Либерия

Хозяин провел молодого человека в небольшую комнатку за стойкой и накрыл на стол. От одуряющего запаха мяса с чесноком потекли слюнки, захотелось сразу вцепиться зубами и, урча, все это слопать. Но Алексей, вспомнив уроки куртуазного восемнадцатого века, благовоспитанно сложил руки на коленях и терпеливо ждал, когда хозяин разольет вино. Наблюдая как густая, темно-красная жидкость наполняет бокалы, думал, что вино сейчас явно лишнее. На голодный желудок после целого дня беготни по морозу он рискует запьянеть с первого бокала, и серьезного разговора не получится. Да и не доверял молодой человек трактирщику — уж больно странной была его реакция на письмо Сен-Жермена, но причин отказаться от выпивки и не обидеть хозяина не находил и надеялся, что если вино отравлено, то яд на оборотня, скорее всего, не подействует.

— Ну, что ж, за встречу! — Николо, хмуро взглянув на Алексея, поднял бокал. — Не могу сказать, что рад этой встрече, но я в большом долгу у графа, а долги надо платить. Впрочем, к вам, юноша, это никакого отношения не имеет. Да, вы, верно, голодны? Не стесняйтесь, кушайте, а я подумаю, чем смогу вам помочь.

Молодой человек набросился на угощение, изо всех стараясь не заглатывать еду большими кусками и не урчать от удовольствия. Пока Алексей с аппетитом поглощал сдобренное чесноком мясо, заедая его тушеной капустой, трактирщик молчал, погруженный в свои мысли. Затем тяжело вздохнул и заговорил.

— Я мало, чем могу вам помочь, господин Алексей. Конечно, я предоставлю жилье и пищу, но вам завтра обязательно нужно посетить Посольский приказ и получить разрешение на проживание в Немецкой слободе. Я не хочу иметь проблем, да и вам они ни к чему. Хоть царь Борис благосклонно относится к иностранцам, но русские подозрительны и не всегда разделяют симпатии своего царя, а временами ведут себя как совершеннейшие дикари. Надеюсь, вы не католик? Католиков тут не жалуют. И это еще мягко сказано.

Что же касается предмета ваших поисков, с этим сложнее. Я не имею ни малейшего представления, где находится то, что вы ищете. Да и из местных, я думаю, мало, кто про это знает. Искать в Москве такого знающего человека, все равно, что иголку в стоге сена. Деньги, конечно, здесь (как, впрочем, и везде) открывают любые двери, но нужную дверь еще надо найти.

Если честно, то я удивлен. Не представляю, какие могут быть библиотеки у русских! Конечно, собрания книг имеются, но все они в монастырях, и книги там религиозного содержания — Псалтырь, Жития святых и тому подобные. Здесь же никто светских книг не пишет и не читает, а если такой безумец найдется, то его сразу на костер отправят, или в порубе сгноят, плетьми засекут. Дикая страна! Это при том, что писать и читать тут умеют многие, даже школы есть для стрельцов и посадских людей, а бояре своих детей дома учат. А толку! Никто ничего кроме молитв не читает.

Алексей покивал головой, соглашаясь, и подумал, что никак не ожидал от этого «флибустьера на пенсии» такой горячности. Видимо, внешний вид обманчив, и Николо был человеком образованным. А может быть, книги скрашивали ему долгие морские путешествия, и теперь он страдает, не имея возможности почитать развлекательную литературу, типа, Боккаччо.

— Так что ничего я вам сказать не могу, — Николо развел руками и ослепительно улыбнулся. — Возможно, удастся что-то узнать но я на вашем месте не слишком бы на это надеялся и занялся поисками самостоятельно.

Алексей и не рассчитывал на то, что трактирщик обладает сведениями о таинственной Либерии. Хорошо, хоть жилье предоставил. Молодой человек искренне поблагодарил хозяина, с трудом сдерживая зевоту. От выпитого вина и обильной пищи начало клонить в сон. Усталость навалилась мягкой пуховой подушкой, в голове был туман, а глаза слипались. Заметив это, Николо сочувственно улыбнулся.

