Исповедь Плейбоя (СИ)

— Тогда нужно брать сладкий попкорн, — заключает Эвелина и я понятия не имею, где тут связь.

‍Мы успеваем даже на первые трейлеры перед началом показа: заваливаемся в почти битком набитый зал с двумя большими ведерками попкорна и поллитровыми стаканчиками с «Пепси». И мы единственные в зале, кто почти в голосину смеется над нелепой расчлененкой.

А потом, когда события на экране перестают хромать на обе ноги и даже начинает вырисовываться связный сюжет, я чувствую, как Эвелина прижимается ко мне и роняет голову на мое плечо.

Под таким углом ее кожа выглядит почти прозрачной, а губы — бескровными, как у призрака эльфийской ведьмы.

Она немного отводит голову, устраиваясь поудобнее, вздыхает, и я в последний момент успеваю поймать стаканчик, выползающий из ее расслабленных пальцев.

Эвелина крепко и безмятежно спит.

* * *

Мне немного не по себе, потому что, несмотря на весь мой богатый опыт общения с женщинами, я понятия не имею, хорошо это или плохо, когда одна из них засыпает на ужастик, от которых весь остальной зал то судорожно вздыхает, что громко выдыхает. На парочке острых моментов над головами проносится громкое «блядь!». Но Эвелина продолжает спать, и с каждой минутой ее лицо становится все более умиротворенным. Она как будто цветок с той каменной планеты из мультика про Алису: медленно теряет свои зеркальные пленки, показывая то, что под ними скрыто. Фильм идет чуть больше двух часов и до конца сеанса Снежная королева становится похожа на девчонку, которой не так уж много лет, и которая вряд ли до конца понимает саму себя. В серой темноте зала я вижу то, чего никогда не видел раньше и о существовании чего не подозревал: беззащитность. Как будто и напускная загадочность, и показушное бесстрашие — это только зеркальные слои, под которыми она прячет хрупкий стержень, способный сломаться от любого неосторожного слова. И делает это так мастерски, что даже я не смог увидеть.

Возможно потому, что уже ломалась?

События фильма проносятся сквозь меня пустыми, залитыми бутафорской кровью и сломанными манекенами картинками, потому что единственное настоящее спокойно спит у меня на плече. Настолько безмятежно, что я всерьез подумываю о том, чтобы остаться на следующий сеанс. Но, когда на экране разыгрывается трагедия финальных кадров, Эвелина вздрагивает и резко распрямляется, словно сорванная с крючка пружина. Несколько секунд просто хлопает глазами, и я молча протягиваю ей стаканчик с «Пепси». Она берет сразу двумя руками, как ребенок, жадно тянет из трубочки и только потом с облегчением выдыхает. Поворачивается ко мне, и я еще несколько секунд наслаждаюсь зрелищем под названием «Обнаженная Эвелина».

— Прости, — говорит она, влезая в свой стеклянный панцирь. — Кино скучное.

— Или плечо удобное, — улыбаюсь я.

Улыбаюсь искренне, впервые за все наше идиотское знакомство и непонятные встречи. Почему-то хочется увидеть то же самое в ответ, но Эвелина только сильнее хмурится и рывком поднимается с места, потому что уже пошли титры и в зале загорелся свет. Она бросает в контейнер для мусора свое почти нетронутое ведерко с попкорном и ускоряется, на ходу пряча руки в рукава пальто. Просто иду следом, но нас разрезает громкая толпа детворы, которая как раз валит из соседнего зала.

Когда выхожу на улицу, Эвелины уже нигде нет. Ее сумка так и лежит на заднем сиденье «Ровера».

Испуганная Ничейная кошка сбежала гулять сама по себе.

Я жду ее еще примерно полчаса: стою возле машины и без интереса листаю телефон, но она так и не возвращается.

По пути домой заезжаю в зоомагазин, чтобы купить новую порцию витаминов и еду для Кота. Когда переступаю порог — он уже идет навстречу и тычется мордой в ногу. Даже не мяукает, просто на свой кошачий манер говорит, что ждал, и дело совсем не в полных руках угощений для него.

Ракушку Эвелины я так и не вынимаю из коробки: прячу я шкаф за коробками с обувью. Не хочу, чтобы в моей квартире было что-то, что буде постоянно о ней напоминать. Достаточно и того, что она до сих пор, спустя столько часов, торчит у меня в голове.

Около одиннадцати звонит Инна: судя по голосу уже порядочно выпившая и довольно агрессивная. Не просит — требует, чтобы я приехал забрать их с Лизой с какой-то гулянки. Хочу послать ее, но это же моя «кормушка», и все дело в Снежной королеве: мне до сих пор хочется верить, что она, нагулявшись, прибежит обратно ко мне. И единственный способ избавиться от этой ненужной надежды — обрубить мосты. Так что я в который раз за день переодеваюсь в костюм — Инна не любит, когда я одет, «как босяк» — и еду забирать барыню.

