этого времени скорость составляла больше 24 узлов. Крейсер, так и не прошедший положенной испытательной программы перед походом, выдерживал свой главный экзамен именно теперь – в боевых условиях, после тяжелейшего перехода и с откровенно поганым углем в качестве топлива.

Погнались за ним двое из наиболее быстроходных японцев – «Касаги» и «Читозе». Пытались они и пострелять, но с недолетами, а к двум часам пополудни оба выдохлись и отстали.

Оторвавшись от врага, «Изумруд» плавно уменьшил скорость до 20 узлов. И тут перенапряжение ходовых «догнало» его не хуже неприятеля: при смене режима движения разорвало паропровод вспомогательных механизмов, к которым, между прочим, конструкторы в данном случае отнесли и пароэлектрическую рулевую машину.

Из кормового котельного отделения через свистки и люки повалил перегретый пар. Кочегары выскочили через аварийную горловину как ошпаренные. Хотя, собственно, почему «как»? Многие и в самом деле успели получить ожоги. И все же один из них, молодой матрос по фамилии Гемакин, через несколько минут первым вернулся в заполненный паром отсек, чтобы приступить к ремонту…

26

К исходу дня изрядно вымотавшийся «Изумруд» был уже поблизости от российских берегов – на одинаковом расстоянии от вожделенного Владивостока и от приморских поселков в бухтах Святой Ольги и Святого Владимира.

Наверное, враги до сих пор его ищут… И логично было предположить, что ищут именно на пути к Владивостоку. Кроме того, наверняка у Владивостока давно выставлено оборонное минное поле, а карту его взять неоткуда.

Крейсер отправился в бухту Святого Владимира и прибыл туда 17 мая. Потом внезапно решил переместился южнее, к бухте Святой Ольги. Там, говорят, есть на берегу угольный склад – топливо уже подходило к концу… Но японская разведка могла проведать об этом уединенном портпункте, и тогда там наверняка можно нарваться на засаду!

И что прикажете делать? Возвращаться в бухту Святого Владимира?..

«Изумруд» добрался туда к ночи. И, не рискуя ночевать на открытом незащищенном рейде, полез в темноте внутрь узкого залива, ориентируясь по темной скале, определенной по карте как мыс Орехова.

И – за несколько кабельтовых до цели – с налету угодил на мель.

Каменная гряда, преградившая ему путь, держала крепко. Крен почти сразу же достиг 30 градусов. Попытки сняться с мели в прилив успехом не увенчались. Несмотря на то что были приняты все меры – от своза на берег уцелевшими катерами всего, что можно демонтировать и снять с палубы достаточно быстро, до завоза якоря на полсотни метров за корму и попыток сдернуться с помощью его парового шпиля. С одновременной работой на «полный назад» всех машин.

Тщетно!..

Отважный экипаж совершенно упал духом. Ждали появления японцев с минуты на минуту – не могут же враги не искать того, кто с такой дерзостью отверг перспективу сдачи в плен!

К 19 мая командир, барон Ферзен, практически не отдыхавший со времени сражения, довел себя до нервного срыва на почве неуместной мнительности. И… приказал готовить крейсер к самоподрыву – чтобы не достался врагу!

Приказ был выполнен экипажем, безгранично доверявшим своему командиру, но враг не появился ни на следующее утро, ни позже…

Впоследствии В. Н. Ферзен получил в награду золотой кортик с надписью «За храбрость», видимо, проявленную во время прорыва из окружения. Дослужился до звания вице-адмирала. Но где бы ни служил потом барон, страшным памятником его минутной слабости в бухте Святого Владимира еще несколько лет торчал из воды мертвый остов первого корабля, которым ему довелось командовать.

27

«Жемчугу» было суждено пережить своего напарника на девять лет. И все они прошли словно под знаком великого проигранного сражения. Оказывается, мало выжить в безнадежном бою, гораздо сложнее принять его результат как дар жестокой судьбы, как опыт, как память. И найти себя заново – в изменившемся до неузнаваемости мире…

…В 15 часов 55 минут 15 мая отряд Энквиста снова лег в дрейф – для скорбной церемонии прощания с моряками, погибшими в этом бою. Под молитву «Коль славен Господь в Сионе» тела жертв Цусимы, зашитые в чистую парусину, соскользнули по наклонным доскам в штилевую волну, навек присоединившись к тем, кто ушел на дно вместе с погибающими кораблями.

По окончании траурной церемонии Оскар Адольфович Энквист собрал офицерский совет и объявил, что, желая сохранить для державы три своих уцелевших крейсера, более не будет искать боя с японцами. А значит, о Владивостоке придется забыть и двинуться на ремонт в какую-нибудь нейтральную акваторию. Там корабли, скорее всего, будут интернированы, но гарантированно не попадут ни на дно, ни в японский плен.

В качестве вероятного пункта интернирования назван был американский порт Манила на Филиппинах.

После совета Энквист передал адмиральский флаг «Авроре». Ему показалось, что «Олег» поврежден сильнее. А «Аврора» к тому же потеряла убитым командира, несколько ее офицеров получили ранения. И присутствие штабных офицеров на ее борту отчасти компенсировало недостаток командных кадров.

В бою «Авроре» срезало крупным осколком часть фор-стеньги. И флаг контр-адмирала Энквиста, даже поднятый до топа этого обломка, смотрелся как приспущенный в знак поражения.

21 мая в кильватере за еле двигающимся «Олегом», у которого в девяти отсеках плескалась забортная вода, «Жемчуг» вошел в Манильскую гавань. Здесь на борт кораблей поднялись американские инженеры, и вывод их был однозначен: «Жемчуг» при авральной работе всей команды и береговых ремонтных партий сможет выйти в море через неделю или полторы. С условием вправления на место под кессонами или с помощью водолазного колокола поврежденного в столкновении с «Уралом» правого винта. «Олег» нуждается в заделке подводных пробоин и вряд ли будет способен к океанскому переходу даже через пару месяцев. Не меньше месяца надо бы провести в тихой гавани и «Авроре». А по местным законам, стоянка кораблей, участвующих в войне, в которой не участвует Америка, не может длиться дольше одних полных суток.

Воспользовавшись «форой» в 24 часа, Энквист по телеграфу связался с Главным морским штабом и получил «добро» на интернирование. Крейсера сдали жалкие остатки боезапаса и замки орудий в американский арсенал и приступили к ремонту. Раненых отдали на лечение в береговой госпиталь.

За исключением «Алмаза» и пары миноносцев, все-таки добравшихся до Владивостока, все остальные корабли Второй Тихоокеанской были либо на дне, либо в плену. В плен угодил и Рожественский – спасший его миноносец тоже капитулировал по инициативе штабного офицера, капитана I ранга Клапье-де-Колонга.

Три оставшихся в Маниле крейсера, по сути, оказались последней надеждой державы в этих водах. Стоит ли удивляться тому, что им приказано было выжить – даже ценой потери права на дальнейшее участие в завершающейся полным поражением России войне?