Распутин. Вера, власть и закат Романовых

За обедом 2 июня Мария Федоровна имела долгий разговор о Распутине с дядей царя, К. Р. Он записал в дневнике: «Она расстроена тем, что они продолжают тайно принимать некоего блаженного, Гришу, который приказывает императрице А. и детям сохранять это в тайне и не говорить, что они виделись с ним. Подобное притворство не пойдет на пользу детям. Столыпин уже говорил императору, что этот Гриша мошенник, но в ответ ему было сказано оставить Гришу в покое»14.

Победа Илиодора означала поражение Лукьянова. 15 мая он ушел в отставку, а его место занял Владимир Саблер. Сразу же пошли слухи, что выбор был сделан под влиянием Распутина. Некоторые даже утверждали, что перед официальным назначением Саблер был «помазан» в квартире Распутина15. Это было бы затруднительно, поскольку Распутин еще даже не вернулся в Россию. Вскоре после отставки Лукьянова торжествующий Илиодор приехал в Петербург. Его тепло принимали в салоне графини Софьи Игнатьевой. Для реакционеров – врагов Столыпина – он был настоящим героем. Позже Илиодор писал, что его принимал даже сам Николай в Царском Селе 16. Но такая аудиенция имела место лишь в его воспаленном воображении.

После встречи с Николаем и Александрой 17 июня Распутин поспешил в Царицын, чтобы встретиться с Илиодором. Туда он приехал 27 июня и провел там две недели. Журналисты ни на минуту не выпускали его из виду17. 1 июля Распутин прочел проповедь двумстам женщинам – рассказал им о своем паломничестве в Святую землю. 8 июля он, Илиодор и Гермоген в сопровождении сорока женщин по воде отправились в дубровский Свято-Вознесенский монастырь. Журналисты рассказывали, как на монастырском поле Илиодор сжал серпом немного овса, а затем передал серп Распутину. Тот сделал несколько неловких движений, а потом серп вонзился в землю и сломался. Смысл написанного был совершенно ясен: Распутин – не настоящий крестьянин. Основной упор в статье делался на теплом приеме, какой Распутину оказали сестры: они следовали за ним по пятам и ловили каждое его слово. Илиодор был этим очень недоволен, начал злиться, и им пришлось уехать. Большая толпа видела, как они отплывают в обратный путь. Более двухсот женщин отправилось с ними на пароходе обратно в Царицын. Вечером 11 июля после проповеди Илиодора Распутин тоже сказал несколько слов. Затем он принял нескольких женщин – он уединялся с ними в углу церкви, предсказывал будущее и давал советы18. В большом дворе возле церкви Илиодор сообщил толпе, что завтра Распутин их покидает и на верфи будет особая молитва и шествие. На следующее утро после литургии Илиодор произнес перед многотысячной толпой еще одну речь. Все превратилось, скорее, в политический митинг, чем в религиозную службу. Все восхваляли Распутина за то, что он защитил Илиодора от евреев и продажных журналистов. Илиодор назвал Распутина «нашим возлюбленным другом и братом во Христе».

«Когда атеисты и жиды тебя поносили, – кричал Илиодор, – все твои друзья прятались. Только мы не могли и не хотели прятаться от врагов. И мы начали громко кричать о тебе, чтобы мир услышал и поднялся на твою защиту. И надо мной, и над тобой в последние дни сгустились черные тучи, но мы победили их». При расставании Илиодор назвал Распутина «великим человеком с прекрасной ангельской душой» и «истинным посланником Бога», покинувшим свою семью и отправившимся в странствия, чтобы «учить людей умеренности, любви и смирению». Распутин, держа в руках икону, благожелательно отозвался об Илиодоре, сказав, что был удивлен, что в таком «развращенном городе, как Царицын», ему встретилась «такая чистота, как в Илиодоре». Сторонники Илиодора преподнесли Распутину дорогой чайный сервиз и проводили его как героя. Распутин и Илиодор выехали из монастыря и проехали через весь город в экипаже, украшенном искусственными цветами и зеленью, в сопровождении толпы женщин и девушек, распевавших патриотические песни и кричавших: «Ур-р-р-р-ра!!!!». На груди у многих были значки местного отделения Союза русского народа. Несколько фотографов прибыли, чтобы снимать сцены проводов Распутина. Распутин поднялся на борт парохода «Император Николай II». Репортер газеты «Церковь» писал:

«Лицо Распутина – смертельно бледное и безжизненное – это лицо человека, который не любит, чтобы ему смотрели в глаза. Когда встречаешься с ним взглядом, он сразу же смотрит в сторону, словно боится неожиданного, неловкого вопроса. Резкие черты, длинный нос и глубоко посаженные серые глаза, по большей части глядящие вниз и лишь изредка, украдкой осматривающиеся вокруг быстрым взглядом, – таков портрет Распутина».

Репортер продолжал:

«Григорий Ефимович! – раздался громкий голос Илиодора. – Григорий! Знаешь ли ты, кто твои враги?

“Я знаю”, – так же громко ответил Распутин и кивнул.

“И они здесь, со мной! – снова закричал Илиодор и простер сжатый кулак над толпой. – И вот что с ними станет! ” С этим словами он неожиданно разжал пальцы и швырнул в воздух комок мелких клочков бумаги, которые закружились в воздухе и упали на землю со всех сторон. Илиодора приветствовали громкие крики одобрения и смех».