Я знаю, что будет дальше. В прошлый раз, когда эти бабы нажрались до такого же состояния, они захотели устроить групповуху со мной в главной роли. Наивно верить, что почти в полночь Инна вызвала меня просто вместо такси.

— Мы едем к тебе, — с порога заявляет Инна, тычась губами мне в рот. — Мамочка хочет колыбельную.

От нее воняет алкоголем, и только благодаря этому Инна не лезет ко мне с языком. Правда тут же, как болванчика, отправляет прямиком в объятия подружки. Лиза не так пьяна, но зато сразу нахально сует руку мне между ног.

Я в последний момент все-таки нахожу в голове заветный рубильник, который отключаю недрогнувшей рукой. Вот теперь мне правда по хуй.

Глава 17. Снежная королева

Октябрь радует теплыми туманными днями, как будто готовится встречать зиму и кутает город в толстый серый плед.

«Восемь дней без «Руслана», — пишу утром в своей записной книжке в телефоне, пока стою в вечерней пробке.

Я не просто так беру его имя в кавычки.

«Руслан» — это мое снотворное. Та самая заветная таблетка, которая отправляет меня к Морфею в считанные минуты. Это случилось всего раз, но я внутренним чутьем понимаю, что могу принять ее еще раз, и эффект будет тот же. Когда вся жизнь состоит из бесконечных попыток ловить сон рваным сачком, невольно начинаешь различать места его обитания.

Я сбежала от Руслана в тот раз, когда позволила его образу оказаться в моей постели.

Я сбежала от Руслана, когда поняла, какой слабой становлюсь рядом с ним.

И вот уже восемь дней не то, чтобы очень успешно пытаюсь бегать от желания ему позвонить, или написать, или приехать. Четыре дня назад я написала ему двадцать семь сообщений, ни одно из которых так и не отправила. Два дня назад я нарочно каталась в районе его дома. Не знаю, зачем. Вчера я пошла на тот же фильм в надежде поймать сон, но чуда не случилось.

«Или плечо удобное…» — донимает его немного насмешливый голос, пока я выруливаю на дорогу к дому родителей. И даже если на всю катушку врубить музыку, он все равно в моей голове, как заевшая пластинка.

Я обещала маме помочь с подготовкой благотворительной выставки, так что до восьми мы просто занимаемся списком приглашенных и обсуждаем, кого из местных творческих личностей можно пригласить в пару к молодому фотографу, которого мать собирается сделать гвоздем мероприятия. Все деньги, которые будут выручены с продажи его фотографий пойдут на покупку медицинского оборудования.

— Лиза сказала, что ты очень ее обидела, — осторожно, когда мы уже собираем разложенные на столе записи, говорит мать.

Даже странно, что разговор об этом всплыл только сейчас.

— Что-то случилось, солнышко?

— Давай сделаем вид, что ты ни о чем меня не спрашивала, — грубее, чем собралась, предлагаю я. Потому что это — моя мама, и потому что я не умею врать, и не смогу сказать неправду даже под страхом разоблачения.

— Эвелина, ты обидела мою сестру, и если Лиза говорит, что повода не было, то я не вижу причин ей не верить. Она мне врет и между вами что-то все-таки произошло?

— Между нами произошел другой мужчина, — говорю я. Сразу, одним махом, как удар скальпеля по агонии соблазнительной лжи. Чтобы не мучилась.

Мама смотрит на меня с непониманием.

— Какой мужчина, солнышко?

«Который делает меня слабой, с которым мне хорошо молчать и которого Лиза выкуривает, как сигарету», — мысленно отвечаю я.

— Мама, не надо… — Голос трескается, как один из четырех столпов на которых держится Пизанская башня моего самообладания. Кренится все ниже и ниже, и я вместе с ней, чтобы упасть в теплые материнские объятия. — Не спрашивай, пожалуйста…

Она просто обнимает меня, лакового гладит по голове и шепчет, что иногда сердцу нельзя приказать, и иногда маленькие девочки принимают за любовь блестки в лаке для ногтей.

Странно, что слово «любовь» впервые звучит именно от нее, но я знаю, что теперь за моей спиной появился еще один Цербер, от которого не сбежать.

Я еду к нему в эту ночь. Не признаваться в чувствах, которых не знаю и не понимаю, а потому что даже у бега по замкнутому кругу есть конечная точка, обрыв, в который рано или поздно придется упасть, стоит лишь не вовремя нажать на тормоза. В сырую и холодную субботнюю ночь, выключив телефон для всего остального мира, пропуская красные светофоры. Сбрасываю листву, как осеннее дерево в ветреную погоду, абсолютно беспомощная перед эмоциями, которых боюсь.

На часах — почти полночь.

