Либерия

— Стой тать! — рявкнул страж порядка и замахнулся древком бердыша.

Молодой человек увернулся, стрелец по инерции нырнул вперед, сделал пару шагов и подставился под удар. Кулак врезался в колючую бороду, клацнули зубы и нападавший, выронив бердыш, рухнул на спину. Алексей перескочил через упавшего и кинулся бежать.

Толпа на Торжище была такой плотной, что сквозь нее приходилось прорываться буквально с боем. Парень метался из стороны в сторону, перепрыгивал через лавки, отшвыривая людей с дороги. Перед ним мелькали растерянные, испуганные, злые лица, вытаращенные глаза, бороды, раскрытые рты, а в голове звенело от забористого мата и воплей: «Держи татя!»

Преследователям тоже было нелегко, но они не отставали, их, судя по крикам, даже стало больше. Скорее всего, к стрельцам присоединились, обиженные торговцы, у которых Алексей потоптал товар. Чья-то рука дернула за воротник, парень начал заваливаться назад, не глядя, пнул, судя по воплю, попал и, почувствовав свободу, рванул дальше.

Здоровенный мужик с лотком вырос как из-под земли. Алексей врезался в него с разгона, лоток подскочил, ударив коробейника по лицу, в разные стороны брызнули разноцветными искрами стеклянные бусы, серьги, браслеты.

— А-а-а, едрени кочарыжка! — взвыл мужик и с размаху врезал Алексею лотком по уху.

Парень отлетел в сторону, сбил с ног какую-то бабу с корзиной пирожков и вместе с ней рухнул в сугроб. В голове звенело от удара, вмятая в снег тетка визжала и пиналась, пытаясь выбраться из-под упавшего на нее Алексея. Он начал уже подниматься, но получил коленом в живот, охнул и снова упал на совсем ополоумевшую бабу.

— И-и-и-и! Насилую-ю-ю-т! — ввинтился в мозг бабий визг.

Сверху обрушился матерящийся коробейник, сжав горло в захвате так, что перед глазами поплыли красные круги. Алексей хрипел, пытаясь освободиться, баба под ним визжала и молотила кулаками по лицу.

— Я спымал его, спымал! — кричал мужик. — Скорей, робяты — не сдюжу! Сильный, чертяка!

Молодой человек уже рычал от злобы и отчаяния, понимая, что вырваться не удастся. Внезапно совсем рядом раздалось карканье, захлопали крылья, коробейник заорал, и хватка ослабла. Кашляя, Алексей откатился в сторону, краем глаза увидев, как мужик с залитым кровью лицом отмахивается от вороны. Парень на четвереньках нырнул под ближайшую лавку, вскочил и снова побежал. В груди горело, саднило горло, а по подбородку текла кровь из носа, разбитого пудовым теткиным кулаком. Зверь внутри рычал и рвался на свободу, Алексею с трудом удавалось его сдерживать — волка в базарной толчее забили бы сразу.

Наконец торг кончился, и молодой человек вылетел на улицу, остановился, чтобы немного перевести дыхание, оглянулся в надежде, что преследователи, потеряв его из виду, отстали. Но из-за угла, гомоня, выскочили стрельцы, к которым присоединилось человек пять самых обиженных или, может быть, самых азартных. Алексей выругался сквозь зубы и кинулся вдоль по улице.

Укатанная дорога шла под уклон, парень скользил по наледи, спотыкался о замерзшие кучи конского навоза и проклинал себя за то, что связался с негодяем старостой и его подельником. Нужно было где-то укрыться, отдохнуть, переждать, пока уляжется суматоха, но город Алексей не знал и не представлял, где здесь можно спрятаться. Бег вдоль узкой улочки, зажатой между высокими заборами, вызывал ассоциации с загнанной в лабиринт крысой. Из-за угла впереди вывернули груженые дровни. Восседавший на копне сена мужик увидел погоню, охнул и задергал вожжами, пытаясь развернуть воз, но, в итоге, он перегородил всю улицу. Алексей зарычал от злости и досады, перепуганные лошади завизжали, забились, обрывая постромки, стараясь избежать столкновения с оборотнем. Мужик на возу, отчаянно ругаясь, хлестнул Алексея кнутом, боль обожгла лицо, и парень почувствовал, как зверь выходит из-под контроля. Мир утратил краски, став черно-белым, начавшаяся трансформация бросила его на колени. Парень понимал, что если он перекинется сейчас, то его уже ничто не спасет. В отчаянии он вцепился зубами в татуировку на запястье, в предплечье раскаленной иглой стрельнула боль, но зверь отступил.

