Распутин. Вера, власть и закат Романовых

«Дмитрий был необычайно хорош собой: высок, элегантен, породист, с большими, задумчивыми глазами. Он походил на старинные портреты предков. Но весь из контрастов. Романтик и мистик, глубок и обстоятелен. И в то же время весел и готов на любое озорство. За обаяние всеми любим, но слаб характером и подвержен влияниям. Я был немного старше и имел в его глазах некоторый авторитет. Он слышал о моей “скандальной жизни” и видел во мне фигуру интересную и загадочную. Мне он верил и мнению моему очень доверял, поэтому делился со мной и мыслями, и наблюдениями».

Из тридцати семи страниц, которые в мемуарах Феликс посвятил своим предкам, только две посвящены родственникам по отцовской линии. Феликс был очень далек от отца и безумно близок с матерью. Она была истинной любовью его жизни, а после смерти Николая в Феликсе сосредоточился для нее смысл жизни. Как и императрица Александра, Зинаида страдала от нервных приступов, которые, хотя и не имели физических последствий, страшно ее мучили. И успокоить ее в такие моменты мог только любимый сын13. Великая княгиня Ольга Александровна говорила: «Она была трагической матерью – она слишком избаловала своих детей»14. В возрасте двадцати девяти лет Феликс все еще писал матери, чтобы она перестала относиться к нему как к ребенку: «Послушайте, я уже не маленький ребенок, который боится, что его накажут. Не забывайте, что мне почти 30, что я женат и что у нас есть собственная личная жизнь»15.

Зинаида хотела контролировать все. Она решила, когда и на ком сыну следует жениться. Феликс же согласился со всем энтузиазмом, на какой был способен. Его невеста Ирина Александровна была дочерью великого князя Александра Михайловича (Сандро) и великой княгини Ксении Александровны, что делало ее внучкой Александра II и племянницей Николая II. Она была на восемь лет младше Феликса, и ее считали красавицей. Единственным претендентом на ее руку был друг Феликса, Дмитрий, но в конце концов она предпочла Феликса. Они поженились 9 февраля 1904 года в Аничковом дворце. К алтарю Ирину вел царь. Медовый месяц они провели во Франции, Египте и Святой Земле. Иерусалим Феликсу не понравился. Грязь и «ужасная вонь» бедноты внушали ему отвращение, а аудиенция у патриарха показалась «долгой и скучной»16.

Юсуповы были настроены резко против Распутина. Отцу Феликса было невыносимо даже слышать его имя. Зинаида сообщила императрице о его плохом отношении к Распутину, и это навсегда испортило их отношения17. Отношение Феликса к Распутину формировалось под влиянием родителей и Эллы, поэтому остается только удивляться, почему он захотел с ним познакомиться. Женщиной, которая свела их вместе, стала близкая подруга, Муня Головина.

Головина была давно знакома с Феликсом и его братом. Она втайне была влюблена в Юсупова-старшего, но смерть разрушила ее планы. В мемуарах Головина пишет, как они втроем всегда были готовы к чему-то новому. В конце 1907 года пасмурным днем они отправились к таинственному новому магу-оккультисту по фамилии Чинский. Замаскировавшись так, что их нельзя было узнать, они пришли в его маленький кабинет и попросили Чинского предсказать их судьбы. Он сказал, что они стоят на грани огромной катастрофы, но смогут избежать ее, если вернутся и позволят ему (за плату) обучить их оккультизму. Николай был очарован Чинским, и они продолжили визиты. Они рассказывали Чинскому о своей жизни, страстях, желаниях и страхах и позволяли ему давать им советы.

Муня глубоко горевала после смерти Николая. Она попросила мать, Любовь Головину, отвезти ее в Италию, чтобы немного развеяться. Когда она вернулась в Москву, Феликс встречал ее на автомобиле и отвез в Архангельское, где Муня смогла помолиться над могилой Николая. Увлечение оккультизмом и мистикой у Муни сохранилось, она искала ответ на вопрос, за что ей посланы такие страдания. Позже она писала, что сумела значительно повысить свои ментальные способности: задавая себе вопросы, а затем концентрируя всю мысленную энергию на ответах, она тренировалась в искусстве «автоматического письма» – слова сами собой появлялись на странице, хотя ручку никто не держал. И все же Муня была не удовлетворена своей жизнью, полной боли и смятения. Она начала подумывать о том, чтобы уйти в монастырь Эллы.

И вот в этот момент от своей кузины Александры (Саны) Танеевой, сестры Анны Вырубовой, она услышала о таинственном святом страннике, который пришел в Петербург и сумел завоевать доверие императора и императрицы. Муня попросила Сану познакомить ее с этим человеком. Распутин увлек ее с первого взгляда. Она почувствовала, что он «полон тайны и тяги к нездешнему». В комнате было много народа, и Муня не смогла поговорить с Распутиным, но он возложил руку ей на голову и сказал, что она – одна из избранных и он хочет встретиться с ней снова. Муня пришла в смятение. Ей нужен был совет, идти или не идти в монастырь, и она молилась, чтобы Бог направил ее по верному пути. Молитвы были услышаны – Муня познакомилась с Распутиным. В следующий раз она увидела его в окружении поклонников в Казанском соборе. Муня подошла и заговорила с ним, они вместе покинули собор и отправились в дом Головиных, где Распутин познакомился с ее матерью и обсудил с ней проблемы дочери. «Для меня это было дверью в новый мир, – вспоминала Муня, – я нашла своего духовного наставника в лице этого сибирского крестьянина, который уже в начале нашей первой беседы поразил меня своей прозорливостью. Повелительный взгляд его серых глаз по своей силе равнялся той внутренней воле, которая совершенно разоблачала человека перед ним. То был для меня великий день».

Распутин заставил Муню пообещать, что она перестанет бывать на спиритических сеансах и заниматься автоматическим письмом под влиянием духов. Он сказал, что те сущности, которых они принимают за духов, на самом деле демоны, заставляющие людей думать, что они общаются с душами дорогих умерших. Лишь немногим чистым душам, свободным от мирских грехов, удается вступить в контакт с настоящими духами. Распутин сказал, что даже попытки такого контакта – это уже грех. Относительно желания Муни уйти в монастырь Распутин сказал так: «Обеты Господу не всегда в монастырях, […] они в каждодневном исполнении своего долга, в радости жизни, в том, чтобы любить, славить Бога, в счастье чувствовать Его присутствие и сокровенную суть этого, в том, чтобы сердце всегда было открыто на всякое доброе дело, на ласковое слово для каждого». С этого дня Муня и Любовь стали преданными поклонницами Распутина до конца своих дней.

Муня написала мемуары значительно позже, и тогда она включила в них и другие слова, сказанные Распутиным в тот день: «Она причинит мне большее зло, чем все остальные, ибо она будет причиной неизбежного события»18. Событием этим, несомненно, было его убийство. Впрочем, маловероятно, чтобы Распутин произнес такие слова в тот день. То, о чем пишет Муня, вовсе не пророчество, но проявление ее чувства вины за то, что она познакомила Юсупова с Распутиным.

Распутин исцелил Муню от ее экзистенциальной боли, и ей страшно захотелось познакомить его с Феликсом, чтобы избавить своего друга от страданий после утраты брата. После убийства Распутина Феликс на следствии заявил: «Распутин интересовал меня как человек, известный всем и обладающий огромными гипнотическими силами». Он ничего не сказал о своих переживаниях, связанных со смертью брата (некоторые подозревали, что он косвенным образом был в ней виновен), говорил только о каких-то непонятных «болезнях». По настоянию Муни он согласился познакомиться с Распутиным19. Где и когда состоялось это знакомство, неясно. Феликс не раз утверждал, что познакомился с Распутиным в петербургском доме Головиных, но каждый раз называл разное время – от Рождества 1909 года до 1911 года. 1911 год называет и Муня в своих показаниях полиции после убийства Распутина20. В мемуарах Феликс писал: «С первого взгляда что-то мне не понравилось в нем, даже и оттолкнуло». Это вполне вероятно. Аристократ Феликс рассчитывал на полную покорность со стороны простого мужика, но подобное поведение было чуждо характеру Распутина. В первых же строках о Распутине Юсупов лжет: он пишет, что заметил на лбу, у самых волос шрам, «след… его сибирских разбоев». Распутин, по словам Юсупова, «вид… имел простого крестьянина», лицо «грубое», глаза «бегающие, водянисто-серые», «лицо лукаво и похотливо, как у сатира». В описании Юсупова Распутин предстает, скорее, животным, чем человеком21.

