Исповедь Плейбоя (СИ)

Я бы, пожалуй, послал ее, потому что начинать разговор с претензий как-то уж слишком. Но у нее такие глаза, что мне хочется быть умнее и старше, и списать эту придурь на ее постоянные фокусы. Не в первый же раз.

— Наверное, меня не было дома, — говорю в ответ. — Наверное, я был занят. Наверное, я просто с кем-то трахался. Что такое, Кошка? Некому было почесать за ухом, и ты вспомнила обо мне?

Она поджимает губы и ведет плечами, как будто стряхивает с себя плащ ненужных мыслей.

— Ты с кем здесь? — спрашивает немного спокойнее.

Так и знал, что она уйдет от прямого вопроса.

— Просто с друзьями, отдыхаю. Через пару дней домой.

Не хочу задавать аналогичный вопрос, потому что ответ известен заранее: с вероятностью в девяносто девять процентов, Снежная королева здесь с мужем. Возможно, он околачивается где-то поблизости и свалится на нас прямо сейчас.

На ум приходит крамольная мысль, что я не хочу видеть их вместе, но я быстро выбрасываю ее в утиль. Мне, в общем, почти по фигу.

— У мужа работа… — немного рассеянно говорит Эвелина.

Вот какого хуя?

Я же не спрашивал.

Мне не по фигу, что она здесь в качестве прилежной декабристки: пошла за своим благоверным и зачем-то говорит об этом мне.

— Ждешь его? — Конечно, она ждет его. Стояла бы здесь, на ветру, чтобы просто смотреть на отражение города в реке?

— Не жду. — Честно, открыто, прямо прозрачным серебром мне в душу. — Ты где остановился?

— Там, куда тебя не отвезу, — легко угадываю ход ее мыслей.

Есть две почти очевидных вещи. Я допускаю, что мог промахнуться, но шансы невелики.

Вещь первая: Эвелина меня хочет. Это всегда легко разгадать по взгляду, по тому, как женщина смотрит на мои губы или даже по безуспешным попыткам не улыбаться. Снежная королева не улыбается и не сжирает взглядом мой рот. Она просто смотрит глаза в глаза, и там, в блюдцах зрачков, желание трахаться со мной просто выплескивается через край.

И вещь вторая: она не хочет со мной секса.

Парадокс: хочет меня, но не даст и пальцем себя тронуть.

Есть еще третья вещь, но она проста, очевидна и не требует доказательств, потому что принадлежит мне.

Я еще сильнее, чем раньше, хочу ее выебать. Вот так, грубо, без нежностей, до красных следов от моих пальцев на этой безупречной коже, до ее сорванного от криков голоса. До полного опустошения в ней. До отпечатков наших потных тел на простынях.

Но морально я больше не готов услышать от нее очередное «нет».

Так что…

— Хорошего тебе отдыха, Ничейная кошка. — Очень мастерски изображаю дружелюбие. — И с наступающими.

Щелчком отправляю сигарету за край моста, прохожу мимо и…

— Погуляй со мной, — шепот мне в спину, такой тихий, что я чуть было не теряю его в шуме ночного города.

Узкая ладонь сама ложится в мою, и я с удивлением для себя самого, сжимаю ее пальцы.

Это чужой город, где никто не знает кто я, кто она, кто мы друг другу. Между нами будет ровно то, что мы сами придумаем, и всем деревьям, светофорам и желтым окнам будет вообще глубоко плевать.‌

* * *

Мне нравится, как она послушно идет за мной, пока я за руку веду ее с моста.

И не очень нравится, что лицо Снежной королевы спрятано в глубине ее капюшона, и пока мы идем рядом, плечом к плечу, я вижу только кончик ее носа и облачка пара, которые изредка вырываются изо рта.

Я понятия не имею, что делать и куда идти, потому что не так часто выезжаю заграницу и до сих пор теряюсь в незнакомых местах, но, к счастью, есть мобильный интернет и есть куча всяких путеводителей и еще GPS, по которому я быстро ориентируюсь во всех ближайших интересных местах.

— В Квартал красных фонарей? — предлагаю я.

Она слишком напряжена, и хорошая шутка должна ее расслабить. Если уж я «гуляю» женщину, то она не должна быть зажатой, как медведь на цепи посреди ярмарочной толпы. Эвелина вскидывается, поворачивает ко мне лицо и на пару секунд я все-таки хочу остановить время, чтобы полюбоваться этими глазами из прозрачного горного хрусталя, и губами, в которых нет ни кровинки, не считая двух совсем свежих ранок. Эвелина быстро втягивает нижнюю губу в рот, как будто понимает, что выдала свое волнение. Странно, раньше она не была такой дерганой, хоть в день нашего знакомства мы неслись по мокрой трассе на бешенной скорости, и я трахал ее пальцами под грохот музыки любимой группы. Сейчас-то усе почти целомудренно: просто держимся за руки, как школьники-переростки.