Свистнул кнут и следующий удар пришелся по спине. Парень рыбкой нырнул вперед, за ноги сдернул мужика с воза, вскарабкался на сено и развернулся к преследователям, готовый к драке. Вырвавшийся вперед стрелец с красным, как помидор, лицом, дышал тяжело, с хрипом, за ним топали еще двое, а вдалеке маячил Митроха. Добровольные преследователи где-то отстали.

Молодой человек вытащил из-за пояса клеврец, понимая, что против бердыша он бесполезен, напружинился, готовый встретить удар. Стрелец, яростно скаля зубы, ударил топором по коленям. Алексей подпрыгнул — лезвие шаркнуло по подошве сапога — оступился и скатился с воза под ноги преследователя. Стрелец радостно ухнул, замахиваясь. Парень сжался и прикрыл голову руками, понимая, что удара уже не избежать. Послышалось знакомое злобное карканье, и на голову стрельца спикировала ворона.

— А, стерва, твою мать! — заорал стрелец, отмахиваясь от сумасшедшей птицы.

Бердыш звякнул, отлетев к забору, а ворона взмыла в воздух, зажав в когтях стрельцову шапку. Потерявший свой головной убор мужик забыл о беглеце и кинулся за воровкой, кидая в нее комьями навоза.

Алексей, вскочил, одним прыжком перелетел через воз, чудом избежав, удара бердышом одного из подоспевших преследователей, и побежал по улице, слыша, как за спиной пыхтят и ругаются стрельцы, перебирающиеся через преграду. «Ворона?! Опять ворона?!» — удивленная мысль мелькнула и исчезла, размышлять о странном поведении сумасшедшей птицы было некогда.

Впереди маячила стена Земляного города, Алексей облегченно вздохнул и прибавил ходу, хотя в легких и так хрипело, а ноги казались деревянными. Бег по скользкой горбатой дороге вымотал, но возможности перевести дыхание не было — преследователи буквально дышали в затылок. Каждый миг ожидая удара бердышом между лопаток, парень выскочил в открытые ворота. Перед ним возник растерянный стрелец, что-то крикнул, расставил руки, пытаясь задержать беглеца, но тут же отлетел в сторону, сбитый с ног. Алексей, не сбавляя хода, бросился вниз к мостику через Яузу, поскользнулся на крутом склоне, упал так, что лязгнули зубы, и кубарем покатился к реке. Вскочил как раз в тот момент, когда толпа преследователей вывалила за крепостную стену. Теперь на занесенном снегом льду Яузы он был как на ладони. Мечтая только о том, чтобы рухнуть в сугроб и хоть немного отдышаться, парень выбрался на противоположный берег и перемахнул через забор. Он надеялся затеряться среди огородов, залечь в каком-нибудь сарае и переждать до темноты, благо, заборы в слободе были пониже, а то и вовсе из-под снега торчали только покосившиеся плетни.

Но осуществить этот план не удалось. Из-за дома с лаем выкатился мохнатый клубок. Алексей, отмахнувшись от хрипящего от злобы пса, перелез через плетень в соседний двор, но там его встретили сразу две рассерженные шавки. Теперь яростный, злобный лай звучал со всех сторон — собаки, почуяв зверя, словно взбесились. Алексей подумал, что с таким звуковым сопровождением найти его будет совсем несложно. Надо было уходить из города.

Глава 6

Прихватив с собой трех стрельцов, Митроха озаботился вопросом, где в Москве искать лиходея. Москва-то, ого-го, какая большая, тут и банда разбойников затеряется, не то, что один иноземец. Этак можно целую седмицу ноги топтать, да так его и не встретить.