После убийства Распутина Муня сообщила полиции, что после первого знакомства Юсупов и Распутин в течение нескольких лет встречались в ее доме дважды в год. Сам Юсупов навещал Распутина лишь несколько раз, и всегда вместе с Муней22. Они, как и советовал им Распутин, пользовались черным ходом, чтобы не попасть на глаза агентам охранки. Юсупов одевался так, чтобы не привлекать внимания. Матрена Распутина подтверждает ту секретность, которой были окутаны визиты Юсупова к ее отцу. Она находила его «грациозным и элегантным, со слегка аффектированными манерами», но никогда не думала, что он способен на убийство23.

Поскольку мы не можем считать воспоминания Юсупова достоверными (более подробно об этом мы поговорим позже), лучшим источником информации о его отношениях с Распутиным являются письма Муни. Совершенно ясно, что Муня не только познакомила их, но и, будучи ученицей Распутина, пыталась открыть Феликсу глаза на истинную природу этого человека, чтобы он не верил распространяемым о нем в обществе сплетням. 2 сентября 1910 года она писала:[12]

«Милый Феликс Феликсович!

Пишу вам, чтобы просить вас никому не показывать тот листок бумаги, который я вам передала у Али [Александра Александровна Пистолькорс, сестра Анны Вырубовой]. Ваш новый знакомый [Г. Е. Распутин] был сегодня у нас и просил об этом, да и я нахожу, чем меньше будет разговоров о нем – тем лучше. Я бы очень хотела знать ваше мнение о нем, думаю, что вы не могли вынести особенно хорошего впечатления, для этого надо иметь совсем особенное настроение, и тогда привыкаешь иначе относиться к его словам, которые всегда подразумевают что-нибудь духовное. А не относятся к нашей обыденной жизни.

Если вы это поняли, то я страшно рада, что вы его видели, и верю в то, что это вам было хорошо для вашей жизни, только не браните его, а если он вам неприятен – постарайтесь забыть».

В начале сентября 1910 года, когда Юсупов собирался вернуться в Оксфорд, где учился с прошлого года, Муня написала ему из своего загородного дома:

«Приехав домой, я обнаружила ваше письмо, отправленное мне из Петербурга. Прочитав то, что вы пишете о нашем друге, я вспомнила, что он написал несколько слов на обороте вашей фотографии, которая лежала среди ряда других, показанных мною. На некоторых он сделал надписи. Вам он написал нечто очень милое, и у меня даже нет права так долго хранить то, что принадлежит вам. […] Я не в должном настроении для молитвы без нашего друга – в его присутствии я молюсь так радостно, так легко, и мне печально, что его нет здесь, что мы не встретились и не помолились вместе хотя бы раз. Мне не с кем поделиться своими мыслями, хотя люди, принимающие участие в этом религиозном событии, были духовно едины»24.

Фотография эта и надпись, сделанная Распутиным, приводятся в мемуарах Юсупова. Феликс стоит на пустой улице. На нем темный костюм с галстуком и соломенная шляпа, в правой руке тросточка, в левой – небольшой черный чемодан. Он выглядит, как и следует богатому, элегантному и уверенному в себе молодому аристократу. На обороте Распутин своим обычным неразборчивым почерком написал: «Благословляю живи чадо не в заблужденье, а в наслажденье и всем на радось. Григорий»25. Как всегда у Распутина, истинный смысл надписи неясен, но слово «заблуждение» может намекать на сексуальные склонности Юсупова, которые Распутин считал греховными.

Из писем Муни понятно, что Феликс никак не мог понять, что думать о Распутине. В семье он слышал самые худшие слухи, но его старая подруга уверяла, что все это ложь, что Распутин – не такой, как о нем думают люди. Муня любила их обоих, и она твердо вознамерилась сделать так, чтобы они полюбили друг друга. Феликс разрывался. Распутин чувствовал, что Юсупов остерегается его, если не сказать хуже. Муня изо всех сил старалась подружить их. «Наш друг уехал, – писала она из Крыма, – он знает, но ему не нравится, что вы не сказали мне. Я просила его молиться за вас, так что у вас все будет хорошо. И он посоветовал мне сказать вам, что “он бежал от общества, но потом прокрался обратно”. Но я пыталась убедить его и других, что вы – очень, очень добрый и хороший человек, так что докажите это и приезжайте скорее – Ялта совсем недалеко от нас. Господь хранит вас, Мария»26.

Где-то в середине июня 1911 года Муня, находясь в Булонь-сюр-Сен, написала Феликсу в Англию длинное, раздраженное письмо. Ей не нравилось, что он распускает грязные слухи о ней и Распутине.

«Как вы могли сказать столько несправедливого и жестокого! Я несколько раз перечитала ваше письмо, чтобы понять, под чьим влиянием вы его написали. Когда-нибудь, в другое время, я надеюсь, мы подробно обсудим все это, а сейчас я скажу лишь, что вы обвинили меня без оснований – я не сделала ничего плохого. Если вы думаете, что я порчу себе жизнь знакомством с Г. Еф. и уважением к нему как к молитвеннику и истинно верующему человеку – что ж, тем хуже для вас; я не могу изменить мое мнение о знакомом человеке из-за сплетен, переданных из вторых рук, поскольку, если бы я поверила во все то, что говорят люди, то была бы вынуждена разочароваться и в вас! Но я всего лишь хочу всегда верить своему внутреннему чувству, и чувство это говорит мне, что Г. Еф. угоден Богу. Касательно того, что я стала его рабой, это неправда. Все, что я делаю, я делаю сознательно и добровольно. Человеку нужен наставник, чтобы расти духовно, но это означает не порабощение, но признание того, что его духовный опыт выше твоего, при сохранении свободы совершенствоваться самостоятельно и анализировать собственные чувства. Недавно он написал мне и просил сказать вам, чтобы вы не забывали его, когда вам будет нехорошо, вместе с ним думали о нашем Творце, и тогда все будет хорошо! Не грешите против него более, мне не нравится слышать от вас то, что говорили другие […] Я рада, что вы написали мне все, что думаете, но мне больно, что вы думаете именно так. Это не ваши мысли, по крайней мере, не те, что были у вас, когда вы в последний раз навещали меня. Вы сами хотели увидеть его, вы писали об этом и даже говорили, что собирались убедить вашу мать встретиться с ним, но были встревожены той ложью, которая преследует его, – и вдруг такая неожиданная перемена! Из этого я могу решить, что вы вовсе не знаете его.

Какое огромное значение вы придаете обществу! Неужели вы еще не знаете, что сегодня оно вас презирает, завтра превозносит и всегда радо судить любого, сколь бы высоко ни было его положение! Конечно же, более всего огорчает меня отношение вашей матери ко всему произошедшему, это так больно. Тем не менее я спрашиваю себя, сердится ли ваша мать только на то, что вы встретились с Г. Еф., или ей так неприятна ваша дружба со мной (наша добрая дружба)? Мне хотелось бы разобраться в этом, чтобы понять, в чем меня обвиняют и почему вам не позволено видеться и говорить со мной? Может быть, вы никогда не делали того, что могло бы огорчить вашу мать, если бы она об этом узнала? […] Я просто не могу поверить, что вы так легко поступились собственным мнением взрослого человека и не защитили меня, а потом так безжалостно осудили меня. […] Совершенно естественно, что вы любите свою мать более любого другого человека на земле, особенно такую мать, как ваша, но разве это означает, что вы должны совершать что-то грязное, злое, идти против собственной натуры из любви к ней? Я слишком люблю и уважаю вашу мать, чтобы подумать, что она может сознательно оскорбить другого человека, особенно меня, к кому она всегда была так добра, только узнав о моем знакомстве с Г. Еф. […] Я уважаю свою мать, но, если мне кажется, что она ошибается, я со всей силой моей любви стараюсь убедить ее измениться»27.