Правда, есть одно «но»: сейчас она замужем, даже если вероятность натолкнуться на общих знакомых практически равна нулю. Хотя, судьба только что столкнула нас лбами в чужом городе, а я тут рассуждаю о несовпадениях.

— Кошка, я пошутил, — говорю на всякий случай, потому что Эвелина до сих пор напряженно всматривается в мое лицо. — Я там уже был.

И вот снова, то, чего не было раньше, даже когда она почти голая стояла у меня на пороге.

Дымка румянца на щеках, прищур, упрямо сжатые губы. Кровь из ранок растеклась по трещинкам, и я с трудом подавляю желание слизать ее языком. Не поцеловать, а попробовать ее на вкус, как если бы она была заварным пирожным, которое хочется откусить с середины, чтобы сразу добраться до крема.

— И как тебе рассадник порока на земле? — спрашивает Эвелина, пока я за руку веду ее вверх по улице. Следующая остановка — музей Ван Гога. Не знаю ни одной другой женщины в мире, с которой бы я хотел пойти таращиться на альтернативную живопись, в которой ни хуя не смыслю.

На языке вертится ядовитая шутка о том, что я сам себе рассадник и садовник в одном лице, и за последние пять лет увидел столько всего, что меня не удивить голыми бабами в витринах а ля коробка для куклы. Но это — моя личная грязь, и я, как застигнутый врасплох пацан, заталкиваю ее обратно в душу, где ей самое место. Сидит, сука, как влитая.

— Я толком и по сторонам не смотрел, — пытаюсь криво улыбнуться. — Они там все страшные, потасканные и из этих… — Щелкаю пальцами, помогая себе вспомнить. — Которые принципиально не бреют ноги и подмышки.

Эвелина осторожно улыбается, подсказывает, что этот стиль жизни называется «бодифри». С кем бы я еще поговорил о такой фигне?

Она даже не спрашивает, куда мы идем. Просто позволяет мне вести, и это доверие почему-то неимоверно злит. Все равно, что поливать огонь бензином, чтобы быстрее потух. Как будто меня заранее, несмотря на осязаемую сексуальную потребность, списали во френдзону, и поэтому рядом с «подружкой» можно больше не дергаться и не переживать за порванные чулки или потерянные трусики.

Тем не менее, мы идем в чертов музей, ходим от картины к картине, и пока Эвелина любуется живописью одноухого художника, иногда надолго зависая около какого-то полотна, я наблюдаю за ее повадками. За тем, как она хмурится, когда пытается высмотреть что-то среди маслянистых мазков, как отводит с лица волосы, когда наклоняется слишком низко. И самое главное: как она нарочно, очень старательно, я бы даже сказал, через чур сильно, пытается делать вид, что не хочет посмотреть в мою сторону.

И несмотря на то, что большую часть времени мне до зевоты скучно, я расстраиваюсь, ‌потому что и музей конечен, и мы покидаем его примерно через полтора часа, когда на улице уже ночь и Амстердам заваливает внезапной метелью.

Мы стоим около дороги и даже в грохоте машин, оба отлично слышим настойчивую мелодию ее телефона.

— Я поймаю тебе такси, Кошка.

Свободная машина торчит практически у нас перед носом.

Не могу понять, что происходит. Мне то хочется послать Эвелину куда подальше, чтобы не раздражала своим холодным лицом и голодными глазами, то растянуть время, как жвачку, чтобы минуты превратились в часы. Меня раздражает ее молчаливость, но еще больше раздражает, когда Эвелина начинает говорить. И мне хочется отправить ее домой и больше никогда не видеть, но стоит ей нырнуть в салон такси, как руки ломит от желания выволочь Кошку наружу и сказать, что к мужу она может вернуться и на час позже.

Но я просто захлопываю дверцу и быстро сую руки в карманы пальто, чтобы не сделать какую-нибудь херню.

— Я удалила твой телефон, Руслан! — стараясь перекричать звук мотора, кричит Эвелина.

И я вижу еще одну маску, которая опадает с ее лица, обнажая для меня еще одну неизведанную эмоцию Ничейной кошки — панику.