— Господин устал. Я сейчас прикажу приготовить вам комнату. Надеюсь, вас не смутит ее скромность. У меня не постоялый двор и специальных помещений для жильцов нет, но выспаться вы, по крайней мере, сможете. А с утра вас проводят до Посольского приказа.

Глава 5

— Чего писать-то? — спросил Митроха, разглаживая на столе лист серой, помятой бумаги.

Бледный, но вполне живой Лапша зло оскалился.

— Все пиши! И как колдуна подговаривал освободить, и как обманом ночевать напросился, а ночью меня прибил, деньги забрал и сбег. А наутро и колдуна в бане не оказалось, стало быть, он и выпустил.

— А про то, что волком оборачивался писать? — Митроха потыкал пером в чернильницу и занес его над бумагой.

— Не, это не пиши… — Староста задышал тяжело, с натугой, закашлялся, харкнул кровью на уже изрядно заплеванный пол, отдышался и продолжил: — Не поверят. Сам бы не поверил, кабы своими глазами не видел. Скажут, мол, спьяну почудилось. А пьяному какая вера? Не пиши. В монастырь пойдешь, там на словах расскажешь. Монахи, чай, во всякой нечисти толк знают.

— Ага! — кивнул головой Митроха.

С кончика пера сорвалась жирная капля чернил и шлепнулась на бумагу. Разглядывая большую кляксу, целовальник выругался — еще одного листа не было, этот-то еле сыскал. Обреченно вздохнул и решил писать так, авось не придерутся.

«Милостивый государь, царь и великий князь Борис Федорович всея Руси, бьют тебе челом холопишки твои: Тишка, по прозванию Лапша — староста сельца Воскресенское, да Митроха Долгий, целовальник тамошний…»

Письмо — труд тяжкий, требующий внимательности и усердия — давалось Митрохе нелегко, не силен он был в этом искусстве. Тонкое гусиное перо выворачивалось из пальцев, буквы получались корявыми и ползли по странице криво, как сонные мухи осенью. Целовальник вспотел, словно скирду соломы накидал, но старательно писал, отмахиваясь от встревающего с советами старосты.

— Ты, главное, пожалостливее все распиши. Как этот супостат меня избил-изувечил, что, мол, я за государево дело пострадал, горемычный, — бубнил Лапша.

Не мешай, — шикнул на него Митроха и, высунув язык, продолжал трудиться.

«Тот человечишко, что сербом обозвался, да за колдуна радел, в дом твоего холопа Тишки Лапши ночевать напросился, да ево, Тишку, табуреткой прибил, чуть не до смерти, индо кровью харкает. — Целовальник на миг задумался и нацарапал: — А может и помрет еще, как бог даст».

Наконец Митроха поднял голову от челобитной и облегченно вытер пот.

— Все, вроде как…

— А ты серба-то описал, каков он из себя? — Лапша приподнялся на лавке, пытаясь заглянуть в исписанный листок, но сморщился и опять лег.

— Нет, — растерялся целовальник. — А чего его описывать-то? Мужик как мужик… Молодой только.

— Да ты что?! — забеспокоился староста. — Как же его искать будут? Нет, надо обстоятельно все расписать — каков из себя, да как одет.

Митроха обреченно вздохнул и снова взялся за перо.

«А человечишко тот, приблудный, ростом зело высок и плечьми удался, волосом рус, глаза у ево наглые, а рожа смазливая и как коленка голая. Ни бороды, ни усов нетути. Одеженка на нем небогатая, но новая и справная, а оружия при нем — един клеврец, серебром украшенный».

Целовальник перечитал написанное, удовлетворенно хмыкнул, задумчиво погрыз перо и дописал:

«Ты уж, милостивец наш, государь-батюшка Борис Федорович, защити нас, сирот твоих, горемычных, от лиходея пострадавших, да того лиходея вели наказать, как бог тебя известит».

— Ну, написал я, — Митроха с облегчением отложил перо и подул на лист, чтобы чернила просохли, — только, думаю, не будет с этого толку. Подорвались они нашего обидчика искать! Сумнительно, что-то.

— А ты не с пустыми руками иди, а с подношением. Катька! — крикнул Лапша жене. Подай кошель, что на божнице за образами лежит.