Муня постоянно старалась убедить Феликса в том, что Распутин – человек хороший и достойный. Ей хотелось примирить мужчин, столь дорогих ее сердцу. После этого письма она вновь написала Феликсу:

«Почему, когда все вокруг занимаются спиритизмом, и в нашей юности мы испробовали все способы напрячь свои нервы, разрушить свое здоровье и душу, никого это не беспокоило, и единственную опасность люди способны увидеть в плохо образованном человеке, который напоминает им о Боге, о духовной жизни в молитве, о чтении религиозных книг, о хождении в церковь и соблюдении постов, об умении никого не ненавидеть и о собраниях для разговоров о Боге и жизни грядущей? Для меня все это настолько чудовищно, что я этого даже не понимаю. И я вечно буду горевать, что пустые сплетни оказывают такое влияние на вас и вы верите им. […]

Благослови вас Господь! Посылаю вам небольшую книжечку, в которую я записала для вас мысли вашего “нового знакомого”, и одно письмо, написанное вам, которое я переписала; я не решилась переписать все остальное. Прочтите его и напишите мне ваше мнение – под этой наивной формой скрываются глубокие мысли и настоящая истина»28.

3 октября 1913 года Муня написала Юсупову из своего номера в ялтинской гостинице «Россия»:

Милый Феликс Феликсович,

Я бы не написала вам ни за что на свете, если бы не наш друг, который хочет, чтобы я переслала вам его письмо, и я просто не могу игнорировать или не подчиниться ему, тем более что вы, возможно, захотите увидеть его и воспользоваться его кратким пребыванием в Ялте? Он вскоре уезжает29.

По первым словам совершенно ясно, что Муня испытывает гнев и боль из-за того, что Феликс после стольких лет так и не сумел понять Распутина так, как поняла его она. Распутин же, похоже, не отказался от идеи завоевать доверие Юсупова. Что же в князе было такого, что продолжало привлекать его? Распутин пользовался доверием не только многих высокопоставленных и богатых людей России, но и самой королевской семьи. Зачем же ему была так необходима дружба Юсупова? На этот вопрос нет ясного ответа, но расположение Распутина по отношению к Юсупову помогает понять, почему он позже принял своего будущего убийцу, когда тот сказал, что изменил свое мнение о нем и вернулся в его жизнь. Муне так и не удалось превратить этих мужчин в настоящих друзей. После 1913 года Феликс несколько раз встречался с Распутиным, но в январе 1915 года порвал с ним все отношения30. Он не встречался с ним до того момента, когда решил, что хочет убить его.

22. Святая земля

Судя по дневникам Николая II, декабрь 1910 и начало января 1911 царская семья провела в Царском Селе. Николаю не пришлось долго ждать новых скандалов, игнорировать которые было невозможно.

Илиодор продолжал ожесточенно критиковать царских чиновников и иерархов церкви. К январю терпение Синода иссякло. Настало время призвать зарвавшегося священника к порядку. 2 февраля Синод решил наказать Илиодора, переведя его из Царицына в заштатный Святодухов монастырь в Новосиле близ Тулы1. Узнав об этом, Илиодор пришел в ужас. Он дважды отправлял телеграммы Распутину в Покровское, умоляя его о помощи: «Сегодня Синод отправил меня в Тулу. Папа [царь] этого еще не подтвердил. Попроси его, дорогой мой друг, не отправлять меня». В тот же день Ольга Лохтина написала Распутину письмо с просьбой помочь Илиодору. Она писала, что, хотя сам царь зол на Илиодора, непокорный монах отказывается уезжать, несмотря ни на что. Даже если каждый кирпич его монастыря будет покрыт его кровью, он не подчинится. Илиодор уже готов был сделать монастырь своей могилой2. По-видимому, Распутин отправил телеграмму царю с просьбой пересмотреть решение Синода, но телеграмма эта не сохранилась. Вырубова просила царя не принимать решения, не выслушав Распутина. Но уговорить Николая никому не удалось, он поддержал решение Синода и 21 января приказал перевести Илиодора в Тулу. Но точно так же, как раньше он не подчинился Синоду, Илиодор теперь отказался подчиняться самому царю. «Герои не сдаются, – заявил он. – Они умирают. Живым я в Тулу не поеду!»3 К концу месяца сведения об этой истории просочились в прессу. 12 февраля в «Русском слове» писали, что Илиодор пытался с помощью Распутина добиться отмены принятого решения4. Через неделю та же газета писала, что Распутин выехал из Сибири, чтобы посетить Илиодора в Царицыне5. В конце месяца газеты писали, что Илиодор и около 10 тысяч его последователей заперлись в монастыре и объявили голодовку.

Николай не понимал, что происходит в Царицыне. Он разрывался между требованиями Синода и советами Распутина, которого поддерживали Александра и Вырубова. В конце концов он решил отправить для расследования собственного человека. Для этой задачи он выбрал своего верного флигель-адъютанта Александра Мандрыку, капитана четвертого лейб-гвардейского полка, человека высочайшей честности и преданности престолу6. Но, по словам Владимира Гурко, товарища министра внутренних дел в правительстве Столыпина, выбор Мандрыки был не столь удачным, как казалось Николаю. Позже Гурко утверждал, что кандидатуру Мандрыки императрице предложил Распутин. Распутин знал, что императрица передаст его слова Николаю, и царь будет считать, что это была его идея. Распутин хотел, чтобы выбрали Мандрыку, поскольку его двоюродная сестра Мария, настоятельница Покровского монастыря в Балашове в Саратовской губернии, была абсолютно предана Гермогену и самому Распутину. По мнению Гурко, она могла повлиять на выводы Мандрыки7.

Мандрыка выехал в Царицын в начале февраля. Он встретился с Илиодором в присутствии помощника начальника полицейского департамента Николая Харламова. Харламов приехал в Царицын еще раньше по приказу Столыпина, чтобы попытаться разрешить этот кризис. При встрече присутствовал также помощник саратовского губернатора Петр Боярский. По словам Илиодора, Мандрыка сказал ему, что приехал передать приказ государя и что ему надлежит немедленно выехать в Новосиль. На это Илиодор ответил, что не верит в то, что таково желание царя. В этом он видел происки «злодея Столыпина». Затем Илиодор сообщил Мандрыке, что не признает никаких приказов об отъезде из Царицына, от кого бы они ни исходили8. Харламову Илиодор представлялся яркой и одаренной личностью. Особенно хорошо он умел работать с толпами. Но в то же время он отмечал его неуравновешенность и возбудимость. Из разговоров с жителями города Харламов понял, что успех последних лет вскружил Илиодору голову и он решил, что теперь может все. Харламов заметил, что он любит хвастаться своей близостью к царской семье и не гнушается любыми вымыслами, чтобы произвести впечатление на людей. Так, он рассказывал, что прошлым летом императрица с дочерью навещали его под видом простых паломниц. Воинственное отношение Илиодора к царским министрам, «еврейским газетчикам» и богатым людям стало, как понял Харламов, результатом изменения политической ситуации после 1905 года. Революция не удалась, революционное движение было подавлено, и Илиодор сознательно решил, что нужно найти новых врагов, чтобы обеспечить себе поддержку масс. Все было проделано с исключительно точным расчетом.

Вернувшись, Мандрыка отправился с докладом к царю. Почти два часа он рассказывал Николаю и Александре об обстановке в Царицыне и об Илиодоре. Он не преминул упомянуть о том, что сторонники непокорного священника пытались повлиять на его мнение. Такие попытки предпринимали Вырубова и кузина Мандрыки, настоятельница Мария. Она не раз пыталась убедить Мандрыку отнестись к Илиодору снисходительно и даже приезжала в столицу, когда Мандрыка отправился в Царицын. Не умолчал Мандрыка и о роли Распутина в попытках заставить его изменить мнение. Он зашел настолько далеко, что заявил императору: «Простите, ваше величество, за столь резкие слова, но он – большой мошенник». На это царь не ответил. Мандрыка настолько перепугался собственной смелости, что разрыдался. Впрочем, ни Николай, ни Александра не оскорбились, и царь поблагодарил адъютанта за честность9.

История беседы Мандрыки с царской четой со временем обросла фантастическими подробностями и стала частью легенды о Распутине. Михаил Родзянко, к примеру, приукрасил эту историю фантазиями о том, что в Царицыне Мандрыке стали известны подробности хлыстовства Распутина. Но, во‑первых, Мандрыка ничего такого не узнал. Во-вторых, нет никаких доказательств того, что он говорил об этом царю10. Гурко утверждал, что Мандрыка не просто разрыдался, но находился на грани нервного срыва – с такой страстной ненавистью он рассказывал Николаю и Александре о Распутине и о диких оргиях, которые тот устраивал с молодыми монахинями во время пребывания Мандрыки в Царицыне. Гурко также утверждал, что настоятельница получила аудиенцию у императрицы благодаря Распутину и Вырубовой и сделала все возможное, чтобы ослабить степень доверия к докладу ее брата11.