Толпа пропела Распутину традиционный гимн «Многая лета», а он махал им на прощание букетом. Женщины сумели прорваться через оцепление матросов, бросились к нему, целовали его руки и край одежды. Ему совали хлеб и пакеты. Он кланялся и всех благодарил. Когда пароход наконец отчалил, Илиодор в последний раз вскричал: «Григорий! Будь стоек! И ничего не бойся!»19

Через несколько дней Илиодор отправился в необычное паломничество – своего рода победное турне – по Волге на специальном пароходе. Его сопровождала Ольга Лохтина и около 1700 сторонников. Он одержал полную победу над Церковью и государством. В пути Илиодор держал при себе чемодан, в котором находились три тысячи рублей – деньги, которые императрица передала Распутину на эту поездку Илиодора20. Зрелище было безобразное. Молодчики Илиодора бежали по берегам, крича людям, чтобы они снимали шапки и кланялись Илиодору. Тех, кто не подчинялся, избивали. С парохода кричали: «Проклятые жиды! Анафема!» Илиодор остановился в Нижнем Новгороде, где его тепло принимал местный губернатор, Алексей Хвостов. Вместе они вышли на балкон губернаторского особняка, чтобы приветствовать толпу. Пути Хвостова и Илиодора пересекутся вновь при более зловещих обстоятельствах в начале 1916 года. Илиодор находился на пике карьеры. Ему казалось, что для него нет ничего невозможного. Как летом писал один журналист, единственным, что для него существовало, было «собственное эго»21.

25. Два убийства

Из Царицына Распутин на неделю вернулся в Сибирь. 17 августа 1911 года он приехал в Александровский дворец, где провел с Николаем и Александрой после ужина больше часа1. Через несколько недель Николай и Александра отправились в Киев на открытие памятника Александру II в честь пятидесятилетия отмены крепостного права в России. Распутин поехал с ними. Вскоре после этого он опубликовал свои заметки в небольшой брошюре «Великие дни торжества в Киеве!». Брошюра была отпечатана в Петербурге тиражом 20 тысяч экземпляров. В одной газете писали: «Маловероятно, что это распутство слова может вызвать что-то, кроме смеха и презрения»2.

«И служит приезд Государя к обновлению Родины, – писал Распутин. – И солдатики чувствуют себя светозарными и сильными. И в эти дни на всю жизнь готовы и заразились силой благодатной и храброй воинов. Никто не может дать обновления, как посещение самого батюшки царя. Никто не может поведать: как? почему? – у всех торжественная сила от батюшки царя!»

Распутин восхвалял приезд царя и советовал ему и дальше поступать так же – больше ездить, встречаться с народом. Он считал, что это жизненно важно для его правления. Так царь вдохновит своих православных подданных и поразит своих врагов:

«Такая радость, что всяк не может православный христианин сказать случившегося с ним от радости, увидя батюшку царя! А у злых и неверующих такая злоба бывает, они хотят, но у них сила – ничто, потому сильные радости у толпы народа: и злые, и завистники не могут принести зла – их, злых, толпа тает, как снег от жары, потому что радость и «ура» как гром и молния. Как гром грянет, то мы крестимся, а «ура» – сила. Злые бессильны и «ура» бегут, как бес – молитвы; противники Родины трепещут, и бегут, и скрываются. […]

А чем объясните? Тем, что велика православная вера, и в ней явился избранник и помазанник божий. А слов на это совсем нет и сравнивать нельзя. Господи, мы счастливы! […] Вот его поездка будит всех спящих. Наверно, ежели бы он стал почаще ездить, то он бы увидел, как его ждут и любят и светом любви освещают. […]

Батюшка наш проехал с радостью и потом еще раз за разом поселил оживление своим посещением. Господи, яви милость свою на нас! Давай мужества батюшке царю, чтобы он нас более и более посещал все свое – посаженный рассадник земли»3.

Судя по упоминаниям врагов, брошюра была направлена не только на восхваление царя, но и несла в себе более мрачное послание, связанное с получившим широкую огласку преступлением, о котором все лето говорили в городе. В марте 1911 года в одной из небольших пещер было обнаружено тело убитого тринадцатилетнего Андрея Ющинского. Тело его было ужасно изуродовано. Полиция безуспешно пыталась найти убийцу. И тут местное отделение Союза русского народа начало распространять слухи, что убийство Андрея было ритуальным и совершили его евреи. Черная сотня призвала к погромам городских евреев. История эта стала известна по всей России и привлекла внимание министров в столице. В июле, за месяц до приезда Романовых в Киев, полиция по обвинению в убийстве арестовала еврея Менделя Бейлиса. Бейлис был совершенно невиновен, но его держали под следствием более двух лет. В конце концов его выпустили. Но за это время «дело Бейлиса» стало известно во всем мире и послужило поводом для жесткой критики царского режима4.

Имя Распутина стали связывать с этим чудовищным делом – впрочем, как и со всем, что тогда происходило в России. Говорили, что в тот день, когда был убит Андрей, Распутин встретился с его матерью на улице Киева и дал ей пять рублей. Когда человек, который сопровождал его, спросил, почему он так поступил, Распутин ответил, что бедная женщина не поняла, что он сделал: она не найдет дома сына, потому что его только что убили5. История звучит правдоподобно, хотя является чистой воды вымыслом.

В своей брошюре Распутин прямо говорит о деле Бейлиса. Он восхваляет Союз русского народа, называя их «союзниками» и «воистину слугами Церкви и батюшки, великого царя». Члены Союза для него «величайшие святые». Он советует царю встречаться с черносотенцами и членами других националистических групп, таких как Союз русского народа и Союз Михаила Архангела, стать их покровителем и поощрять создание таких групп по всей империи:

«Эти кружки нужны для евреев; они очень их боятся. Когда они идут по Киеву, то жиды шушукаются и трепещут; армии меньше боятся, потому у них дисциплина не позволяет, а у Союза русского народа нет дисциплины. Теперь, как можно, надо основывать кружки и не ссориться; то евреи и не подумают просить равноправия»6.