Староста подумал, что серб-то совсем дурной оказался — свой кошель забрал, а его, что там же лежал, даже и не тронул. Забрал у жены кожаный мешочек с деньгами, отсчитал полтину серебром и протянул целовальнику.

— Смотри, Митроха, коли узнаю, что не дьяку отдал, а себе в карман положил — прибью. Хоть загнусь потом, а встану и прибью.

— Да ты что Тихон! — возмутился целовальник. — Да, рази, я… Да ни в жисть!

В Москву Митроха отправился затемно, торопился пораньше добраться до места. С утра приказные бодры, полны служебным рвением и дела решают споро. А уж после обеда какая может быть работа? Выкушав наваристых щей, да каши, а то и шкалик водочки приказной на просителя смотрит с отвращением, зевает, крестя рот, и думает вовсе не о деле, а о том, как бы вздремнуть часок, другой. Но сегодня целовальнику не повезло, зря он вставал ни свет, ни заря, да коня всю дорогу гнал. Дьяк был не в настроении с утра, то ли похмельем маялся, то ли зуб не ко времени разболелся. Глава приказа топорщил бороду, хмуро изучая челобитную.

— Эк, нацарапал-то, ровно курица пьяная, еле разобрал твои каракули, — недовольно пробурчал, сунул челобитную в берестяной короб, где таких бумаг скопилось уже изрядно, и махнул рукой. — Ступай, разберемся, как время будет.

— Дык, как же это? — забеспокоился Митроха. — Ведь лиходей-то может убечь из Москвы. Его теперь бы поймать.

— А можно подумать, у меня, других делов нету, как твоего обидчика ловить?! — рассердился дьяк. — Эко, подумаешь, старосте морду набил. Не убил же! А кабы и убил? Не велика потеря! Вон, днесь цельный купеческий обоз лихие люди разграбили, народишко чуть не половину перебили, а ты мне своей бумажкой в нос тычешь. Да ладно, кабы дело было! А то один мужик другого побил. Тоже мне невидаль! А что опосля твой лиходей деньжонки прибрал, так староста сам виноват. Пошто чужого человека в дом пустил? Пошто хлеб-соль с ним делил? Поди, напились оба, да спьяну и передрались.

— А колдуна-то? Колдуна-то он освободил, — напомнил Митроха.

Дьяк задумчиво поскреб бороду и тут же, дернулся, схватившись за щеку.

«Точно — зуб, подумал целовальник, — вот же, как не повезло! Кабы знать заранее, так у бабки Телепихи отвару надо было спросить, она их горазда готовить. Пополоскал бы, боль-то и утихла, так, небось, посговорчивее бы стал».

— А ты куда смотрел? — Приказной скривился и ткнул пальцем в Митроху. — Чай государственный человек, крест целовал. А колдун — не наше дело, а церковное. Пусть они с этим разбираются. Да, ведь, обидчик-то ваш еще и иноземец. Неизвестно, кто он таков, вдруг птица важная? Сам, поди, знаешь, что иноземцы нынче в почете.

Митроха повздыхал, покивал головой, соглашаясь и с тем, что недосмотрел, и с тем, что инородцев нынешний государь не в меру привечает, да волю им дает. А сам тихонько узелок подсунул.

— Вот, не побрезгуй, Силантий Карпыч, угощеньицем. Для поправки здоровья, стало быть.

— Чего там у тебя? — дьяк брезгливо развернул тряпицу, хмыкнул, увидев курицу и бутылку наливки, заметил серебро и подобрел. — Ну, ладно. Челобитную я пока оставлю, а ты поброди по Москве, посмотри, может, встретишь своего серба, а как поймаешь — сюда приводи, тут уж разберемся, кто он таков.

— Дык, как же это… — растерялся целовальник, — как же я его спымаю? Ить он же, чертяка, сильный, что твой кабан. Он же меня в клочки порвет! Смилуйся, кормилец, не посылай на погибель лютую!

Митроха рухнул на колени, ткнулся лбом в давно немытые доски и запричитал-заскулил жалобно:

— Помилуй за ради Христа…Сгину, сгину, я, горемычный, на службе государевой… Останутся детки сиротинками… — а сам в сапог дьяка вцепился и все норовил его то ли поцеловать, то ли бородой вытереть.