В конце концов Гермогену удалось уговорить Илиодора отправиться в Тулу, куда он и прибыл 25 февраля12.

Как пишет Родзянко, в разгар всей этой суеты Столыпин решил, что настало время еще раз обсудить с царем проблему Распутина. Он надеялся убедить императора избавиться от этого человека. Он собрал все материалы по Распутину и представил их императору. Царь спокойно выслушал своего премьер-министра и предложил ему встретиться с Распутиным и самому понять, что это за человек. Столыпин встретился с Распутиным и сообщил ему о наличии документов, подтверждающих его связь с хлыстами. Потом он предложил выход: Распутин может немедленно покинуть Петербург, вернуться на родину и никогда больше не приезжать в столицу. Впрочем, угрозы не подействовали. Распутин уезжать отказался. Столыпин был самым влиятельным человеком в России после царя, но избавиться от мужика ему не удалось. Распутин знал, что не по зубам Столыпину, – пока он пользуется любовью и уважением царственной четы, его не смеет тронуть никто. По крайней мере, так ему тогда казалось. Столыпина предупреждали, что конфликт с Распутиным опасен. Так и оказалось. Угрозами Распутину Столыпин добился только одного – императрица его возненавидела13.

Если конфронтация Столыпина с Распутиным, которая описана практически в каждой биографической книге, действительно имела место, то это могло произойти только в первые дни февраля, когда Распутин вернулся в столицу. Скорее всего, с весны 1910 года (и тогдашних скандалов в прессе) он не виделся с Николаем и Александрой. Впервые он посетил их после ужина вечером 25 февраля – в тот самый день, когда Илиодор с Гермогеном прибыли в Тулу. Царственная чета долго беседовала с Распутиным14. Николай и Александра были рады видеть его после долгой разлуки. Распутин подарил Александре чистый блокнот, в котором она могла записывать его слова. На первой странице он написал: «Здесь мой покой славы источник во свете свет подарок моей сердечной Маме». На следующей странице Александра начала записывать слова своего друга: «Трудная моя минута, дни мои скорби! Более скорби нет, когда своя своих не познаша»15. На следующий день Распутин уехал. Расстроенная Александра написала дочери Марии о том, что она «очень грустила, что наш дорогой Друг уезжает – но, пока его не будет, мы должны стараться жить так, как он желал бы. И тогда мы почувствуем, что он с нами в наших молитвах и мыслях»16.

Распутин отправился в самое большое путешествие своей жизни – в паломничество в Святую землю. Почему он решил поехать, нам неизвестно. Есть предположение, что враги Распутина застали его в квартире финской балерины Лизы Танзин, напоили его и сделали фотографии, на которых он был запечатлен обнаженным в окружении проституток. Когда эти снимки увидел царь, он приказал Распутину уехать, пока скандал не уляжется17. Гурко утверждал, что Распутину было приказано покинуть столицу в связи с докладом Мандрыки18. Муня Головина в мемуарах пишет, что решение уехать возникло после того, как любимая поклонница Распутина Елена Тимофеева по настоянию Феофана исчезла, не оставив даже записки. Головина пишет, что Распутин был очень огорчен этим происшествием. Его вызвали во дворец для встречи с их величествами. Они отнеслись к Распутину с прежней любовью, но потом сообщили ему, что удовлетворили желание министров, и теперь ради своего и их блага ему следует совершить паломничество в Святую землю – и отправиться немедленно. Распутин не спорил. Нет никаких сомнений в том, что основной причиной поездки стали проблемы прошлого года. Николай и Александра, по-видимому, прислушались к советам министров и решили на время отослать Распутина – или, по крайней мере, не стали возражать. Отсутствие Распутина положило бы конец разнообразным скандалам. Посещение святых земель, где жил и умер Христос, окончательно убедило бы всех в святости Распутина. Перед отъездом из Петербурга Распутин встретился с несколькими своими последователями. «Министры отправляют меня на гору Афон и в Иерусалим, – сказал он им. – Они считают, что небольшая поездка пойдет мне на пользу»19.

В те времена русские часто совершали паломничество в Святую землю. Каждый год с помощью Императорского православного палестинского общества около двух тысяч русских отправлялись в Иерусалим. Общество могло разместить в Иерусалиме семь тысяч паломников и еще тысячу в Назарете. Распутин отправился в путь в 1911 году, и в то время в Иерусалиме находилось более девяти тысяч русских паломников; более четырех тысяч остались на Пасху20. Распутин отсутствовал в России больше трех месяцев. Путешествие, по-видимому, оплатил царь, поэтому Распутин пользовался относительным комфортом – он ехал поездом, а не шел пешком, как большинство русских паломников. Эта поездка произвела на Распутина глубокое впечатление. Он часто писал Николаю и Александре, а также Анне Вырубовой. Позже его путевые заметки были опубликованы в небольшой брошюре «Мои мысли и размышления», которая была издана на средства Александры. Эта книжка никогда не продавалась, Распутин дарил ее своим почитателям21.

26 февраля Распутин выехал из Петербурга в Киев, колыбель русского православия. В Киев он приехал 3 марта и посетил великолепную Киево-Печерскую лавру. Оттуда он направился в древний Почаевский монастырь на западе Украины, где молился перед знаменитой иконой Богоматери. Далее он поехал на юг, в Одессу. Здесь Распутин присоединился к шестистам другим русским паломникам и пароходом прибыл в Константинополь22. Распутин впервые был на море, и оно произвело на него глубокое впечатление.

«Что могу сказать о своей тишине? Как только отправился из Одессы по Черному морю – тишина на море и душа с морем ликует и спит тишиной, видно блистают маленькие валочки, как златница, и нечего более искать. […]

Без всякого усилия утешает море. Когда утром встанешь, и волны говорят, и плещут, и радуют. И солнце на море блистает, словно тихо, тихо поднимается, и в то время душа человека забывает все человечество и смотрит на блеск солнца, и радость у человека возгорается, и в душе ощущается книга жизни, неописуемая красота! Море пробуждает от сна сует, очень много думается, само по себе, безо всякого усилия. […]

О, какая становится тишина… Нет даже звука птицы, и от раздумья человек начинает ходить по палубе, невольно вспоминает детство и всю суету и сравнивает ту свою тишину с суетным миром и тихо беседует с собой и желает с кем-нибудь отвести душу (скуку), нагнанную на него от его врагов… […]

Виднеются берега и блистают деревца, как не порадоваться? […] смотрим на природу Божию и хвалим Господа за Его Создание и красоту природы, которую не описать человеческим умом и философией».

Возможно, это было и прекрасно, но на море Распутина одолела морская болезнь.

Паломники высадились в Константинополе, чтобы осмотреть Айя-Софию. Распутин был тронут: «Что могу сказать своим маленьким человеческим умом про великий чудный Софийский собор, первый во всем свете? Как облако на горе, так и Софийский собор, первый во всем свете Как облако на горе, так и Софийский храм». Хотя ему было больно видеть святой храм в руках «нечестивых турок», он во всем винил христиан, поскольку за их гордости Господь отобрал храм у них и отдал иноверцам, которые «кощунствовали» над его святыней. И все же Распутин писал: «Обождем, Господь смилуется и вернет ее с похвалой, почувствуем и покаемся».

Из Константинополя паломники отплыли в Эгейское море и пошли вдоль турецкого побережья мимо Метелены, Смирны и Эфеса, островов Хиос и Патмос – в I веке таким путем шел святой Павел. Распутин ощущал свое родство с древней церковью. Он был потрясен верой, силой и страданиями первых христиан: «Боже, сколько апостолы по этим берегам зажгли веры! Без конца сделали любителей Христа, и за это повсюду мученики и по эту и по ту сторону Средиземного моря».