Я звоню в домофон, но никто не открывает. Еще раз — и опять без ответа.

Еще и еще, но динамик домофона шепчет беззвучным едким голосом у меня в голове: «Ничейная кошка никому не нужна».

Холодно. Не телу — душе.

Сажусь на порог, плотнее кутаясь в пальто, прячу нос в толстый меховой воротник.

В эту ночь мне никуда больше не хочется идти. Ни к кому на всем белом свете. Эта ночь делится на часы, как горькая таблетка, и каждый я глотаю вместо лекарства от бессмысленной надежды. А она все живет и живет, и даже когда закапываю ее в глубокую могилу, рассветает на свежем холмике арахисовым кустом.

Но в эту ночь дверь для меня так и не открывается.

Пока дворники сгребают с лобового стекла опавшие листья, я пишу в своей записной книжке: «Девять дней без «Руслана». Зачеркиваю, и изменяю на: «Совсем без «Руслана».

Перед глазами все плывет, и зубы стучат, словно заводная челюсть из магазина дурацких приколов. Не знаю, как добираюсь до нашей с Юрой квартиры. Просто не знаю и все, как не знаю, почему вокруг меня люди в белых халатах, и кто-то из них говорит, что с температурой сорок я только чудом ни во что не врезалась.

* * *

Несколько дней — или больше? — я провожу в болезненной лекарственной дреме в одной из честных клиник. Когда бы не открыла глаза — вокруг постоянно незнакомые лица и голоса, и только изредка всплывает теплая ладонь мамы на моем раскаленном лбу, и еще голос отца, который клянется разнести все по кирпичикам, если мне не дай бог станет хуже.

Юра тоже почти все время рядом: даже в отключке я слышу, как он выстукивает очередную морзянку на экране своего телефона.

Мне нравится болеть, потому что какой бы химической дрянью не пичкали мои вены, она выключает мою реальность. Жаль, что нельзя болеть вечность: лежать в пустой жесткой койке и предаваться миру грез, в которых я на том закатном пляже, и есть только прибой, теплый песок под ногами и мужчина с выгоревшими волосами.

Но у меня просто тяжелый грипп, и через пять дней мне становится лучше, а еще через два меня отпускают домой на поруки мужа. Я хочу побыть ребенком хоть немного, засучить ногами и сказать, что мне нужно побыть рядом с мамой, потому что только материнская забота поможет мне вернуться к полноценной жизни, но на самом деле это будет лишь детская попытка сбежать от реальности. И когда Юра привозит меня в нашу роскошную квартиру с видом на реку, я не чувствую ничего, кроме потребности развесить указатели по всему дому, иначе нарочно потеряюсь в лабиринтах множества комнат в поисках своего Минотавра.

Выставка, которую организовывает мать, проходит с блеском. Юра несколько раз переспрашивает, хочу ли я пойти, потому что после выписки прошла всего неделя, и каждый раз мне хватает силы воли спокойно ответить: «Да, хочу».

Я знаю, для чего туда иду.

Мне нужен повод вернуться. Нужна нитка от путеводного клубка, чтобы отыскать дорогу, которую я и так прекрасно помню. Потому что на улице уже последние недели ноября, а последнее сообщение в моем телефоне датировано, кажется, еще прошлой жизнью.

Даже если Руслан придет с Лизой — я готова вытерпеть и это.

Но в этот раз Лиза приходит со своей лучше подругой Инной, и они обе практически ни на шаг не отходят от моей матери.

— Может, домой? — Яс трудом убегаю от непонятной тоски, и хватаюсь за Юру, словно за спасительную соломинку. — Хочу с тобой побыть. Давно не было…

Нет необходимости продолжать пресную фразу, потому что Юра всегда готов утихомирить меня в постели.

В начале декабря мы летим в Амстердам. Он по заданию отца, а я — просто гулять. Хоть на самом деле это немощная попытка натянуть струну до максимального предела и позволить ей разорваться. И она тоже с треском проваливается.

Около четырех вечера Юра звонит и извиняется, что придется отложить наш запланированный поход в ресторан, потому что его пригласили на совместный ужин и отказать просто невозможно. В этот раз я уверена, что дело только в работе, а не в очередной кукле с коровьими ресницами. Если он и нашел себе местную деваху, то вряд ли поведет ее выгуливать в ущерб нашему времени. После того, как он проворонил мой грипп, отец явно хорошо прополоскал ему мозги на тему ответственности и внимания к собственной жене. Если бы Юра столько раз не забивал на меня, я бы, пожалуй, испытывала угрызения совести, ведь в той моей выходке его вины не было совсем.

— Может, пройдешься по магазинам? — говорит Юра, с облегчением выдыхая после моего спокойного ответа, что я смогу себя развлечь. — Нужно купить подарки родителям, а я совсем замотался.

— Не переживай, разберусь. Позвони, когда освободишься.