— Тьфу, ты, сопля елозивая! — приказной раздраженно отпихнул Митроху разглядывая обслюнявленный сапог. — Уговорил! Там во дворе стрельцы без дела топчутся — возьми, которых хочешь. Скажи, мол, я велел, — дьяк снова схватился за щеку и махнул рукой. — Приставов свободных у меня сейчас нет, так что сам лови.

Митроха вскочил, кланяясь, выскользнул за дверь и направился во двор. Никакой радости от того, что дело благополучно разрешилось, не было — найти парня в Москве будет не просто. Москва-то город большой, народу по улицам мыкается тьма-тьмущая. А если серб в Немецкую слободу подался, так это и вовсе пропащее дело — не жаловали там стрельцов, могли и взашей выгнать.

Сам целовальник плюнул бы на этого странного чужака. Ну, убег и убег — скатертью дорога. Митроха даже обрадовался, что парень остался жив — лишний грех ему без надобности. Но староста совсем озверел. Кабы смог, то сам бы в Москву отправился и своими руками этого серба придушил. «Хотя, это навряд ли, — хихикнул про себя целовальник, — эвон как его табуреткой уделал. Где уж нашему хряку толстопузому с таким волчарой справиться!»

Как ни хотелось Митрохе махнуть на все рукой и вернуться в село, но со старостой приходилось считаться. Горестно вздохнув, целовальник отправился к стрельцам, скучавшим у ворот.

* * *

Впервые за три дня пребывания в XVII веке Алексей выспался, хоть спал не на роскошной кровати с шелковым балдахином. Молодой человек со вкусом потянулся, рассматривая свое жилище. Николо поселил его под самой крышей, можно сказать, на чердаке. Крошечное окошко с кусочками слюды вместо баснословно дорогих стекол, едва пропускало тусклый свет зимнего утра. В маленькой каморке было пыльно и пусто — соломенный тюфяк на деревянном топчане, кувшин воды и таз на табуретке, да еще кирпичная труба от камина, выходившая на крышу. Если бы не она, в каморке можно было бы замерзнуть. А так, вроде бы, даже тепло.

Алексей плеснул на лицо водой из тазика, спустился по шаткой лестнице и отправился во двор искать «удобства». Утро уже наступило, но мелкий снежок, сыпавшийся с тусклого неба, закрывал мир пеленой, сквозь которую дома и люди виделись смутными тенями, как в сумерках. Картину дополнял неизменный печной дым, он стелился по земле, вплетаясь в поземку, плыл в ущельях узких улиц, оседал на сугробах хлопьями сажи, от чего город был похож на затертый карандашный набросок. «Как же все тоскливо!» — вздохнул Алексей и в очередной раз помянул недобрым словом их сиятельство, графа Сен-Жермена, закинувшего его в этот мир. Состояние неопределенности, связанное с поисками Либерии, не улучшало настроения — молодой человек не имел ни малейшего представления с чего начинать эти поиски. Не будешь же ходить по улицам средневековой Москвы и спрашивать прохожих: «Как пройти в библиотеку Ивана Грозного?»

Нужно найти знающих людей, установить связи с теми, кто вхож в Кремль, то есть проявить дипломатические способности, которых Алексей у себя раньше никогда не замечал. Стоящая перед ним проблема вызывала раздражение и злость. Махнуть бы на нее рукой, в конце концов, зеркало нужно Сен-Жермену, а не ему. Но, во-первых, Алексей зависел от графа, точнее от его желания время от времени активировать защитный амулет. А если Алексей вернется с пустыми руками, то на помощь графа можно не рассчитывать. А во-вторых, молодой человек чувствовал угрызения совести — как ни крути, зеркало было испорчено по его вине, и даже оправдание этому поступку найти трудно.

«А вообще, — подумал Алексей, — проблемы надо решать по мере их поступления — сначала позавтракать, отметиться в Посольском приказе, а уж затем заняться поисками Либерии». Правда, он потерял уже три дня, но впереди еще достаточно времени.