Решив, что искать серба в Москве наугад — дело бесполезное, целовальник направился к Посольской избе, чтобы расспросить тамошних подьячих о приезжих иноземцах. Правда, придется раскошелиться — приказные за «спасибо» и рта не раскроют. Но это не беда, он с Лапши втрое стребует, скажет, мол, подьячий за меньшее говорить не хотел. Посетившая Митроху мысль была настолько приятной, что он даже повеселел и прибавил шагу.

Впрочем, нажиться на поисках серба ему не удалось — разбойник сам попался на глаза у Флоровских ворот. И надо бы Митрохе со стрельцами тихонько к нему подкрасться да поймать. Так нет же! Заорал издалека и спугнул лиходея. Вот и бегай теперь за ним по всей Москве! А уж побегать пришлось.

Парень оказался шустрый и ловкий, прыгал, что тот заяц, крутился между лавками, раздавал тумаки направо и налево. Митроха, конечно, под кулак не подворачивался, старался держаться сзади, но стрельцам изрядно досталось, даром, что при оружии. И сколько раз казалось, что вот, отбегался уже. Ан нет, опять выворачивался как угорь.

Когда лиходей перебежал Яузу и перемахнул через забор, седой стрелец с тяжелой пищалью на плече махнул рукой.

— Ну, все! Теперь уж не поймаешь.

— Да вы что, робяты?! — забеспокоился Мироха. — Негоже так-то. Надо в слободку бежать, там во дворах его и словим.

— Эк, сказал, «во дворах»! — Седой строго посмотрел на целовальника. — У нас по чужим дворам шарить приказа не было. Без пристава нам и самим шею намылить могут. Нет уж, видно, удача ему нынче выпала, татю твоему, — убег. Да и мы за ним набегались на седмицу вперед.

Товарищи стрельца согласно закивали головами, мол, да, рады бы, да не получилось — больно шустрый оказался.

— Да вы уж расстарайтесь, служивые, — уговаривал целовальник, — а я и пятиалтынного не пожалею, коли словите.

— Пятиалтынный — это хорошо… — задумчиво протянул седой, прислушиваясь — по слободке катился заливистый собачий лай. — Может быть, еще и словим. Слышь, собаки-то как брешут? Не иначе, чужого почуяли. Пошли, мужики, поглядим, что за зверя они подняли.

Стрельцы метались по слободе, пытаясь успеть к тому двору, где громче лаяли, но без всякого толка. У Митрохи даже голова кругом пошла от заборов и плетней. Только к одному дому подбегут, а лай уж через улицу слышится. Наконец, выскочили за околицу.

— Э, да вон они кого гоняли! — молодой стрелец с подбитым глазом ткнул пальцем в сторону поля. — Как уж он среди бела дня в город-то забежал?

По заснеженной целине несся огромный волк, его светло-серая шкура почти сливалась со снегом. За ним катилась, заливаясь остервенелым лаем, стая собак. Волк, видимо, устал, он с трудом вырывал из глубоких сугробов свое сильное тело, тяжело дышал, вывалив язык. Собаки почти догоняли, щелкали зубами у самого волчьего хвоста, хрипло рычали от злости.

— Да это же он! — крикнул Митроха, толкнув в бок стрельца с пищалью. — Стреляй, скорее!

— Кто это, он? — Седой в недоумении уставился на целовальника.

— Как кто? — суетился тот, дергая стрельца за рукав. — Да тать же! Он в волка перекинулся!

Стрельцы заржали.

— Ты, что, родной, с утра опохмелиться забыл? — Седой покачал головой, поражаясь буйной фантазии целовальника. — Чего ерунду-то городишь?

— Да, не ерунда это, а самая, что ни на есть правда. Вот те крест! — Митроха истово с размахом перекрестился.

— Да иди ты..! — выругавшись, отмахнулся стрелец.

Волк, тем временем, развернулся к преследователям. То ли он окончательно выдохся, то ли не желал убегать от дворовых шавок из гордости, но зверь решил принять бой. Самую смелую, или, может быть, самую глупую он просто отбросил ударом лапы, собака, взвизгнув, забарахталась в сугробе. Остальная свора кинулась скопом, хватая волка за лапы, вцепляясь в бока, крупный рыжий пес повис на загривке. Зверь закрутился вьюном, щелкая зубами. Сначала он, видимо, совсем ошалел от наглости собак и растерялся, казалось, что дворняги сейчас разорвут его в клочья. Но волк быстро опомнился, и над полем раздался многоголосый собачий визг.