Но после времен апостолов все пришло в упадок: «Греки со своей философией возгордились. Господь прогневался и передал туркам все труды апостолов». Греческие епископы были грамотными и соблюдали обряды, но, по мнению Распутина, им не хватало духовной сущности веры. Епископы сосредоточились на внешнем – им нужны были золотые кресты, а не «худые рясы». И Распутин вынужден был признать, что и России эта проблема не чужда. Он писал: «В храме духа нет, а буквы много – храм пуст». Многие епископы обленились и боятся простых монахов, в которых горит истинная «искра Божия».

Продвигаясь на юг, паломники миновали Родос («Чего там нет в Родосе?»), Бейрут и высадились в древнем порту Яффа. Оттуда они по суше направились в Иерусалим. Эмоциональность момента оказалась почти невыносимой для Распутина. Он разрыдался:

«Окончил путешествие, прибыл в святой град Иерусалим переднею дорогою.

[…] Впечатление радости я не могу здесь описать, чернила бессильны – невозможно, да и слезы у всякого поклонника с радостью протекут.

[…] Господь здесь страдал. О, как видишь Матерь Божию у Креста. Все это живо себе представляешь, и как за нас так пришлось Ему в Аттике поскорбеть. […]

Что реку о такой минуте, когда подходил ко Гробу Христа!

Так я чувствовал, что Гроб – гроб любви и такое чувство в себе имел, что всех готов обласкать, и такая любовь к людям, что все люди кажутся святыми, потому что любовь не видит за людьми никаких недостатков. Тут у гроба видишь духовным сердцем всех людей своих любящих, и они дома чувствуют себя отрадно. […]

О, какое впечатление производит Голгофа! […] Как взглянешь на место, где Матерь Божия стояла, поневоле слезы потекут, и видишь перед собой, как все это было.

Боже, какое деяние совершилось: и сняли тело, и положили вниз. Какая тут грусть и какой плач, на месте, где тело лежало! Боже, Боже, за что это? Боже, не будем более грешить, спаси нас Своим страданием!»23

Такова была сила Святой земли, что Распутин чувствовал, словно царская семья здесь, с ним:

«Золотые мои малютки, достиг град свят слово повели по святым местам, чего я здесь напишу о всей церемонии, умели ноги, я расскажу, приеду, вы – истинныя мои боголюбивыя, вы, хотя без вас умыванье ног, Господи, гроб – это такая радость, и вы со мной стояли, Аннушка, ты была, и Мама, и Папа, и все были мои, кабы боле захотелось стать близко друг ко другу и хоть перстиком задеть, потому тут любовь более, Мама, поймите, Аннушка, тут стыда нет, целую, мои, мои все, все, все мои»24.

Он побывал в Гефсимании («когда видишь то место, где Спаситель стоял, и знаешь, что в Гефсиманском саду слезы Божии текли реками, то боязно ступить на землю, всякий камышек свят – описать этого невозможно»), на реке Иордан, в Иерихоне и Вифлееме. Мысли Распутина были устремлены не только к Христу. «Еврейки здесь особенно красивы», – писал он своим друзьям в Петербург25. 10 апреля православные христиане праздновали Пасху в Святой земле. И это стало для Распутина особо трогательным событием, хотя и не без разочарований. Он был потрясен тем, что не все замирают в почтении перед святыми местами, как он сам. Ему противно было смотреть на множество торговцев религиозными предметами, на женщин в дешевых побрякушках, которые гонялись за ним и другими паломниками. Монахини продавали вино в самых святых местах, и, поскольку вино стоило дешево, все пили его. И это убедило Распутина в том, что дьявол повсюду. Устоять перед искушением было невозможно. Распутин честно описывал то, что видел вокруг. Он не преувеличивал – повсюду было пьянство, распутство, драки и всякие безобразия. Вот что ожидало паломников в Святой земле в те годы26.

Распутин был разочарован духовной пустотой греческих церквей. И столь же разочаровало его увиденное во время католической мессы. «Что же сказать про их Пасху? У нас все, даже неправославные радуются, в лицах играет свет […], а у них в основном самом храме никакой отрады нет, точно кто умер, и нет оживления: выходят, а видно, что нет у них в душе Пасхи […] Ой, мы счастливые, православные! Никакую веру нельзя сравнить с православной».

Из паломничества Распутин извлек важные уроки. В паломничестве он понял, как населить веру среди народа России и упрочить почтение к трону, особенно среди бедноты. Он советовал правительству поддерживать программу паломничества в Святую землю. Он считал, что, возвращаясь в родные деревни, паломники, полные новой духовной силы, обретут новую веру в свою родину и царя-батюшку. Они станут послами православия и монархии. А для этого, как считал Распутин, трудности для православных паломников следует устранить. Цену путешествия необходимо снизить, миссии должны перестать брать с паломников деньги за горячую воду, жилье и стол, их не следует возить сотнями, «как скот, в трюмах»27. Богатые паломники путешествовали в комфорте, бедные страдали. И Распутину это казалось неправильным.

Вечером 17 июня вернувшийся в Петербург Распутин посетил Николая и Александру в Александровском дворце. Они были счастливы видеть его после стольких месяцев28. С собой он привез подарки: для Алексея мяч, гребешок, волчок и небольшую коробку красок. Мальчик был в восторге29. Не только царская семья была рада возвращению Распутина. София Буксгевден замечала, что после возвращения количество поклонников Распутина значительно возросло, Все хотели узнать о его путешествии30. Для многих сам факт паломничества доказывал глубину и искренность его веры и усиливал окутывающую его духовную ауру. Если царские министры хотели отправить Распутина в паломничество, чтобы ослабить его влияние, то они просчитались.

23. Распутин по собственным словам

Хотя многие считают Распутина неграмотным, это не так. Хотя он никогда не учился в школе, он умел читать и писать. За годы странничества он выучил значительную часть Священного Писания. Писал он плохо, это верно. О грамматике вообще не имел представления. Предложения его обрывались, глаголы не согласовывались, правила склонения отсутствовали, знаков пунктуации не было вовсе. Орфография его была отвратительна. Возможно, поэтому прежние биографы вообще не обращали внимания на его письма и записки, считая их бессвязными каракулями полуграмотного крестьянина.

Журналисты тоже придерживались того же мнения. Комментатор из «Биржевых ведомостей» заявлял, что писания Распутина не вызывают «особого интереса, не отличаются особой глубиной и оригинальностью». Газета задавалась вопросом, почему анонимные редакторы Распутина не замечают, «что “король-то голый”, и по-прежнему предлагают нам восхищаться призрачным “новым платьем короля”»1. В 1911 году в газете «Вечернее время» писали, что Распутин сформировал свое учение в бытность странником, полагая, что создал новую философию, но в действительности всего лишь повторил идеи еретика II века Марциона, который утверждал, что для возвышения духа нужно сначала умертвить плоть любыми доступными средствами2. Да, Распутина действительно нельзя назвать оригинальным или значимым мыслителем, он ничем не обогатил православную теологию. Тем не менее, у него были собственные убеждения относительно веры, общества и современной ему России. И его письма и записки являются самым ярким отражением этих убеждений. Распутин никогда не был проповедником, он крайне редко говорил перед большими собраниями, но ему не было безразлично то, что он должен был сказать. С помощью поклонников и императрицы несколько брошюр с его высказываниями были опубликованы при его жизни3. Ольга Лохтина сообщила Комиссии, что Распутин любил записывать свои мысли в небольшой блокнот, а она затем расшифровывала, корректировала и исправляла грамматику этих записей, не внося иных изменений. В 1911 году эти записи были опубликованы под названием «Благочестивые размышления»4. В 1915 году при поддержке императрицы были опубликованы «Мысли и размышления» Распутина, написанные после поездки в Святую землю.

Александра собирала изречения Распутина в небольшом блокноте, который получила от него в подарок в феврале 1911 года. Этот блокнот был очень дорог императрице. 13 мая 1915 года она писала Николаю: «Дни такие долгие и одинокие. […] Когда у меня болит голова, я записываю изречения нашего Друга, и время идет быстрее». После революции она взяла этот блокнот с собой в ссылку. В нем она находила утешение5. Это непростое чтение, смысл слов Распутина часто невозможно понять – слишком он расплывчат, уклончив, недоступен. Тем не менее определенные темы в них прослеживаются. Распутин постоянно подчеркивает силу и значимость молитвы и веры, призывает творить милостыню, говорит о святости труда и важности милосердия. Он редко говорит о грехе, но буквально одержим дьяволом, называя его бесом. Он считал, что дьявол – это реальная, постоянно присутствующая в мире сила, которой следует сопротивляться постоянно6.