Внезапно молодой человек почувствовал, как затылок кольнула холодная игла чужого взгляда. Ощущение было такое сильное, что он вздрогнул и замер прислушиваясь. Но никакой опасности не почуял — зверь мирно спал, свернувшись в клубок в самой глубине души. Алексей передернул плечами и оглянулся. Двор был пуст, лишь в дальнем углу кухарка выплескивала помои, да на заборе сидела большая взъерошенная ворона. Кухарка на молодого человека никакого внимания не обращала, в отличие от вороны, которая, наклонив голову, посверкивала любопытным глазом. Птица взъерошила перья, с интересом рассматривая парня, затем бочком перебралась поближе и внезапно кинулась к Алексею.

Увидев перед собой сумасшедшую ворону с раскрытым клювом, он отшатнулся и махнул рукой.

— Кыш пошла, дура!

Ворона шарахнулась в сторону, обиженно закаркала и закружила над головой. На рукав шмякнулся ляпок птичьего помета.

— Вот, зараза, еще и нагадила! — Алексей раздраженно проводил взглядом улетающую птицу и начал оттирать пятно снегом.

— Это к деньгам! — хихикнула проходившая мимо кухарка и призывно вильнула упитанными бедрами.

— Ага, — проворчал парень, — ворона нагадила — к деньгам, а баба с пустым ведром — к неприятностям. Вот и гадай, что бы это значило.

Петляя по улочкам города вслед за провожатым — хмурым, молчаливым парнишкой лет четырнадцати, Алексей сначала с опаской оглядывался на каждую пролетающую мимо ворону, но потом забыл о сумасшедшей птице и увлекся изучением достопримечательностей средневековой Москвы. Вчера, он слишком устал, чтобы обращать на это внимание.

Они перебрались через Яузу по шаткому деревянному мостику, прошли в ворота деревянной крепости и оказались в Белом городе. Ничего белого Алексей здесь не заметил — все те же заборы, избы и закопченный снег. Правда, дома стали повыше, встречались даже в два этажа — с теремами, но каменных строений было мало. Даже многочисленные церкви чаще всего рублены в лапу из толстых, потемневших от времени бревен. Молодой человек вспомнил, что Белым городом этот район столицы назвали потому, что здесь жили «белые» люди, то есть свободные от тягла, крепостной зависимости.

Каменные постройки Алексей увидел только в Китай-городе за массивной стеной из белого камня. В глазах запестрело от золоченых куполов соборов и расписных наличников богатых боярских теремов. Но, пожалуй, главными хозяевами этого района были купцы — все пространство между китайгородской стеной и Кремлем представляло собой один большой торг, который шумел, ругался, гомонил на множество голосов и наречий. Повсюду стояли лавки с пестрыми товарами, шумными зазывалами и важными купцами. Мельтешили коробейники, подсовывая под нос лотки с пирогами, сладостями, разноцветными лентами, бусами и другой мелочевкой. Торговцы забегали вперед, хватали за рукава и полы кафтана, нахваливали товар, уговаривали, а то и угрожали.

Сначала Алексей растерялся от всей этой шумной суеты, но затем просто начал отпихивать назойливых торговцев с дороги и невозмутимо двигаться вперед. Он понял, что стоит хоть на миг задержаться взглядом на товаре, как от купца уже не отвяжешься, поэтому старался не заглядываться, хоть очень хотелось посмотреть, чем здесь торгуют. Особенно тяжело было не заглянуть в лавку оружейника, около которой веселый торговец вызванивал молоточком на развешенных у входа сабельках русскую плясовую.

«Реклама — двигатель торговли», — думал молодой человек и, сокрушено вздыхая, шагал за проводником — у него еще будет время все здесь рассмотреть.

Внезапно парнишка резко затормозил и согнулся в поклоне. Окружающие Алексея люди шарахнулись в стороны и тоже начали кланяться, а некоторые даже упали на колени, уткнувшись головой в снег. Навстречу им ехал на коне дородной господин в высокой шапке, крытой малиновым сукном и расшитой золотой тесьмой шубе. Его коня вел под уздцы дюжий молодец с наглыми глазами и дубинкой на плече. За конем шагали еще несколько вооруженных человек.