История отношений Распутина и евреев довольно сложна. Эти слова – а у нас есть все основания предполагать, что это действительно были его слова – являются единственными публичными антисемитскими высказываниями Распутина. Тем не менее он был близок со священнослужителями, которые были известны своими антисемитскими взглядами. Позже их пути разошлись, и все же Распутин никогда открыто не критиковал взгляды таких людей, как Илиодор. Являлся ли сам Распутин членом Союза русского народа? Некоторые считают, что был, но убедительных доказательств тому нет7. Иногда журналисты называли его орудием Черной сотни при дворе. В мае 1914 года журналисты писали, что Распутин был членом московского отделения Союза русского народа и встречался с заместителем руководителя крайне правого Русского монархического союза во время приезда в Москву8. В ноябре 1915 года в департамент полиции пришло анонимное письмо, в котором утверждалось, что Распутин является членом Союза Михаила Архангела и разделяет их стремление спасти Россию от хаоса и революции9. Но доказательств ни одному из подобных заявлений нет. Дружеские отношения Распутина со многими евреями и его выступления в их защиту вызывают серьезные сомнения в правдивости подобных заявлений.

Убийство юного Андрея стало не единственным убийством в Киеве, имевшим серьезные политические последствия. 14 сентября Николай с дочерями Ольгой и Татьяной, а также многие высокопоставленные лица посетили киевский оперный театр, где давали «Сказку о царе Салтане» Николая Римского-Корсакова. В антракте анархист и тайный агент охранки Дмитрий Богров приблизился к Столыпину и дважды выстрелил в него из револьвера. Через четыре дня Столыпин умер. Убийство Столыпина долгое время являлось предметом пересудов и самых разнообразных версий. Главным вопросом оставалось то, чей заказ выполнял Богров в тот вечер: революционеров и евреев, то есть противников режима, или крайне правых, которые были противниками столыпинских реформ. Тот факт, что Богров смог войти в строго охраняемый театр с револьвером, позволял предположить, что за убийством стоял Курлов10.

Присутствие Распутина в Киеве не осталось незамеченным. Позже Илиодор утверждал, что Распутин имел какое-то отношение к убийству, а князь Феликс Юсупов писал в мемуарах, что Богров и Распутин были друзьями, и по этой причине царь впоследствии приостановил расследование убийства11. Нет никаких доказательств того, что Распутин был знаком с Богровым, не говоря уже о том, чтобы дружить с ним. В ходе расследования не было обнаружено никаких доказательств связи Распутина с этим убийством12.

И все же разговоры не прекращались. Говорили, что, хотя Распутин и не имел отношения к убийству13, он предвидел смерть Столыпина. Правый член Думы Василий Шульгин писал, что осенью 1913 года к нему приезжал почтово-телеграфный чиновник из Киева. Этот человек рассказал Шульгину, что в 1911 году жил в том же доме, что и Распутин. Однажды, когда они стояли на улице и мимо проехал императорский экипаж, а за ним экипаж Столыпина, Распутин вдруг «затрясся весь…»: “Смерть за ним!.. Смерть за ним едет!.. За Петром… За ним”… Тем же вечером человек этот слышал, как Распутин «кряхтел, ворочался, стонал…»: «Ох, беда будет, ох, беда»… Чиновник спросил Распутина, в чем дело, и тот ответил: “Ох, беда, смерть идет”. Следующим вечером был убит Столыпин14.

В салоне Богдановичей говорили, что после смерти Столыпина Александра послала за Распутиным, чтобы спросить у него, кем заменить премьера15. Посол Германии, Гельмут Люциус фон Штедтен, писал рейхсканцлеру Теобальду фон Бетман-Хольвегу, что царь послал «монаха» Распутина встретиться с человеком, которого сам Столыпин считал хорошим кандидатом на пост премьера после своей отставки. Распутин встретился с этим человеком и впоследствии сказал царю, что счел его «приемлемым». Убийство Столыпина, по мнению посла, лишний раз убедило императора и императрицу в необходимости «доверять защите монаха и прислушиваться к нему»16.

Новым премьер-министром стал Владимир Коковцов, занимавший в то время пост министра финансов. Коковцов родился в обедневшей дворянской семье. Он был ярким и способным человеком, очень цельным и достойным. Именно эти качества спустя три года и способствовали его падению17. Коковцов и Александр Макаров, занявший пост министра внутренних дел, очень быстро столкнулись с проблемой распространяемых прессой слухов о Распутине и его влиянии при дворе. Коковцов вспоминал, что слухи эти были неприятны для всех. Министры понимали, что со временем им придется решать эту проблему. Николай был очень зол. Он приказал Макарову прекратить это «преследование» в прессе. Министры пытались убедить редакторов наиболее влиятельных газет, «Речи» и «Русского слова», прекратить кампанию, но те отказались, ответив, что министерство внутренних дел превышает свои полномочия. Редакторы заявили, что решить эту проблему очень легко: достаточно отослать Распутина в Тюмень, и они тут же перестанут писать о нем. Разумеется, это было невозможно, и министры прекрасно это понимали. Тогда Коковцов вызвал Михаила Суворина, редактора популярной газеты «Новое время», и его помощника Мазаева. Он попытался доказать им, что их статьи о Распутине лишь способствуют росту его популярности. Хуже того, эти статьи играют на руку революционерам, поскольку подрывают престиж монарха. В принципе, им удалось достичь согласия, но редакторы утверждали, что их вины в этом нет, и (лживо) заявляли, что во всем виноваты другие издания, «Речь» и «Русское слово»18. В конце концов пресса продолжала действовать, как и прежде.

Осенью Феофан предпринял последнюю попытку поговорить с императором и императрицей о Распутине. В начале 1911 года он выступил перед Синодом и предложил выразить Александре официальное неудовольствие поведением Распутина. Но иерархи Церкви отклонили это предложение, заявив Феофану, что он как духовник царственной четы сам должен поговорить с ними. В Ливадии Феофан беседовал с Александрой о Распутине целых полтора часа, но все его усилия были тщетны. Александра заявила, что он распространяет сплетни и что его слова глубоко ее оскорбляют. Александра была разгневана, она даже называла Феофана «отвратительным». Впрочем, эти чувства быстро проходили. Распутин тоже не злился на своего бывшего покровителя. В 1914 году он говорил о нем так: «Он против меня злобится теперь, но я на него не сержусь, ибо он большой молитвенник. Его молитвы были бы сильнее, если бы он на меня не злобился»19.