Чаще всего Распутин говорит о любви:

«Любите рай, он от любви, куда дух, там и мы, любите облака, там мы живем.

Любовь – большое страдание, оно не может кушать, не может спать.

Она смешана с грехом пополам.

Все-таки лучше любить.

В любви человек ошибается, но зато страдает и страданием искупает свои ошибки.

Бог, […] научи меня любить, тогда мне и раны в любви нипочем, и страдания будут приятны. Не оставь меня постыло, а дай мне ясно и ярко любить. Знаю, в любви есть страданье и мученье (сам страдал), и я от любви рожденный и от любящих своих – дух мой отдаю в руцы Твои. Не отними от меня любви – страданье любви научит любить близких, и я страдаю и люблю, хотя и ошибаюсь, но, по слову апостола, “любовь покрывает множество грехов”.

Все в любовь, любовь и пуля не возьмет».

Из любви проистекает помощь человеку и в особенности милостыня. Распутин много говорит о милостыне, это основная тема его посланий. В 1910 году великая княгиня Татьяна Николаевна собрала его изречения в своем блокноте под названием «Дивные дела милостыни»:

«А кто подает, тот сам много испытал на себе, что дающая рука не оскудеет, и много получал.

Но бес своим искушением не оставляет и делает всякие наваждения, говорит: сам по миру пойдешь, не подавай, а то представит пьяницей или ленивым, нерадивым, а всего более говорит: оскудеешь сам.

Царствие Божие не даром дается, и кресты разного рода, а милостыня выше всех добрых дел».

Дьявол пытается помешать человеку творить милостыню, поскольку он вечно старается заставить нас предать Бога и избрать неверный путь. «Терпеть очень больно! Именно бес очень опытен, прожил веки и всегда отнимает у человека то, что любит. Многие не выносят, убивают себя, эти люди не подружились с Богом. Дружба с Богом – тяжелые гонения и потеря, что любишь».

Именно дьявол послал Распутину столько врагов. К этой теме он возвращается вновь и вновь:

«Скорби – чертог Божий. И все знатные Божии без скорбей не живут. Они ведут к истинной любви. Поверим в загробную жизнь, узнаем – ад – рай.

Тяжелые переживаю напраслины. Ужас, что пишут, боже! Дай терпения и загради уста врагам! Или дай помощи небесной, то есть приготовь вечную радость Твоего блаженства.

Ах, несчастный бес, восстановил всю Россию, как на разбойника! Бес и все готовят блаженство вечное! Вот всегда бес остается ни с чем. Боже! Храни своих!

Правда всегда и на мучениках и на праведниках, то есть перенесут на своей спине и получат венец»7.

Распутин часто признавал, что и он не до конца освободился от дьявольских соблазнов. Он не раз говорил: «Ведь и меня враг всячески искушает». Враг завидует тем, кто ищет Бога. И каждому, кто ищет путь к Богу, враг посылает боли и страдания: тому, кто низко кланяется, будет послана боль в спине, тому, кто постится, неприятная жажда, тому, кто пытается избежать телесных искушений, будут посланы представители противоположного пола и искусительные мысли. В «Житии опытного странника» Распутин из личного опыта дает совет о том, как сопротивляться подобным искушениям:

«На все нужно бить: молиться немного, но ударять себя, когда никого нет, крепко, правильно и физически, чтобы даже пол дрожал, только стараться, чтобы никто не видел – тогда это все будет здорово, и пройдет, и будешь опытен, и примешь все это с радостью, потому что тебя враг научил, а не искусил – наипаче еще научил любить Бога»8.

Одержимость Распутина страданием, деяниями дьявола, мучениями от рук врагов своих – все это находило отклик в душе Александры. Она воспринимала мир так же, как и он. Совершенно понятно, почему слова Распутина ей нравились и укрепляли связь между ними. Александра считала, что окружена врагами, которые стремятся навредить ей, ее семье и Распутину. Она видела мир в суровом черно-белом цвете, в понятиях греха и добродетели. Годы шли, и Александра все суровее осуждала грешников. Многолетняя горничная Александры, Мадлен Занотти, которая знала императрицу еще в Дармштадте, замечала, что императрице становится все труднее воспринимать чьи-то идеи, которые отличались от ее собственных. Те, кто не разделял ее мнения, быстро исчезали из ее окружения9. Из тех, кто не принадлежал к ее семье, Распутин был единственным, кому удалось соответствовать немыслимо высоким стандартам императрицы.

Сближение императрицы с Распутиным на основании общего чувства мучений от рук врагов не вызывает сомнений. Менее ясно то, не сознательно ли Распутин культивировал атмосферу мученичества ради такого сближения. Высказываемые им чувства, несомненно, искренни и вовсе не фальшивы. Но не усиливал ли он их, чтобы окончательно утвердиться в сердцах Александры и Николая? Ответить на этот вопрос трудно. Несколько раз Распутин обращал свои слова к Александре, и каждый раз он и утешал ее в минуты трудностей и играл на ее тщеславии:

«Вот в настоящее время слышим и видим бедствия на земле, немало претерпевшие со страхом, и величие Божие явилось на нашей императрице, так как слышно о ее милосердии. Эти бедствия пришлось именно кровных ее детей в своей родине России омывать горячими слезами, в то же время попущение именно за наши беззакония и прегрешения, отошел Господь, и явилися ничтожными и посрамленными. Ей коснулось, Матушке императрице нашей, до сердца и душевного состояния.

Тяжки невыносимые душевные раны, и, почувствовав все тяжести, физически заболела и потрясла в себе всю энергию. Крепка в вере и надежде и в благости, надеется и уповает. Не обращается к земным врачам, а труд ее увеличит и душа воскрешает».

И еще:

«Она чувствует Бога не так, как мы, простые, – а когда беседует, то она особенно сливается с Божьей благодатью. Никто так не познал славу, как наша Матушка императрица. И нередко враг старается навести иные слабости. Она именно подвижница, прошла на опыте, очень умело борется, свято и искусно. Так и далее, слышно – всем близким знакомым дает пример и велит понять на опыте и на искусстве. Так в настоящее время дает пример детям, поучает более не в обиде, а указывает блаженство в терпении. Дивные дела творяй, Господи, на всей нашей матушке России. Были времена, страдали, по ихним теперь молитвам закроет Господь, и не будем страдать, и в руки нечестивых не попустит нас Господь во век века, как были помазанники, так и будут в настоящее время. До кончины века твердо уповаем, что благость Божия не отходит от нас. Аминь».

Можно представить, как нравились подобные слова Александре.

Если Александре было трудно мириться с несовершенством окружающих, Распутин прощал легче. Несмотря на все разговоры о мучениях и страданиях, в писаниях Распутина практически ничего не говорится об отмщении. Месть была чужда ему. Все в руках Господних. И вот такое всепрощение императрице было чуждо.

Распутин почти всегда демонстрировал сочувствие к другим. Это чувство естественным образом проистекало из его признания несовершенства человеческой природы. Люди – создания грешные. Все не могут быть истинными христианами и воспринимать красоту Божественной любви и мудрости. «Золото известно, а бриллианты, хотя и ценны, но не всем понятны. Так и духовная жизнь не всем вместима». Легче всего найти Бога смиренным и бедным. Обычный человек несет Бога в душе своей легче, чем богатый и наделенный властью. Такое понимание духовности было оружием Распутина в борьбе с аристократами, интеллектуалами, торговцами и священниками. Распутин много говорил о верховенстве любви, но при этом, когда речь заходила об определенных социальных группах, это чувство из его слов исчезало:

«Какое счастье – воспитание души аристократов. […]

А почему? Потому, во‑первых, не велят с простым человеком разговаривать. А что такое простой человек? Потому что он не умеет заграничные фразы говорить, а говорит просто и сам с природой живет, и она его кормит, и его дух воспитывает в мудрость. […] Вот потому и называется: чем важнее – тем глупее. Почему глупее? А потому, что в простоте является премудрость.