‌«Я твой тоже», — одними губами отвечаю ей, потому что такси уже стартует и слишком резво сливается с потоком машин. Бессмысленно выкрикивать цифры, половину которых она все равно не услышит.

Глава 19. Плейбой

Я брожу по городу до глубокой ночи: просто слоняюсь без дела, почти не глядя по сторонам, хоть промерз уже до самого скелета. Амстердам, в котором мне было почти классно предыдущие два дня, превращается в безжизненные каменные джунгли, где я не то хищник, не то жертва. Пару раз наталкиваюсь на откровенные взгляды девчонок, которые курят около ночных клубов, пару раз так же на меня косятся «мальчики» известной ориентации.

Пресно. Пусто. Глухо.

Даже хочется послать в жопу принципы и пойти в пресловутый легальный наркоманский бар, чтобы утопить серость в конопляном дыму.

Но я возвращаюсь в гостиницу и просто заваливаюсь спать.

А на следующий день просыпаюсь с мыслью о том, что хочу ее увидеть. Хочу повести еще в какой-то дурацкий музей или на рынок тюльпанов, или просто бродить по белому от снега городу, и смотреть, как снежинки липнут к ее ресницам.

Что бы я делал, если бы хотел увидеть человека, чей номер так тупо просрал?

Есть только одна теория, и проверить ее можно только на практике.

В то же время, на том же мосту, Эвелина ждет меня в белой лохматой шубке, джинсах, удобных высоких сапогах. И, блядь, у нее варежки. Простые бело-красные варежки с вышитыми оленями в шарфах. Я не знаю, сколько она тут стоит, но явно пришла намного раньше меня, потому что дрожит и не может улыбнуться закоченевшими губами.

Я хочу ее поцеловать, а потом трахнуть, а потом еще раз поцеловать, и еще раз, и еще, и еще, пока не пойму, что пресытился.

И даже протягиваю руку, чтобы поймать ее щеку в свою ладонь и отрезать нам обоим пути к отступлению, но случайно цепляю рукавом капюшон и мех сползает на сторону, обнажая порез на «яблочке» щеки. Больше похоже на царапину, но какой-то уж слишком длинный и ровный, как будто нарочно вспороли кожу стеклом. Эвелина не сразу понимает, почему я хмурюсь, так что успеваю рассмотреть еще пару мелких царапин ниже: на виске, около носа и справа над верхней губой.

— Что это за хуйня? — спрашиваю я, и вместо поглаживания щеки, жестко сжимаю ее подбородок большим и указательным пальцами.

Эвелина дергает головой, хочет освободиться, но я перехватываю ее руку за секунду до того, как кулак должен бы ударить мне в плечо.

— Поцеловалась с газонокосилкой? — «подсказываю» с черной иронией.

Она стекленеет. Просто вдруг подбирается, словно эпизод с падением стакана отматывают в обратную сторону, и вода стекает обратно вопреки всем законам физики. И хоть тряси Эвелину, хоть ори, хоть убей — не проронит ни звука.

На синяк это не похоже: я же бывший спортсмен и по роже получал часто, так что в состоянии отличить последствия удара от того, что вижу перед глазами.

— Руслан, мне больно.

Снова без эмоций, снова глядя через меня, как через пустое место.

Разжимаю руки и даю ей немного пространства, чтобы не чувствовала себя кроликом в силках. Через несколько минут Кошка приходит в себя, но все равно отворачивается, как только взгляд становится осмысленным.

— Только не пизди мне про несчастный случай, — на всякий случай предупреждаю ее реплику, когда Эвелина вздыхает с явным намерением заговорить. — Муж погладил Кошку против шерсти?

Она швыряет в меня злой взгляд.

Значит, угадал.

— Я не хочу от него детей, — не оборачиваясь, говорит Эвелина. Хорошо, что не пытается врать, а то бы я просто послал ее и свалил, на этот раз с концами. — А он хочет. И у нас разногласия на почве совместного продолжения человеческой популяции. — Эвелина грустно смеется над собственной метафорой. Стряхивает с себя капюшон, теперь добровольно подставляя лицо под мой пытливый взгляд. Есть еще пара порезов около уха, и все они только с одной стороны. — Он выпил. Вспылил. Бросил стакан. Стекло имеет свойство биться, а осколки — резать. Вот такое закулисье жизни Кошелька и Банковского счета.