— А че, и правда, Федька, стрельни-ка в волка, — предложил тот, что с подбитым глазом.

— Пошто? — хмуро спросил седой.

— Да так. Интересно, попадешь отсель, али нет?

— Может, и попаду, но стрелять не буду.

— Почему это? Чай, боишься, что промажешь, — стрелец подмигнул своему молчаливому товарищу.

— Дурак ты, Сенька! Это ж не по поленьям стрелять. Волк — он тоже божья тварь и жить, как мы с тобой, хочет. Итак, вон собаки цельной сворой на одного напали, а тут еще мы с пищалью.

— Подумаешь, жалостливый какой, — обиделся Сенька. — В людей-то поди стрелял, а тут — зверь.

— Вот и именно — зверь, — мрачно буркнул седой. — Я в тех людей стрелял, что похуже зверя будут. А этот, эвон, какой красивый, да храбрый. И дерется знатно, хвост не поджимает, да за чужие спины не прячется, — стрелец выразительно глянул на Митроху. — Нет, пусть в лес уходит, если отобьется.

Тем временем, волк, потрепав, как щенок половую тряпку, истошно визжащих собак, действительно, скрылся в лесу.

* * *

Зверь нырнул под пушистые лапы елей, попетлял среди осин, залез в густой орешник и лег, хватая пастью морозный воздух. Его мокрые от крови и растаявшего снега бока тяжело вздымались.

«Шавки, — раздраженно ворча, думал оборотень, — в одиночку лужи от страха делают, а тут толпой чуть на клочки не порвали. Думали, раз убегает, значит боится». Зверь с трудом отходил от погони и драки, шерсть все еще топорщилась на загривке, обнажались в оскале белые клыки, а лапы дрожали от возбуждения и усталости. Волк попытался вылизать изодранное в кровь плечо — не достал и обиженно засопел. Сейчас бы перекинуться, и все бы мгновенно зажило, но бегать голышом по зимнему лесу не хотелось. Лучше уж потерпеть. Волк опустил пушистую голову на лапы и прикрыл глаза. До темноты еще долго, успеет и отдохнуть и поохотиться, а раньше ночи в город соваться не стоит.

Его разбудило хриплое карканье. Оборотень раздраженно дернул ухом, но глаза не открыл, подумав, что вороны в этом мире на редкость наглые и бесцеремонные. Хотя, надо признать, что та сумасшедшая птица его дважды спасла. Карканье стало громче, видимо, ворона подобралась поближе. Волк поднял голову и увидел ее сидящей на ветке почти у самого носа. «Ну, и что тебе от меня надо?» — подумал он. Птица захлопала крыльями, осыпав оборотня снегом, и камнем упала в сугроб. Взметнулся белый вихрь, закрутился смерчем, на месте вороны появилась смеющаяся лесавка.

Волк сел, удивленно раскрыв пасть.

— Р-р-ры?!

— Конечно, я! — веселый смех рассыпался серебряными льдинками. — А разве ты меня не узнал? Я, между прочим, спасла тебя, а ты даже «спасибо» не сказал.

Лесавка обиженно надула губы, но в ее зеленых глазах плясали смешинки.

Оборотень смущенно засопел, подошел к девушке и уткнулся носом в колени, виновато вильнув хвостом.

— Какой ты смешной, волчонок! — Леся опустилась рядом с ним на снег и обняла за шею. — Досталось тебе, милый. Но ты хорошо дрался, я только чуть-чуть помогла.

Алексей вздохнул. Как жалко, что природа не наделила волков даром речи, он бы столько хотел сказать и о многом спросить. Девушка ласково гладила оборотня по голове, мягким пушистым ушам, перебирала слипшуюся от крови шерсть. Волк, совсем разомлев, ткнулся носом в мягкую грудь, вдохнул дурманящий запах женского тела, смешанный с ароматом лесных ягод и подумал, что дар речи — это ерунда, без него вполне можно обойтись. Природа лишила волков куда более важных вещей, например, рук, чтобы ласкать девичью грудь и мягких нежных губ, чтобы целовать. Алексей решил уже плюнуть на мороз и перекинуться в человека, завозился пытаясь вывернуться из кольца рук, но девушка взяла его голову в ладони, заглянула в глаза и звонко чмокнула в мокрый нос.