26. Бой с «Антихристом»

16 ноября Илиодор отправил из Царицына теплую телеграмму Распутину в Покровское: «Дорогой друг, сердечно благодарю тебя за твою любовь. Прости, но я не смогу приехать. Хочу видеть тебя, но дела удерживают меня здесь. Пришли мне адрес Аннушки. Ради Бога, не обижайся. […] Люблю тебя всей душой. Иеромонах Илиодор»1. Встретились они только 29 декабря в Петербурге. Что произошло в тот день, остается одним из самых странных и таинственных событий в жизни Распутина.

В тот день Распутин приехал из Ялты. Он позвонил Илиодору, чтобы спросить, смогут ли они встретиться. Было решено встретиться вечером в Ярославское синодальное подворье на Николаевской набережной Васильевского острова, где в то время проживал Гермоген. Илиодор встретился с Распутиным в городе, и вместе они отправились к Гермогену. Когда они приехали в подворье, Распутин почувствовал что-то неладное. Кроме Илиодора и Гермогена, на встрече присутствовали еще два человека: Иван Родионов, донской казак, черносотенный писатель, репортер газеты «Новое время» и союзник Илиодора (во время царицынского кризиса он читал публичные лекции и даже опубликовал книгу в защиту Илиодора), а также юродивый Митя Козельский2. Судя по полицейским документам января 1912 года, Распутин и Митя несколько лет были близкими друзьями, но потом Распутину не понравилось, что Митя обнимал и целовал одну из его «сестер», и он обвинил Митю в «распутстве», на что Митя ответил, что он всего лишь «умерщвлял плоть», как его учил сам Распутин. После этого Митя начал кампанию против Распутина. Своим сторонникам он заявил, что Распутин вовсе не «святой старец», а «мошенник». Распутин, по слухам, использовал свои связи при дворе, чтобы добиться изгнания Мити из столицы3.

И Илиодор, и Родионов оставили свои воспоминания о том, что (предположительно) произошло в тот вечер. Илиодор писал, что Распутин начал догадываться, что происходит что-то не то. Он осматривался по сторонам и выглядел смущенным. Все собрались в одной комнате, и Илиодор велел Мите начинать. «А-а-а! Ты безбожник, ты много мамок обидел! Ты много нянек обидел! Ты с царицею живешь! Подлец ты!» – закричал Митя, подпрыгивая и размахивая отсохшей рукой. Распутин попятился к двери (Как «гугнивый» Митя сумел изложить все это без помощи переводчика, Илиодор не объясняет.) Здоровой рукой Митя схватил Распутина, подтащил его к иконе и закричал еще громче: «Ты безбожник! Ты с царицею живешь! Ты – антихрист!» Распутин, весь дрожа, указал на Митю и пробормотал: «Нет, ты – безбожник! Ты безбожник!» В другом тексте Илиодор писал, что Митя пытался ухватить Распутина за пенис4.

Затем настала очередь Илиодора. Он обвинил Распутина в том, что он навязал ему свою дружбу, угрожая каждый раз, когда Илиодор пытался избавиться от его влияния. Илиодор оказался недостаточно силен, чтобы избавиться от Распутина, но теперь, в обществе друзей, он выступил как обвинитель и обличитель. Он перечислил множество злых деяний Распутина. «Григорий! – сказал Илиодор в заключение. – Я тебя защищал, я тебя погублю, а с тобою и всех, которые с тобою!» Все время, пока говорил Илиодор, Распутин стоял бледный, дрожащий, кусая ногти и растерявшись от страха. Гермоген воздел крест и спросил Распутина, «бесова сына», готов ли он признаться, что все сказанное Илиодором – правда. «Да, – проговорил Распутин замогильным голосом со спазмами в горле: – Правда, правда, все правда!» После этого Гермоген схватил Распутина и начал бить его по голове крестом, приговаривая: «Дьявол! Именем Божьим запрещаю тебе прикасаться к женскому полу. Запрещаю тебе входить в царский дом, иметь дело с царицей. Разбойник ты!» Затем перед иконой Гермоген приказал Распутину никогда больше не входить во дворец без разрешения его самого или Илиодора. Бледный как смерть, Распутин поцеловал икону и дал обещание5. На этом Илиодор свой рассказ прерывает.

Родионов (о чем рассказано в мемуарах Михаила Родзянко) описывал все произошедшее иначе. В его рассказе главным обвинителем Распутина выступал Гермоген, не Илиодор. А главное, Родионов пишет, что Распутин вовсе не испугался и не струсил, но воинственно защищался. Он отказался признать все обвинения против себя, отказался держаться вдали от двора и даже пригрозил Гермогену, что уничтожит его за предательство. Он сам набросился на епископа и начал жестоко избивать его кулаками, пока его не оттащили. Распутин кричал, что со всеми разделается6. Со временем появились и более пугающие детали – что собравшиеся пытались оскопить Распутина, но ему каким-то образом удалось бежать7.