А гордость и надменность разум теряют. Я бы рад не гордиться, да у меня дедушка был возле министра, таким-то родом я рожден, что они за границей жили. Ах, несчастный аристократ! Что они жили, и тебе так надо! Поэтому имения проживают, в потерю разума вдаются. […]

Все-таки сатана умеет аристократов ловить. Да, есть из них, только трудно найти, как говорится, днем с огнем, которые являют себя в простоте, не запрещают своим детям почаще сходить на кухню, чтобы поучиться простоте у потного лица кухарки. У этих людей по воспитанию и по познанию простоты разум – святыня. Святой разум все чувствует, и эти люди – полководцы всего мира»10.

И еще:

«Ах вы, аристократы! Я напился в маленьком трактире за три копейки, а вы за границей в Берлине, разве забыли? […] Проклятые аристократы еще не увидели света! […] Бог видит правду – пускай кости внуков ваших лежат, знай правду и не тронь христианина и православный народ!»

В интервью газете «Петербургский курьер» в июне 1914 года Распутин сказал: «Каждый аристократ объедает простого человека»11. Как пишет Владимир Бонч-Бруевич, Распутин любил говорить: «Для народушка жить нужно, о нем помыслить». Бонч-Бруевич не сомневался в искренности этих слов12.

Весной 1915 года Распутин стал посещать петроградскую студию датской художницы Теодоры Краруп. Она была подругой вдовствующей императрицы, урожденной датчанки, и написала несколько портретов членов царской семьи. Распутин пришел к ней и предложил 300 рублей за собственный портрет (значительно меньше, чем она обычно брала за заказы). Распутин быстро сдружился с Теодорой и стал частым гостем в ее студии. В результате она написала двенадцать его портретов, и один из них подарила царевичу Алексею13.

Ветхость и бедность ее студии тронула Распутина. В этом он увидел смирение художницы и ее готовность к честному труду. Ее он противопоставлял русским генералам во время войны.

«Наша крепость только в таланте. Почему в настоящее время воина нет и победителя. Потому что не та красота в сердце у них – не победа победы, а ножку поставить, что он не получит степень, проще сказать, крестик. […] Да, действительно, подивитесь на художницу и художников, какие они все бедные, ни крестов, ни медалей, а только свой материал.

Материя – краска, а талант в духе их.

Боже мой! Почему не вселил в генералов в одну победу и без их ножки? Вот уж не братья художникам и художницам! Смотри-ка, у настоящего художника – придешь в их студию, только все изукрашено одним живописанием, смотришь – одна кровать, матрац, даже как в окопах, смотри: креста ни единого не получаема – делает для славы, а они пошли наши головы защищать, но я не уверен […]».

Краруп сразу же прониклась симпатией к Распутину. Обычно он приходил к ней с Муней Головиной. Позируя художнице, он говорил о жизни в России и постоянно возвращался к одной и той же теме: эксплуатации крестьян аристократами. По мнению Краруп, Распутин был христианским социалистом.

Скромная красота и комфорт студии Краруп напоминали Распутину о доме. 9 ноября 1911 года он написал «Прогулку по своему селу». В ней он описывал то, что вечерами видел в окнах домов своих односельчан. Он постоянно думал о «крестьянском труде», ему приятно видеть мальчиков, изучающих Библию, мужика, починяющего сани, женщин за ткачеством. В этих простых хижинах он видел радость и свет божий. Даже женщины, которые смеются и распевают за работой светские песни, угодны Богу, и он одобряет их труд: «У крестьян по вечерам труд святыни и благочестия». А потом он проходит мимо дома священника – и видит, как три клирика болтают и играют в карты на деньги. «У них тоже в лице сиял свет азарта, но это свет не прозрачный». И все же Распутин их не осуждает: «Но не будем судить, но по примеру их игры поступать не будем, а будем их ожидать хорошими и учиться у них, когда они в молитвах, а не у карт».

Распутин часто довольно сурово говорил о русских священниках:

«Многие – все мы беседуем о любви, но только слыхали о ней, сами же далеко отстоим от любви. Она пребывает наипаче у опытных людей, а сама по себе она не придет к тому человеку, который человек в покое и живется ему хорошо, хотя он и батюшка. Ведь батюшка двояко есть – есть наемник паствы, а есть такой, что сама жизнь его толкнула быть истинным пастырем и он старается служить Богу – наемник же на него всячески доносит и критикует. У избранников Божиих есть совершенная любовь, можно сходить послушать, будут сказывать не из книги, а из опыта, поэтому любовь не даром достают».

Совершенно ясно, что Распутин говорит о себе и ставит себя выше официальных священников и выше тех, кто выступает против него. Распутин явно уступает гордыне – греху, на который он всегда указывал другим: аристократам, генералам, священникам и интеллектуалам, которые становились объектами его критики. «Вот ученость для благочестия – ничего! То есть я не критикую букву – учиться надо, но к Богу взывать ученому не приходится. Он все на букве прошел и не приходится ему к Богу взывать. Буква запутала ему голову и свила ноги, и не может он по стопам Спасителя ходить»14. «Не будем философствовать, только устанем», – однажды сказал он.

Весной 1913 года Распутин посетил петербургский Воспитательный дом для брошенных и незаконнорожденных детей. Вид крохотных нежеланных созданий поверг его в слезы. Печально, что лишь немногие люди знают о подобном месте и удосуживаются побывать в этом доме, «где человечество поднимается». Он понимал, что эти дети нелюбимы и никому не нужны, потому что они «буйство неукротимой плоти от греха; от того, что мы зовем грехом и что все боятся». Распутин не отрицал того, что дети эти рождены в грехе, но подчеркивал, что никто не свободен от греха, а Бог всегда милосерден.

«В лице уже нет греха, – писал он, – плоть освободилась от буйства». Они – «беззащитные крошки». Распутин с теплотой отзывался о кормилицах и докторах: «Народ проще, спокойнее, чем высшие. И к мамкам чувствуешь больше веры, чем к поставленным над ними. Власть портит душу человека, обременяет ее, а тут нужна не власть, а любовь. Кто это поймет – благо ему в жизни».

Распутин защищал слабейших членов общества от предубеждений того времени. Этих детей нельзя презирать и пренебрегать ими. Напротив, они обладают особой ценностью:

«Великую жатву любви нельзя собирать в далекие житницы. Из-за этого пропадает множество всходов, гибнут души, которые сохранились бы на украшение потомства. Подумать, самые здоровые дети родятся от скрытой любви и потому сильной. Открытое обыкновенно. Открыто чувствуешь нехотя, рождаешь слабо. […]

Величие и слава государства строятся крепостью духа, любовью к детям, детству. Стройте скорее и больше подобных приютов ангельских. В них нет греха, они не за грех. Грех гнездится в порицании необыкновенного, вот когда отметают чужую душу и тело за то, что они обыкновенны. А мы боимся этого. Почему боимся, когда нужно радоваться и возносить хвалу Творцу и Создателю жизни и всего живущего?»15

По отношению к природе и простому человеку, почтению к невинной чистоте детства, недоверию к образованным классам и аристократии, призывам к простоте и возвращению к изначальной чистоте Распутина можно назвать русским Руссо16. Следует отметить, что подобные идеи не уникальны для Распутина. Иоанн Кронштадтский, к примеру, выражал сходные идеи. Он обличал бездушие образованных классов России и их пагубное влияние на низшие классы и их мораль17. Взгляды Распутина разделяли другие люди, но это не снижает их ценности. Напротив, мы видим, что Распутина мучили те же проблемы, что и значительную часть русского общества. Конечно, можно истолковать эти слова как проявление циничного ханжества, назвать их пустыми фразами, в которых нет истинной веры, счесть частью хитроумной стратегии усиления своего влияния. Но это было бы ошибкой. Как и у каждого из нас, его слова и дела порой расходились, но гораздо чаще они были отражением друг друга.

24. Триумф Илиодора

15 февраля, всего через несколько дней после приезда в Новосиль, Илиодор отправил Распутину в Петербург через Сазонова слезную телеграмму: «Дорогой друг, приезжай ко мне как можно быстрее; очень трудно»1. Но телеграмма опоздала. Распутин уже уехал в Святую землю. И тогда Илиодор обратился к другим. С помощью Лохтиной и своего брата Аполлона, бывшего студента Московской духовной академии, он спланировал бегство. Илиодор снял крест, надел темные очки и большую меховую шапку и выехал из Новосиля в Москву, где они сели на скорый поезд и отправились на юг, в Царицын2. Как Илиодору удалось добраться до Царицына незамеченным, остается загадкой. Саратовский губернатор Петр Стремоухов в мемуарах писал, что во всем виноват товарищ министра внутренних дел Курлов. Курлов тайно приказал своим агентам (занимая второе место в министерстве, он отвечал за работу полиции) позволить Илиодору вернуться в Царицын. Сделал он это для того, чтобы навредить Столыпину и укрепить собственное положение в министерстве. По словам Стремоухова, Курлов считал, что Илиодор и Распутин могли бы стать ему полезными при дворе3.