— Глупый, милый волчонок! Погоди…

Она вскочила, крутанулась на месте, на миг исчезла в снежном вихре, и на месте рыжеволосой девушки появилась волчица, небольшая, поджарая, с бурыми подпалинами на морде и веселыми желтыми глазами.

— Так лучше? — прозвучало в голове Алексея.

— Да! — обрадовано рыкнул он и лизнул волчицу в нос.

— Тогда догоняй!

Через мгновение две серые тени мелькнули и исчезли в чаще леса.

* * *

Высокий худощавый мужчина лет сорока задумчиво смотрел в окно. Сквозь мутные стекла можно было рассмотреть огороженный высоким забором двор, желтый от конской мочи и навоза снег и пару стрельцов, играющих в зернь на дубовой колоде для рубки дров. Унылая и скучная картина, надоевшая до тошноты, так же, впрочем, как и бесконечное ворчание пана Сапеги.

— Да вы не слушаете меня, пан Аркудий!

Человек у окна повернулся к говорившему.

— Что вы, пан Сапега, я вас внимательно слушаю и даже понимаю. Мне, поверьте, тоже надоело торчать в этой заваленной снегом, варварской стране. Но что вы от меня хотите? Вы возглавляете посольство — вам и решение принимать.

Дородный седой мужчина, одетый в красный, отороченный мехом кунтуш, разгневанно стукнув кулаком по столу, резко встал.

— Решение?! — лицо пана Сапеги покраснело от гнева. — Да это решение можно было принять еще до отъезда в Московию! Ведь совершенно очевидно, что русские никогда не подпишут Унию в том виде, в каком она составлена. Зачем нужно было включать обязательным пунктом договора предоставление католической церкви равных прав с православной? Ладно бы, был просто договор о дружбе и военном союзе, хотя и в этом случае возникли бы проблемы — слабая и нищая Польша ничего не может дать Москве в обмен на обещание поддержки и военной помощи. А вот требование разрешить строительство католических церквей на территории Московского царства вообще абсурдно! Особенно теперь, когда царь Борис добился установления в Москве патриаршества. Русские помешаны на своей вере, они консервативны, фанатичны и ненавидят католиков. Даже мы — послы — не можем без опаски проехать по городским улицам, того гляди с коней стащат, да морду бить начнут.

Пан Сапега раздраженно прошелся по горнице, тесовые половицы жалобно скрипнули под тяжелой поступью канцлера Великого Княжества Литовского. Его гнев был понятен. Он — родовитый боярин, известный политик и воин вынужден почти год хитрить, выкручиваться, лебезить перед чванливым московским боярством и терпеть снисходительное отношение «худородного» московского царя.

Петр Аркудий — доверенное лицо кардинала Сан-Джорджо, прекрасно понимал канцлера. Сапега прав — посольство заранее было обречено на провал, но главная цель его не в заключение Унии и даже не в распускании слухов о выжившем царевиче Дмитрии, чем люди Сапеги активно занимались весь этот год.

— Успокойтесь, пан канцлер. — Аркудий подошел к столу, наполнил серебряную чарку дорогим фряжским вином и подал Сапеге. — Вот, выпейте. Гнев разъедает душу и туманит разум, да к тому же он совершенно бесполезен. У вас сложная миссия, и я преклоняюсь перед вашим терпением и умом. Но, думаю, вы и сами понимаете, зачем мы здесь.

Казна короля Сигизмунда пуста, и как бы он не желал союза с Московией, у него просто не хватало средств, чтобы снарядить посольство, тем более такое. Ваша шляхта не спешит оплачивать долги своего короля. За него это сделал Рим. Но у католической церкви в Московии свои интересы, и вы не можете не считаться с ними. Папский нунций Клавдий Рангони, который привез деньги, вам это ясно сказал. И кардинал Сан-Джорджио, и сеньор Рангони не глупее вас и понимают, что статьи Унии, касающиеся прав католической церкви на территории Московского государства, русские никогда не подпишут. Включение этих статей, наряду с другими, более привлекательными для царя Бориса, сделает переговоры непростыми и продолжительными. А это даст время осуществить то, ради чего, собственно, и затевалось посольство.