Мы можем предположить, что Гермоген, как и Феофан, решил, что Распутин недостоин репутации святого человека, что он должен покинуть двор, потому что его близость к царской семье вредит авторитету самодержавия. Гермоген, как и Феофан, был истинным монархистом. Он считал своим долгом защитить династию от злодея. Впрочем, нельзя сказать, что все собравшиеся были движимы исключительно альтруистическими мотивами, а не собственным честолюбием. Вполне возможно, что Митя затаил злобу на Распутина еще с начала скандала с месье Филиппом. Он хотел занять место Распутина при дворе, что Илиодор и остальные считали вполне возможным8. Но наиболее эгоистическими были мотивы Илиодора. Предполагают, что он разозлился на Распутина, когда тот отказался помочь ему с деньгами для издания газеты «Гром и молния» и для будущих паломничеств9. Сам Илиодор приводит массу разных причин. Он писал, что после победы в Царицыне царь пообещал сделать его архимандритом, но вмешался Распутин и убедил царя отказаться от этой мысли. «Святой дал, святой взял», – много лет спустя писал Илиодор10. Рассказывал он и другую историю о том, что летом в Покровском монастыре в Балашове Распутин пытался соблазнить жену епископа, но был застигнут Илиодором и Гермогеном, которые устроили ему ловушку, чтобы проверить, правдивы ли слухи о нем11. Еще Илиодор писал, что он решил разойтись с Распутиным, когда Митя подтвердил слухи о том, что Распутин спит с императрицей. «Я защищал его более всех, и я же уничтожу его», – поклялся Илиодор12.

Столь же неубедительно Илиодор пишет о том, что истина о Распутине открылась ему в начале 1910 года, но тогда ничего не сделал, опасаясь за свою жизнь.

Все это недоказуемо. Опираясь на имеющиеся свидетельства, наиболее вероятным кажется то, что Илиодор решил выступить против давнего друга незадолго до этого судьбоносного собрания. Сама эта идея почти наверняка пришла в голову Гермогену, который убедил Илиодора присоединиться к нему и приехать для этого в Петербург13. Основной мотив Илиодора заключался в том, чтобы вытеснить Распутина и самому занять его место. Многие, и в том числе Илиодор, считали, что с весны 1910 года Распутин впал в немилость у своих царственных покровителей. Возможно, Илиодор истолковал решение Распутина совершить паломничество в Иерусалим явным доказательством проблем, возникших при дворе. В то же время ему казалось, что взошла его звезда. Он не только одержал победу в Царицыне, но еще и был принят рядом важных фигур петербургского общества. В мае Илиодору стало известно о том, что Николай даже собирается сделать его митрополитом14. После летнего паломничества Илиодор почувствовал, что никто не может его остановить. Интересно отметить, что в письме от 3 ноября Илиодор спрашивает у Распутина адрес Вырубовой. Планировал ли он с ее помощью пробраться во дворец? Илиодор решил, что сейчас ему удастся победить Распутина и занять место рядом с Николаем и Александрой, которое, как он считал, принадлежало ему по праву. Предложение Гермогена поступило в самый подходящий момент.

Или он так думал. И за свою ошибку ему пришлось дорого заплатить.

Часть четвертая

Время чудес. 1912 – июль 1914

27. Падение Гермогена

20 января 1912 года Гермоген узнал, что четырьмя днями ранее его освободили от должности епископа Саратова и исключили из Святейшего синода. Он был поражен и разозлен – ведь ему было отлично известно, кто за этим стоит. Вместо того, чтобы обсудить эту проблему со своими друзьями в среде церковных иерархов, Гермоген избрал публичность и 24 января дал интервью «Биржевым ведомостям»: «Я считаю главнейшими виновниками В. К. Саблера и известнейшего хлыста Григория Распутина, вреднейшего веросовратителя и насадителя в России новой хлыстовщины. […] Это опаснейший и, повторяю, яростный хлыст. […] Он свой разврат прикрывает кощунственно религиозностью»1.

Время подобного события действительно подозрительно. Отставка произошла через несколько недель после столкновения на Васильевском острове. Гермоген полагал, что это была месть Распутина. Он был уверен в том, что Распутин сразу же бросился к Александре, рассказал ей о произошедшем и убедил ее надавить на Николая с тем, чтобы наказать Гермогена. Но нет никаких доказательств того, что Распутин делал нечто подобное. Нет свидетельств каких-либо его контактов в то время с царственной четой или с Вырубовой. Гермоген ошибался. Причиной его падения был не Распутин, а он сам.

В 1911 году Синод предложил ряд изменений в церковной практике – одобрил создание института диаконисс и разрешил погребальные службы для неправославных христиан. Гермоген яростно выступал против реформ. 28 декабря 1911 года он отправил царю телеграмму с просьбой вмешаться и остановить «еретические» изменения и защитить Русскую православную церковь против врагов, предложивших подобные новации. Синод был в ярости – Гермоген рассказал царю о внутрицерковных делах. Было решено Гермогена отстранить. (Проблемы с Гермогеном нарастали постепенно: почти на каждом собрании Синода он вступал в стычки с другими иерархами.) Подлило масла в огонь еще и то, что 14 января полный текст телеграммы Гермогена был напечатан в газете «Новое время». Николай не мог позволить подобного. На следующий день он телеграфировал Саблеру с тем, чтобы Синод немедленно выслал Гермогена из города и запретил возвращаться. Синод собрался в тот же день. Иерархи постановили, что Гермоген и Илиодор должны вернуться в свои дома до конца следующего дня. Но Гермоген подчиниться отказался. Он потребовал аудиенции у царя, а затем сообщил журналистам, что не уедет, пока его требования не будут удовлетворены2.