Добравшись до Царицына, Илиодор 25 марта забаррикадировался в своем монастыре, окруженном десятками тысяч его сторонников. В тот же день он отправил телеграмму Распутину: «Минуя патрули, сотни сыщиков, покрываемый Божией Матерью, благополучно прибыл в храм. Народ радостно стекается ко мне толпами. В городе полиция, жандармы и гвардия покрыты стыдом; заканчиваю это дело». В тот же день он отправил вторую телеграмму: «Избегай великого бедствия»4.

В действительности же Илиодор намеревался спровоцировать великое бедствие, которого должен был избежать Распутин, и продолжал свои подстрекательские проповеди. Он твердил, что император находится в руках «жидомасонских» министров, и самый опасный из них – Столыпин. Он призывал всех их сечь, а Столыпина – особо, чтобы изгнать его «масонский дух». Стремоухову приказали не позволять сторонникам Илиодора присоединяться к толпам, но не пытаться бороться с Илиодором до получения особых распоряжений. Столыпин обратился к обер-прокурору Синода с просьбой направить Гермогена для разрешения ситуации. Попытки провалились. Тогда Курлов приказал Стремоухову направить полицию для ночного штурма монастыря и захвата Илиодора. Понимая, что это приведет к кровопролитию, Стремоухов отказался. Возможно, Курлов как раз и стремился устроить кровопролитие, чтобы возложить ответственность за него на Столыпина. Илиодор разжигал страсти своих сторонников, твердил, что только они могут спасти его и тем самым обеспечить себе место в Царствии Небесном. Он превратил свой монастырь в крепость. Его сторонники, многие из которых были вооружены ружьями и дубинками, окружили здание и приготовились дать отпор любым попыткам полиции арестовать Илиодора.

По словам Курлова, полиция перехватывала телеграммы Илиодора и присоединившегося к нему Гермогена к Распутину с просьбами обратиться к царю в их защиту. Но Распутин находился слишком далеко, чтобы помочь им. Во время паломничества он не получил ни одной их телеграммы. (Илиодор не знал об отъезде Распутина в Святую землю, и это подтверждает предположение о том, что решение было принято в последнюю минуту.) Но Илиодор писал, что Распутин ответил на его призывы о помощи и дал царю телеграмму в защиту непокорного священника, а также написал самому Илиодору о том, что спасет его5. 9 апреля в газете «Русское слово» писали, что Распутин прислал Илиодору телеграмму из Иерусалима: «Одна надежда на Бога. Молитесь Скорбящей Божией Матери. Всем благословение отца Григория. За нарушение спокойствия в Петербурге сердятся. Хотели дать просимые тобой деньги. Говорят – почему не просил у них отпуск?»6 Позже Гурко утверждал, что Распутин послал телеграмму Александре, в которой писал, что, если Илиодора не простят и не позволят ему остаться в Царицыне, царевичу грозит «великая опасность». Гурко писал, что Илиодора спасли Распутин и Вырубова, хотя никаких доказательств тому он не привел7. Спустя много лет в «Святом черте» Илиодор писал, что Распутин отправил Николаю такую телеграмму: «Мое желание, чтобы Илиодор остался в Царицыне». Впрочем, полагаться на слова Илиодора нельзя. В своей книге он утверждал, что никогда не просил Распутина помогать ему во время этого кризиса и не знал, что Распутин вступился за него, – телеграммы Илиодора, сохранившиеся в русских архивах, доказывают, что это ложь8. Кроме того, это противоречит длинному письму, написанному им в январе 1912 года, где он пишет, что, хотя Лохтина и другие умоляли Распутина помочь Илиодору, он ничего не сделал9.

11 марта Столыпин написал царю о своих соображениях касательно этого скандала и тех опасностях, которые могут быть с ним связаны. Для премьер-министра дело Илиодора стало печальным доказательством слабости Церкви и царящего в ней беспорядка. Нужно было что-то делать, а для этого следовало уволить Сергея Лукьянова с поста обер-прокурора Синода. Но делать это сейчас было нельзя, поскольку все, и главным образом Илиодор, истолкуют подобные действия как победу непокорного священника и других противников Церкви и государства, что еще более ослабит авторитет этих институтов. Нужно было всеми силами не допустить наихудшего развития событий. «Я первый нашел, – писал Столыпин царю, – что если правительство не остановит этого явления, то это будет проявлением того, что в России опаснее всего, – проявлением слабости». И это касалось не только Церкви, но и самого царя, авторитет которого Илиодор так откровенно подрывал10.

Противостояние продолжалось всю весну. В конце мая Стремоухов вернулся в Петербург, чтобы обсудить ситуацию со Столыпиным. Он просто не понимал, как царь позволяет Илиодору и дальше так откровенно подрывать авторитет самодержавия. Многие начали верить слуху, который, по-видимому, распустил сам Илиодор, что Николай боится его тронуть, потому что Илиодор является его сводным братом, незаконнорожденным сыном Александра III. Стремоухов хотел знать, почему Столыпин не предпринимает никаких мер, но премьер ответил, что сделал все, что мог. Он сказал, что у него связаны руки, что любой шаг против Илиодора разворошит осиное гнездо, вызовет гнев и правых, и левых, что повредит его положению при дворе. Было решено, что Стремоухов переговорит с Николаем – и не только об Илиодоре, но и о его союзниках, Гермогене и Распутине. Но за день до царской аудиенции Стремоухову позвонили и приказали не упоминать имя Распутина, ограничившись только Илиодором и Гермогеном. Стремоухов спросил, кто звонит, но трубку уже повесили. Удивленный Стремоухов не был уверен точно, но ему показалось, что это был Столыпин, который решил предупредить его заранее.

Стремоухов сказал царю, что подготовил доклад о проблеме Илиодора, но прежде хочет сказать несколько слов. Николай же сказал, что это неважно и что он уже его простил. Стремоухов ушам своим не верил11. Николай отступил и решил позволить Илиодору остаться в Царицыне. Непокорный монах победил царя, царских министров и Синод. Решение Николая стало тяжелым ударом по престижу Синода и самодержавия. Пытаясь скрыть то, что произошло в действительности, Синод 15 апреля выпустил официальный документ, в котором говорилось, что Илиодору было позволено покинуть Новосиль и вернуться в Царицын, где он будет служить под началом Гермогена. Царь якобы узнал о желании народа и прислушался к нему. Конечно, все знали, что Илиодор уже несколько недель находится в Царицыне. Несколько видных священнослужителей предпочли винить во всем не царя, как это следовало сделать, но Распутина, хотя не было никаких доказательств, что он хотя бы косвенно повлиял на это решение12. Илиодора спасла не сила Распутина, но слабость Николая. Вне зависимости от роли Распутина победу Илиодора, учитывая их близкие отношения, все рассматривали как победу Распутина. Но настоящим победителем из этой ситуации вышел Илиодор. Он это понимал, и это кружило ему голову.

Этот скандал обеспокоил всю большую семью Романовых. 26 февраля, в тот же день, когда Столыпин написал царю, в Александровский дворец приехала вдовствующая императрица. Она хотела предостеречь сына и невестку – Распутин слишком опасен, и его нужно отослать прочь. Александра возмутилась и принялась яростно защищать Распутина. Николай же сидел молча. Марии Федоровне было больно видеть, как невестка помыкает ее сыном. В письмах к матери Николай ни разу не упомянул имя Распутина. Эта тема была для него абсолютным табу. Мария Федоровна была в ужасе: «Моя бедная невестка не осознает, что она губит и династию, и себя. Она искренне верит в святость этого авантюриста, и мы бессильны предотвратить несчастье, которое несомненно придет». Возможно, она вспомнила, что, когда приехала в Россию из Дании в 1866 году, старуха предсказала ей, что ее сын будет править Россией в богатстве и силе, но его свергнет «рука мужика»13.