— Пся крев! — выругался Сапега, гневно сверкнув глазами. — Я хочу заключить договор, который выгоден моему народу! Да, что там выгоден — он жизненно необходим стране, пока ее не разорвали на клочки. А я не могу это сделать из-за дурацких статей, навязанных нам Римом. Меня совершенно не интересуют авантюры церкви, точнее, некоторых ее прелатов!

— Не интересуют? — Аркудий насмешливо поднял бровь. — Вот как? А деньги этих прелатов вас интересуют? Нет, друг мой, золото, полученное на организацию посольства от сеньора Рангони, следует отрабатывать.

— Вот и отрабатывай! — Сапега гневно отшвырнул недопитую чарку. Та звонко стукнулась об угол печи, оставив на побелке похожее на кровь пятно. Год мы уже здесь сидим, а ты все не нашел то, за чем приехал! Собака Щелкалов уже давеча намекал, что, мол, хватит проедаться, пора и честь знать. Мол, нынче неурожай, а на такую ораву хлеба не напасешься. Я думал, со стыда сгорю.

— Так нечего было тащить за собой столько народу. Только слуг да челяди всякой больше семи сотен. Каждый пан перед другим похваляется — вон, мол, свита у меня какая, а кормить на свои деньги эту свиту не желает.

— Да ты… — пан Сапега схватился за саблю, оскалился, встопорщив усы, но потом махнул рукой. — Лаемся тут без толку, скоро как крысы в крысоловке горло друг другу грызть будем на потеху московитам. По мне так то, что ты ищешь, и не существует вовсе. Я решение свое принял. Соглашаюсь на предложения русских и подписываю Унию, а после Николаева дня — домой. Больше задерживаться не вижу смысла, да и стыдно сидеть здесь как бедным родственникам, да дожидаться, когда пинками выгонят.

Пан Сапега поправил шитый золотой ниткой широкий пояс и, не глядя, на Аркудия, вышел из горницы.

* * *

В город Алексей возвратился, когда уже стемнело, пробрался огородами, перекинулся, откопал в сугробе спрятанную одежду, оделся, стуча зубами от холода и ругаясь. Рубаха и штаны промерзли, а в сапоги набился снег, надевать их было неприятно, но пришлось терпеть — не бегать же босиком по морозу. Молодой человек решил, что надо бы поинтересоваться у Леси, как ей удается перекидываться, не раздеваясь. А то такая морока каждый раз с одеждой! Они, конечно, не договаривались о встрече, но не было сомнений в том, что она обязательно будет.

В первом же дворе Алексей снова нарвался на собаку, но, к счастью, вспомнил то слово, что ему сказал колдун — отпугнул залаявшую, было, дворнягу. Днем-то, убегая от стрельцов, совсем забыл про заклинание, вот и собрал целую свору. Усмехнувшись, молодой человек подумал, что, может, и хорошо, что забыл — славно погулял по лесу с волчицей. Охота выдалась удачной, да и не только охота. На какое-то время показалось, что вот так бы и бегал всю жизнь с веселой подругой, не заботясь ни о каких проблемах, но быстро одумался — нельзя поддаваться таким мыслям. Волчья жизнь, конечно, беззаботная и вольная, но он-то себя человеком считает.

Пробираясь по ночной Москве, Алексей пару раз вышел на рогатки[11], но удачно прикинулся несчастным, пьяным иностранцем, бредущим в Немецкую слободу. Стрельцы, греющиеся у костров, ворчали, но пропускали, провожая сочувствующими взглядами. Молодой человек уже понял, что пьяных здесь, если и не уважают, то жалеют, и пьянство считается вполне приемлемым оправданием многих проступков.

Заспанный Никола, открывая дверь загулявшему гостю, предупредил, что в следующий раз не пустит. Уж коли господин ученик мага снова дотемна задержится, то пусть в городе и ночует. Алексей согласно покивал — от усталости и холода язык не ворочался, и отправился к себе на чердак, скинул холодную и мокрую от растаявшего снега одежду и рухнул на тюфяк. Мелькнула мысль, что в городе теперь у него могут быть серьезные проблемы, но додумать ее молодой человек не успел и провалился в сонное небытие.