Скандал выплеснулся на страницы газет. Репортеры утверждали, что истинная причина увольнения Гермогена – его противодействие планам Синода сделать Распутина священником3. По городу пошли слухи. Родзянко утверждал, что член Синода рассказывал ему о тайной встрече, на которой Саблер предложил рукоположить Распутина. Синод был в ярости и отверг это предложение, хотя Саблер настаивал, что оно исходит из «высших источников». Говорили, что на этой встрече Гермоген произнес страстную речь, обличая прегрешения Распутина. В конце концов Распутин так и не стал ни священником, ни монахом, хотя пересудов это не остановило. 29 февраля «Петербургская газета» опубликовала статью, в которой приводились слова Распутина о том, что именно Гермоген хотел, чтобы он стал священником. Распутин же положил конец подобным разговорам, сказал Гермогену: «Азбуки еще не осилил. Да… Куда мне!.. Какой я священник… Священник без азбуки. Какой же это священник»4. Священник по имени Иван Добров писал архиерею Иоанну Восторгову в Москву, что эта идея принадлежала царю, поскольку он хотел, чтобы Распутин стал его личным духовником. Узнав об этом, Гермоген был так потрясен, что сделал эту новость публичной. В этом и заключалась истинная причина его наказания. «Невозможно даже представить», – писал расстроенный Добров5. Через два года газеты стали писать, что Распутин все же стал священником в Покровском. Церемонию провел епископ Тобольский Варнава. Вскоре Распутин развелся с женой и ушел в монастырь6. Слухи быстро не умирают.

Упоминание имени Варнавы не случайно. Епископ был верным союзником Распутина и своим возвышением в церковной иерархии был обязан его влиянию. Василий Накропин родился в крестьянской семье на северо-западе России, в Олонецкой губернии. С ранних лет его увлекала вера. Начинал он простым монахом в соседнем Клименецком монастыре, в 1898 году стал иеромонахом, а в следующем году – настоятелем монастыря, а затем архимандритом. В 1908 года по рекомендации митрополита Московского Владимира (Богоявленского) Варнава стал настоятелем Троицкого Ново-Голутвинского монастыря в Коломне, близ Москвы. Прихожане любили Варнаву за его страстные проповеди и умение просто и доходчиво говорить о вере. Он стал частым гостем в домах московской знати. Если судить по источникам, то он оказался превосходным администратором своего монастыря.

Карьера Варнавы довольно удивительна, учитывая почти полное отсутствие образования. Он никогда не учился в семинарии. Неизвестно даже, закончил ли он начальную школу. Он был еле грамотным. Говорили, что в письмах он начинает каждое слово с прописной буквы и после каждого слова ставит точку. Были и другие любопытные слухи. Говорили, что щуплый и маленький, с высоким голосом, Варнава любил одеваться в женскую одежду, устраивал в монастыре настоящие оргии и заманивал к себе в постель мальчиков. Отец Георгий Шавельский, последний протопресвитер Императорской русской армии и морского флота, в письме к отцу Востокову называл Варнаву хитрым и грязным типом с нездоровым честолюбием. Он писал, что Варнава был духовником «этого масона, графа Витте, и сам является атеистом и масоном». Шавельский даже утверждал, что Варнава изнасиловал и убил красивого юного алтарника в Коломне, и его тело было спрятано под мельничным колесом7.

Варнава и Распутин познакомились в одном из столичных салонов. Хотя они не стали друзьями, но в силу сходного происхождения отлично поняли, что могут быть полезны друг другу: Распутин мог способствовать развитию карьеры Варнавы, Варнава мог защищать Распутина от нападок внутри церкви. Распутин познакомил Варнаву с Николаем и Александрой, внушив им, что только этот человек сможет вдохнуть новую жизнь в русскую церковь. Александре Варнава показался слишком вкрадчивым и двуличным человеком, но Распутин сумел убедить ее и Николая, что Синод должен сделать Варнаву епископом. Николай велел обер-прокурору Саблеру вынести этот вопрос на собрание Синода и проследить за исполнением его воли. Саблер был потрясен. Он прекрасно знал, что Синод ни за что не примет такого человека, как Варнава.

Саблер неохотно предложил кандидатуру Варнавы, не упоминая, по чьей рекомендации он это делает. Архиепископ Антоний (Храповицкий), не зная, кто и что стоит за этим выдвижением, попросил Саблера снять этот вопрос – и это было сделано. Спустя какое-то время царь спросил у Саблера, почему Варнава до сих пор не епископ. Когда Саблер все объяснил, Николай пришел в ярость и заявил, что Господь поставил его над Синодом, а не наоборот. Вскоре Саблер вновь выдвинул кандидатуру Варнавы. Удивленный Антоний спросил, чья же это рекомендация. На сей раз обер-прокурор нарушил молчание и сказал, что таково желание царя. Одиннадцать членов Синода ушам своим не поверили. Епископ Херсонский Дмитрий спросил: «А потом мы должны будем рукоположить Распутина?»

Саблер был к этому готов. Он открыл портфель и достал прошение об отставке, адресованное царю. Он сказал, что, если Синод не утвердит Варнаву, ему придется уволиться, так как он более не может быть посредником между императором и Синодом. Боясь публичного скандала и еще больше опасаясь, что Саблера заменят еще более худшей фигурой, прелаты отступили. «Мы черного борова даже поставили бы в епископы, лишь бы вас сохранить», – сказал Антоний. В 1911 году Синод сделал Варнаву епископом Каргополя и викарием Олонецкой епархии. Антоний и другие члены Синода отнеслись к этому назначению с отвращением. «Совершенно ясно, что именно Распутин сделал Варнаву епископом, – писал Антоний митрополиту киевскому Флавиану. – В низком поведении Святейшего синода виновен Распутин. Он хлыст и участвует в их ритуалах»8.