— Люблю тебя, Ви, — говорит он.

Ложь, не любишь.

— И я тебя, — автоматически отзываюсь я.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌Здесь уже лежит снег, и город вовсю готовиться к Рождеству. Вечерний город подсвечивается изнутри бесконечным количеством фонарей и гирлянд, и мне нравится бродить среди них, воображая себя девочкой в волшебном лесу. Одиночество — не самая плохая компания.

Я прячусь в капюшон, чтобы спрятаться от пушистого снегопада, медленно поднимаюсь на покатый мост. Странно, что пода еще не замерзла. Свет фонарей плещется в темной воде ленивыми золотыми рыбками и, кажется, все вокруг шепчет, что пришло время отпускать. Страна не порвана, но натянута слишком сильно и каждый вздох режет по сердцу.

У меня есть только номер телефона, но я знаю, что больше никогда его не наберу и ничего не напишу. Старым друзьям можно звонить раз в полгода — и это нормально, но никто не набирает остывай за месяц номер едва знакомого человека.

Я в последний раз перечитываю нашу переписку: она очень короткая и скупая, но я как будто прощаюсь с человеком всей своей жизни. Хочу сохранить хоть что-нибудь, но это все равно, что дать себе повод копаться дальше и глубже.

Стираю все наши сообщения.

Удаляю его номер.

Удаляю его фото.

Переворачиваю страницу и делаю шаг в жизнь, где у меня не будет иллюзий, и где никто никогда больше не заглянет под мою маску.

Поворачиваюсь — и врастаю в старую каменную кладку под ногами.

Он всего в десятке шагов от меня. Останавливается, чтобы прикурить: сует перчатки под подмышку и, как всегда, немного щурится. В темно-сером полупальто, с высоко поднятым воротом, кое-как обернутом вокруг шеи белом шарфе, потертых джинсах и ботинках на тяжелой подошве. Волосы уже немного потемнели, и я вижу каждую из сотен снежинок в паутине русых прядей.

‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Может быть, мои ловцы просто поймали желанный сон? Я почти трое суток толком не спала, поэтому в голове может быть что угодно, и даже слишком яркая фантазия.

Руслан бросает зажигалку в карман пальто, стряхивает снег с волос, поднимает голову.

Мы смотрим друг на друга через один какой-то нереально бесконечный мост, хоть на самом деле это простой мост через канал, и он не длиннее пары десятков метров.

Руслан не двигается с места: просто курит и смотрит на меня сквозь сигаретный дым. Пока он не сделает хоть шаг навстречу, я просто не сдвинусь с места. Так и буду стоять здесь, даже если заледенею.

Он делает этот шаг.

И я делаю свой.

Глава 18. Плейбой

Я давно удалил ее номер из телефона, просто потому, что с детства привык избавляться от всего, что мне не нужно и что может стать балластом.

Я давно перестал думать о том, чтобы отдать Кота в другие руки.

Я уже не храню на верхней полке холодильника арахисовое масло и не покупаю ржаные треугольники для гренок. И мультики тоже не смотрю.

Но у меня в шкафу до сих пор висит ее испачканное свадебное платье. Вот на хер оно мне — не знаю, но выбросить так и не смог. Помню, что хотел отдать, когда Эвелина придет в следующий раз, но она не пришла. Перед поездкой пообещал себе, что как вернусь — выброшу и эту тряпку, и ракушку. Просто чтобы рука не тянулась к отголоскам нормальной жизни.

Я здесь с парой приятелей. Не «по работе», просто был повод поехать за компанию. Могу позволить себе выходные, особенно когда понимаю, что предохранители вот-вот перегорят. У всех мужиков в моей профессии со временем вырабатывается чуйка на закидоны собственной психики. Что-то вроде собачьего чутья перед землетрясением.

Мы медленно идем друг к другу, как в долбаном романтическом фильме. В свое время мне пришлось пересмотреть целую кучу этого дерьма, чтобы быть в курсе женских потребностей, и иногда использовать особенно удачные фишки. Если обо мне и Эвелине снимали фильм, эта сцена была бы достойна финала. Что-то в духе: «И встретились два одиночества…» Зрителям бы не показали наш последний диалог, а отъезжающая камера спрятала бы нас за ветками деревьев. Концовка «догадайся сам».

Скорее всего, я не так далек от истины.

О чем нам говорить? Вообще не о чем. Если бы она не смотрела прям на меня, я бы, скорее всего, просто по-тихому свалил, чтобы не чувствовать сейчас эту идиотскую неловкость. То, что у меня без проблем работает с другими женщинами, с Эвелиной похоже на попытку решить сложное уравнение с помощью букв.

— Я пришла к тебе! Просидела до утра на пороге твоего дома, а ты даже не открыл! — выпаливает мне в лицо Эвелина. — Ты придурок!