Утром, отправившись искать лавку торговца книгами, Алексей сначала вздрагивал при виде стрельцов и испытывал желание передвигаться перебежками, а еще лучше по-пластунски. Карьера шпиона его никогда не привлекала, он даже в детстве не играл в Джеймса Бонда, поэтому сейчас переживал довольно неприятные ощущения. Но потом решил, что гонявшиеся за ним стрельцы, вряд ли, его хорошо запомнили, а вот вздрагивающий и постоянно оглядывающийся человек точно вызовет подозрения. Алексей расправил плечи и зашагал увереннее, тем более внимания на него никто не обращал.

День выдался на редкость яркий и светлый. Выпавший ночью снег скрыл грязь и копоть городских улиц, солнце играло на золотых маковках церквей и отражалось от слюдяных окошек сотнями веселых лучиков. В такой день человек думает только о хорошем, и Алексей тоже был полон решимости начать, наконец, разыскивать проклятую библиотеку. Четыре дня он в XVII веке, а ни на шаг не продвинулся в своих поисках, он их даже и не начинал. «Четыре дня?! — Алексей даже остановился и начал пересчитывать, загибая пальцы, бормоча под нос и не обращая внимания на оглядывающихся прохожих. — Точно — четыре! А ведь кажется, что намного дольше. Сколько же всего произошло за это время!» Настроение улучшилось — значит, время у него еще достаточно. Правда, и тянуть с поисками тоже не стоит, чем дольше он задержится, тем меньше шансов вернуться назад.

Первый же словоохотливый торговец, к которому обратился Алексей, объяснил ему, как найти лавку книжника. Правда, потом долго его не отпускал, уговаривая приобрести товар, потому что таких звонких и прочных горшков и корчаг, как у него, на всем Торге не сыщешь. Алексей с трудом отвязался от мужичка, пообещав зайти попозже. Хоть и жалко было его обижать, но не покупать же ненужный горшок?

Разговор с книготорговцем, на который так рассчитывал Алексей, оказался почти безрезультатным. Старичок купец хмурил подслеповатые глаза, подозрительно поджимал губы и решительно не хотел разговаривать о Либерии, зато настойчиво предлагал купить те книги, что у него в лавке. Старик осуждающе качал головой, зачем, мол, тебе, человече, всякие бесовские книги, язычниками писанные. О них и говорить-то погано, не то что читать, один грех от них да пагуба. Вот у него есть Псалтырь, богато изукрашенный, с витыми буквицами, в кожаном переплете с затейливой застежкой. Такой только в руки возьмешь, а уж благодать-то по всему телу разливается, и душа к Богу устремляется.

Псалтырь оказался, действительно, хорош, молодой человек даже готов был купить его, но понял — ничего он от старика не добьется. Такой, если и знает что, так все равно не скажет. И дело здесь не только в истовой вере и презрении к языческому знанию. Книги, которыми он торговал, были исключительно религиозного содержания, да других в начале XVII века в России и не водилось. Как любой торговец, старик не желал поддерживать конкурентов. А может, еще и боялся. За распространение информации о книгах нехристей, можно было лишиться не только имущества, но и головы.

Разочарованный Алексей, все же, купил Псалтырь, не устояв перед его обложкой из тисненой кожи с серебряными уголками и с любовью написанными миниатюрами. Молодой человек уже уходил, когда торговец его окликнул и, помявшись, сказал, что юноша не первый, кто интересуется хранилищем книг царя Ивана. Заходил в лавку человек из польского посольства, что и по сию пору еще в Москве пребывает. Назвался тот человек греком Петром Аркудием, сказал, что древние книги ищет. Дело было еще летом, так, может, тот грек и разузнал что про хранилище.

Алексей оживился — хоть какая-то зацепка появилась, и, расспросив, где располагается Посольский двор, поблагодарил старика.

— Погоди, — торговец придержал молодого человека за рукав. — Я, и правда, не знаю, где находится та книжница, но не ищи ее.

— Почему? — неожиданная забота незнакомого человека удивила.