Синод дал Гермогену двадцать четыре часа на то, чтобы покинуть столицу, но тот отказывался уезжать, не поговорив с царем. Он отправил Николаю еще одну телеграмму, клянясь в своей преданности и верности и повторяя свою просьбу. Преодолеть нежелание царя встречаться с ним он пытался, обещая «раскрыть ему тайну». Царь был непреклонен. 30 января Николай написал Саблеру: «Ни о какой тайне я знать не желаю. Николай». Тогда Гермоген обратился к Александре. Он жаловался на слабое здоровье и просил приостановить его изгнание, но и она отказалась встречаться с ним и приказала подчиниться «властям, от Бога поставленным»9. Николай снова приказал Саблеру отослать Гермогена подальше от Петербурга и Москвы. Гермоген понял, что козырей у него больше нет. 22 января генерал Дедюлин и Саблер приехали к министру внутренних дел Макарову с приказом о немедленной высылке Гермогена. Дедюлин передал министру слова царя о том, что он не потерпит новых отсрочек. При необходимости Макаров может применить силу. Примерно в 23.30 Гермоген в сопровождении Мити Козельского, доктора Петра Бадмаева и нескольких полицейских прибыл на Варшавский вокзал. Он замешкался, садясь на поезд, словно пытаясь избежать своей судьбы, но Митя сказал ему: «Царя нужно слушаться, воле его повиноваться». С этим Гермоген и уехал. Он направился в Свято-Успенский монастырь в Жировичах в Минской губернии, где и пробыл до 1915 года. Он жил в двух маленьких комнатках, служил в церкви и читал проповеди местным прихожанам10.

Этот скандал глубоко обеспокоил сестру императрицы, Эллу. Ее московский друг писал иеромонаху Герману в Сергиев Посад: «Ее горе и тревога не поддаются описанию. Она плакать готова, и я не сомневаюсь, что молитвы ее залиты слезами». Элла говорила, что кто-то пытался открыть царю глаза на Распутина, но достаточно было слова императрицы, сказанного «властным и уверенным тоном», и царь тут же отступил под ее влиянием. Говорить с императрицей тоже слишком поздно: «Говорить с ней – пустая трата времени и нервов: гипноз мистической хлыстовщины настолько силен, что подавляет любую логику». Поэтому Элла не стала ничего говорить. «Ситуация действительно трагическая».

Элла попросила своего старого друга, архимандрита Гавриила, молиться за царя в это «очень трудное, можно даже сказать, грозное время для всей России». Нападки Новоселова 1910 года и недавний скандал стали последней каплей.

«Это такое насилие, такой уже позор, что все верующие в Москве полны ярости, и презрение к ЦАРЮ и ЦАРИЦЕ охватило буквально всех. Все жалеют их, считают одураченными, и весь гнев направлен против Распутина, которого они так яростно защищают и верят, что только он может спасти их души. (Все это – секрет.) Молитесь, чтобы Господь открыл им глаза и разум и даровал им силу выдержать весь позор и покаяние. О, если бы они только сделали это! Как дороги и любимы они стали бы для всей России, которая также раскаялась бы и молила о прощении! Приведи их в чувство, наставь их, Господь».

Но на такой исход Элла не надеялась. Она боялась, что царь и царица будут продолжать защищать «Гришку» и тем самым еще более увеличат пропасть между собой и своими подданными, «к зловещей радости врагов России и православной веры»11.

Судьба Гермогена вызвала возмущение общественности, и в течение нескольких недель пресса раздувала пламя. Очень типична статья Новоселова в газете «Голос Москвы»:

«Почему молчат епископы, коим хорошо известна деятельность наглого обманщика и растлителя? Почему молчат и стражи Израилевы, когда в письмах ко мне некоторые из них откровенно называют этого учителя лжи хлыстом, эротоманом, шарлатаном? Где его «святейшество», если он по нерадению или по малодушию не блюдет чистоты веры Церкви Божией и попускает развратному хлысту творить дело тьмы под личиной света? Где его «правящая десница», если он пальцем не хочет шевельнуть, чтобы низвергнуть дерзкого растлителя и еретика из ограды церковной? Быть может, ему недостаточно известна деятельность Григория Распутина? В таком случае прошу прощения за негодующее, дерзновенное слово и почтительнейше прошу меня вызвать в высшее церковное учреждение для представления данных, доказывающих истину моей оценки хитрого обольстителя»12.

2 марта в «Новом времени» появилась статья «У Григория Распутина». За подписью «И. М-в» скрывался Иван Манасевич-Мануйлов. Еврей Манасевич в детстве был усыновлен богатым русским купцом Мануйловым, который оставил ему значительное состояние. Впрочем, Манасевич быстро спустил деньги на пьянки и азартные игры. Обратившись впоследствии в лютеранство, он приехал в столицу и стал протеже (а некоторые утверждали, и любовником) престарелого князя Владимира Мещерского, открытого гомосексуала. С его помощью Манасевич сделал блестящую карьеру агента, полицейского информатора и журналиста в России и за рубежом. Невысокий пухлый черноволосый Мануйлов был настоящим хамелеоном, двойным и даже тройным агентом, действовавшим под псевдонимом «Маска» и «Русский Рокамболь» (Рокамболем звали знаменитого авантюриста из романов французского писателя XIX века Пьера Алексиса Понсон дю Террайля). Несмотря на то что все считали его обычным журналистом, Мануйлов тайно работал на охранку и министерство внутренних дел, специализируясь на контрразведывательных операциях. Он добился значительных успехов и за службу государству был награжден орденом Святого Владимира 4-го класса. Беспринципный, нечистоплотный, продажный Мануйлов вызывал одновременно и восхищение, и страх. Александр Блок называл его «омерзительным»13. Позже Мануйлов сблизился с Распутиным, но поначалу он сотрудничал с его врагами. По поручению директора департамента полиции с 1912 по 1914 год Степана Белецкого Мануйлов писал негативные статьи о Распутине для газет, в частности для «Нового времени». Он гонялся за Распутиным по улицам Петербурга с фотокамерой настолько открыто, что Распутин даже пожаловался полиции14.

Статья «У Григория Распутина» читается так, словно это ответ самого Распутина на кризис. В ней содержатся длинные цитаты, приписываемые ему, в которых он и защищается, и нападает на Гермогена и Илиодора: «Что же я за чудовище… По духу я действительно ближе к Богу, и они, враги мои, знают, что лгут… Пока человек во власти лжи, ничего доброго из этого не выйдет… Это погубит его. Бог закрыл разум епископа Гермогена и Илиодора… […] Злоба овладела их сердцами». Статья была неубедительная и нелестная. Она изобиловала выдуманными автором цитатами: «Я грешник… Великий грех мучил меня не раз и был сильнее меня»15. Статью Мануйлова перевели на английский и французский языки, она была опубликована за границей. Распутин был страшно зол. Идея статьи принадлежала Евгению Богдановичу, и именно он подкинул ее Белецкому.