«Боярин», — понял Алексей и тоже склонился, кося взглядом на всадника, выглядевшего среди серых армяков и овчинных тулупов горожан экзотическим цветком. Боярин оглядывал толпу злым взглядом и поигрывал плеткой с украшенной серебром рукоятью. Видимо, он с утра был не в духе и высматривал на ком бы сорвать злобу. Пройдя сквозь толпу как ледокол сквозь ледяные торосы, процессия удалилась. Люди облегчено вздохнули, и торг снова деловито зашумел, загомонил.

— Подайте, ради Христа!

Оборванный нищий в драном женском платке схватил Алексея за рукав.

— Подай копеечку, господин милостивый… ведь помру непохмеленным, — мужичонка тряс головой и всхлипывал, размазывая рукавом по лицу слезы и сопли.

На молодого человека пахнуло смесью перегара, чеснока и давно немытого тела. Он шарахнулся в сторону, но рука с грязными кривыми ногтями держала цепко. Совершенно безумные глаза нищего вспыхнули жадным огнем, в клочках опаленной бороды открылась щель беззубого рта, и на рукав Алексея стекла струйка вязкой слюны.

— Дай, дай, дай! — запричитал попрошайка.

— Да отвяжись ты!

Алексея передернуло от омерзения. Сдерживая тошноту, он отшвырнул нищего. Тот отлетел в сторону, и с воплем покатился по снегу.

— И-и-и-и! — заверещал оборванец. — Убили! Изувечили! Что ж деется, люди добры-е-е-е?!

Алексей с недоумением смотрел на корчащегося, брызжущего слюной и орущего человека. Толпа вокруг них недовольно заворчала, заохала, явно сочувствуя нищему.

— Ты, что это, гнида, убогого забижаешь?

Молодой человек, услышав за спиной угрожающий голос, растерялся, от окруживших его людей пахнуло злобой и опасностью. Он уже открыл рот, чтобы возмутиться, как почувствовал знакомое головокружение. Мир снова затянула паутина, только теперь она была чернее и гуще, окружающие дома и люди казались неясными тенями. На месте корчащегося в припадке нищего клубился сгусток тьмы, разбрасывая вокруг себя черные ошметки. Они липли к паутине, она вздрагивала, с чавканьем засасывала добычу и опутывала клейкими нитями попрошайку. Через мгновение человек на снегу превратился в копошащуюся темно-серую массу, от которой к толпе тянулись дергающиеся щупальца.

— Идем скорее! Чего встал-то? А то сейчас морду бить будут!

Алексей почувствовал сильный рывок за руку и очнулся от наваждения. Парнишка, ругаясь сквозь зубы на «пришлого дурака, связавшегося с нищим», тянул его за собой. Они нырнули в толпу, попетляли между лавок и уже спокойно двинулись к воротам в Кремль. Разозленные поступком Алексея люди, потеряв его из виду, быстро успокоились и, не обращая внимания на всхлипывающего нищего, занялись своими делами.

«И что это было?» — ошарашено думал молодой человек. Но разбираться в странностях восприятия было некогда, потому что его проводник остановился и махнул в сторону большого деревянного здания неподалеку от колокольни Ивана Великого.

— Пришли, сударь! Вон он приказ-то. Дальше уж ты сам давай…

— Спасибо! — сказал Алексей, посмотрел на парнишку, смущенно ковырявшего снег носком растоптанного сапога, и спохватился. — Ах, да! На, вот, тебе за труды.

Молодой человек протянул провожатому мелкую монетку, то ли копейку, то ли полушку — он в них еще толком не разбирался. Мальчишка впервые за время их общения улыбнулся, сунул монетку за щеку и, не прощаясь, побежал обратно.

Алексей мысленно поблагодарил Николо Фрязина за то, что тот разменял ему серебряный талер мелкими денежками — получился увесистый такой мешочек. Трактирщик предложил забрать серебро на хранение, мол, с такими деньгами по Москве ходить опасно. Можно не только без денег, но и без головы остаться. Но молодой человек не согласился — слишком свежи были воспоминания о гостеприимстве Лапши. Да и не доверял он трактирщику — скользкий он какой-то.

Встречи с представителями официальной власти молодой человек опасался, но никаких проблем не возникло, да и процедура «регистрации» не заняла много времени. Одинокий иностранец, прибывший в Московию для покупки церковных книг интереса не представлял, и не вызывал никаких опасений. Думный дьяк не хотел тратить время на такую незначительную персону и отправил Алексея к подъячному, скрипевшему пером за длинным, заваленным бумагами столом.