* * *

Я чувствую себя слепым котенком-мутантом, у которого глаза прорезались только на двадцать седьмом году жизни. Потому что я смотрю в лицо Кошки и не вижу там ни жалости к себе, ни потуг заставить меня жалеть ее. Там только скупое принятие ситуации пополам с явным намерением сопротивляться. Возможно, вчера между ней и ее придурком произошло что-то тяжелое, но вряд ли она проронила хоть одну слезу и вряд ли хочет, чтобы я тянулся к ней с ненужными соплями и поглаживаниями по головке. Она просто рассказала все, что мне нужно знать и все, что можно было рассказать, не позволяя моему любопытству сунуться дальше порога. Если бы я не был так ошарашен увиденным, то чувствовал бы себя любопытным Карлом, которого очень технично щелкнули по носу.

Но я просто в ступоре.

Руки сами тянутся за новой сигаретой, пока Эвелина снова отворачивается к воде и как будто совсем не чувствует резких порывов ветра, которые треплют ее платиновые волосы. Если немного дофантазировать, то сейчас она почему-то больше всего похожа на Медузу с серпентарием на голове, и я только что получил свою дозу превращающего в камень взгляда.

— Что ты собираешься с этим делать? — решаюсь спросить, только когда от сигареты остается куцый окурок.

— С чем — с этим? — уточняет она.

— Ты же золотая девочка, зачем терпеть? — Не знаю, как еще донести мысль, что ей просто надо валить на все четыре стороны, и при этом не получить еще один щелчок, и не лезть в дебри, в которых все равно ничего не смыслю.

— Руслан, не надо, — немного раздраженно огрызается она. — Ты ничего не знаешь о моей жизни.

В самом деле — не знаю.

И не хочу узнавать.

Но.

— Разве женщина не должна хотеть детей от человека, с которым связалась до состояния «брак до крышки гроба»?

Получается слишком едко, но это только потому, что мне в самом деле, с какого хера, не все равно. Кто она такая? Призрак, который пару раз без приглашения вваливался в мою жизнь и исчезал до того, как я успевал совершить обряд изгнания. Это как незавершенный гештальт или секс без оргазма, или любимый десерт, последнюю порцию которого уводят у меня из-под носа. Дно, блин, чертовой бутылки, которую нужно выжрать из горла, чтобы успокоиться. И чем больше я узнаю Снежную королеву, тем больше мне кажется, что она так и останется призраком, который будет иметь мне мозги до тех пор, пока я не окроплю ее святой водой.

— Я не знаю, что должна хотеть женщина, — признается Эвелина, пока я пристраиваюсь рядом и мы просто смотрим в одну точку с одного и того же ракурса. — Но я не племенная кобыла, чтобы рожать маленьких Шаповаловых.

Резонно.

— Так уходи от него, Кошка. — Зачем я только что это сказал? Зачем подвел разговор к пропасти, в которую она столкнет его своим «нет»?

Эвелина поворачивается ко мне и на миг кажется, что сейчас я точно получу по роже. Кто я такой, чтобы учить бриллиантовую девочку как строить личную жизнь? Может быть, ей нравится унижение? Может быть, она слишком сильно его любит, чтобы порвать одним махом?

— Ты учишь меня уходить? — Она намеренно и прицельно бьет в самое больное место. Сильно и беспощадно, и я чувствую себя Смаугом, которого прикончили одной-единственной стрелой[1]. — Ты?

— Эвелина, просто заткнись, — предлагаю я, потому что есть темы для разговоров, есть неприятные темы для разговоров, а есть сраное нерушимое табу и это — моя «работа». — Даже не начинай.

— Почему? Ну давай, скажи, как надо уходить от того, что противно?

Она правда ждет, что я покаюсь, морально бухнусь на колени и буду рыдать горючими слезами о своей пропащей жизни?

— Кто тебе сказал, что мне противно? — отвечаю вопросом на вопрос, и ее реакция лучше тысячи слов говорит, что Эвелина была готова услышать все, что угодно, но только не это. — Кошка, не разочаровывай меня, или уже, наконец, снимай розовые очки. И если ты опять собираешься назвать меня придурком, — предугадываю ее реплику за приоткрытыми губами, — то я уже понял и принял.

Эвелина плотно накидывает капюшон и хоть ее лицо до сих пор передо мной, она умело маскирует эмоции в глубине его тени.

И у нас как-то резко заканчиваются темы для разговоров, и меня почти мутит от разноцветных домов на набережных над каналами, и от снега, и от мороза. И от того, что для нас совсем ничего нельзя сделать. Потому что я могу дать ей только секс, а она мне — отменную еблю мозгов, а я точно не готов переключаться на такие отношения.