В приказной избе было сумрачно, тусклый свет серого зимнего дня едва просачивался сквозь маленькие окна, а свечи, видимо, из экономии не зажигали. Пахло сыростью, пылью, грязными носками и чесноком. Маленький человечек в закапанном чернилами кафтане, подслеповато щурясь, записал в толстую тетрадь с неровно обрезанными листами имя и цель визита. На вопрос Алексея, где в Москве можно найти человека, сведущего в книгах, подьячий отвечал охотно, видимо, пользовался случаем, чтобы передохнуть от надоевшей писанины. А получив сверх положенной въездной пошлины еще несколько монет, и вовсе повеселел и разговорился.

Несмотря на готовность приказного рассказать все что угодно, молодой человек почти ничего нужного не узнал. Книги можно было купить на Торжище, на Ильинке в книжной лавке, хозяин которой в них неплохо разбирался. А ежели надобны были какие-то особые, редкие книги, то в монастырях они, несомненно, имеются. Но для того, чтобы их приобрести, нужно разрешение Патриаршего приказа. Алексей поблагодарил словоохотливого подьячего, думая, что в Патриарший приказ он точно не пойдет, так как покупать книги не собирается, а вот в книжную лавку стоит наведаться прямо сегодня. Человек, который занимается торговлей не сукном или рыбой, а именно книгами, вполне может что-то знать о тайной библиотеке.

Получив разрешение на проживание в Немецкой слободе, Алексей с облегчением покинул приказную избу — от затхлого воздуха уже начала кружиться голова. Как подьячие здесь целый день работают? Наверное, привыкли уже и никакой вони не замечают. С формальностями было закончено и стоило подумать о делах, но мысли крутились вокруг странного происшествия на Торгу. Видения серой паутины, опутавшей город, были непонятны, поэтому пугали. То ли что-то не так с его восприятием, то ли с городом? Но другие-то люди, похоже, ничего необычного не замечали. Или встреченный утром нищий был совсем не человеком, а какой-то потусторонней тварью? Клубящаяся вокруг попрошайки тьма напомнила Алексею первую встречу с негодяем Локи. Воспоминания эти вызывали чувство страха — не хотел бы он снова столкнуться с богом лжи и обмана.

Молодой человек оглянулся вокруг, даже прищурился, но паутины не увидел. Нищих, правда, толпилось много даже здесь, на территории Кремля. Несколько оборванцев клянчили подаяние на паперти церкви рядом с колокольней Ивана Великого, но ничего странного в них Алексей не заметил и решил пока не ломать голову, а подождать следующего видения, если оно, конечно, будет. И тогда не впадать в панику, а постараться присмотреться повнимательнее, может, увидит то, что раньше не замечал.

Выйдя через Спасские ворота, Алексей снова окунулся в людской водоворот и закрутил головой, выискивая, у кого можно спросить, как отыскать книжную лавку — из объяснений подьячего он мало что понял. Резкий запах опасности заставил его замереть. В толпе было сложно определить, откуда исходит угроза, казалось, что окружающие люди никакого внимания на него не обращают. Кто-то торговался, кто-то рассматривал товар или просто бесцельно бродил между лавок. У дверей приземистого деревянного здания сидел на снегу человек с разбитым в кровь лицом и горько плакал. Похоже, он был пьян. Рядом с ним на заборе примостилась ворона. Алексей с подозрением посмотрел на птицу, подумал, может, именно она напала на него утром, но сказать наверняка не мог — все вороны казались одинаковыми. Парень уже решил двигаться дальше и подождать, когда ситуация сама проясниться, как сзади раздался крик:

— Вон он!

Алексей обернулся — сквозь толпу к нему проталкивался высокий, тощий человек, за которым торопились трое стрельцов, прокладывая себе дорогу древками бердышей. Народ ругался, но дорогу уступал. Когда молодой человек узнал в тощем целовальника Митроху — подельника Лапши, он понял, что надо скрываться. Метнулся в сторону, стараясь затеряться в толпе, но столкнулся с одним из стрельцов.