В феврале Богданович написал письмо Льву Тихомирову, чтобы распространить сплетни еще дальше: «Что творится! Во всем виновата эта ужасная Анютка [Вырубова]. Гришка – их хозяин, а кем еще он может быть? Она (императрица) сидит с ним за закрытыми дверями. Император входит и стучится. Она не впускает его… Сидит с Гришкой… Она не впускает царя к себе даже по ночам. И Гришка укладывает детей в постель, накрывает их одеялом. Что творится в мире!» Стенания Богдановича не останавливаются: «Только подумайте, это престол, в конце концов, русский царь, могущество, чистота, святость… А что происходит? Где возвышенность? Могущество? Грязь. Грязь. Грязный Гришка правит». Богданович был настолько выведен из себя, что в том же месяце написал царю с требованием избавиться от Распутина. Он зашел настолько далеко, что заявил: Распутин должен исчезнуть с лица земли. Николай на письмо не рассердился, а просто выбросил и забыл о словах безумного старика. Но в октябре 1913 года Богданович вновь написал царю, и на этот раз Николай поставил его на место, сообщив, что не потерпит более писем о Распутине. Он добавил, что ему уже сорок шесть лет, и он более не нуждается ни в каких наставниках16.

А Распутин, казалось, более не испытывает дурных чувств по отношению к Гермогену. Белецкий заявил Комиссии, что несколькими годами позже присутствовал на обеде, где были Распутин и архиепископ Тверской Серафим (Чичагов). Когда речь зашла о Гермогене, Распутин сказал лишь: «Один Господь нас рассудит». Серафим был тронут таким добросердечием Распутина. А вот Гермоген прощать Распутина не спешил. В том же году он заявил, что Распутин – «враг всего доброго»17.

28. Отступник Илиодор

Пока Гермоген ехал в ссылку в поезде, над Илиодором тоже сгустились тучи. Лишившись защиты Гермогена и поддержки Распутина, он тоже лишился своего положения. Из столицы его выслали во Флорищеву пустынь во Владимирской губернии. Ему было приказано не покидать стен монастыря и никогда больше не появляться в Петербурге и Царицыне. Но у Илиодора были другие планы. Характерным для себя широким жестом он сообщил журналистам, что пойдет во Флорищеву пустынь пешком, по снегу и льду. Это была уловка, призванная смутить власти. С помощью Родионова и Мити Козельского Илиодор добрался до квартиры доктора Бадмаева в доме 16 по Литейному проспекту. Илиодор умолял доктора спрятать его и походатайствовать за него при дворе.

Самозваный доктор тибетской медицины, яркий, хорошо образованный Бадмаев начал свою карьеру в годы царствования Александра III. Он создал лабораторию, где изучал восточные травяные средства, которые быстро вошли в моду в петербургском обществе. Медицина не была главным его увлечением – скорее, способом завести знакомства и связи, с помощью которых он хотел получить доступ к выгодным сделкам. Узнав, что Николай и Александра интересуются старцами и мистиками, он понял, что через таких людей можно упрочить свое положение при дворе. Это свело его с Илиодором, а затем с Распутиным. С именем Бадмаева тоже были связаны скандалы. В 1902 году он подал в суд на доктора Кранделя, который опубликовал в газете «Новости дня» ряд статей, где утверждал, что Бадмаев не имеет должной квалификации, чтобы заниматься медициной. Один из бадмаевских пациентов публично высказал свои сомнения и назвал его мошенником. Тибетский самозванец стал быстро терять клиентуру. Ему пришлось закрыть свою лабораторию и перебраться в Париж1. В 1911 году Бадмаев подал прошение об открытии «Общества последователей тибетской медицины», а также ряд аптек, клиник и центров в Петербурге и других городах, но Медицинский совет отверг его предложение. Не растерявшись, Бадмаев обратился за помощью к Курлову и коменданту дворца Дедюлину. В конце концов совет позволил ему открыть научное общество по изучению тибетской медицины. Несмотря на скептицизм научной общественности, Бадмаев создал клинику за городом, где порошками и эликсирами лечил представителей столичной элиты2. Александр Блок называл его «умным и хитрым азиатом, у которого в голове был политический хаос; а на языке – шуточки и который занимался, кроме тибетской медицины, бурятской школой и бетонными трубами»3.

Бадмаев пообещал Илиодору помочь. Он велел ему написать все, что ему известно о Распутине, а он передаст эти материалы Дедюлину и постарается сделать так, чтобы тот передал бумаги царю. Это единственный способ спастись и погубить Распутина4. Не сумевший покинуть город и вынужденный скрываться Илиодор стал предметом настоящей охоты петербургской полиции. Распутин потерял терпение в отношении бывшего друга. Он написал письмо царской чете: «Миленькие Папа и Мама! Илиодор с бесами подружился. Бунтует. А прежде таких монахов пороли. Цари так делали. Нонче смирите его, чтобы стража ему в зубы не смотрела. Вот бунтовщик. Григорий». Чуть позже он писал снова: «Ежели собаку прощать, Серегу Труханова, то он, собака, всех съест»5.

Получив от Дедюлина инструкции о том, что следует написать, Илиодор взялся за работу. 7 февраля за четыре часа он написал длинный текст, озаглавленный «Гришка». Текст был написан в форме письма некоей неназванной «высокопоставленной персоне, приближенной ко двору». В нем Илиодор рассказывал о своих отношениях с Распутиным с того момента, когда он в 1904 году впервые услышал его имя в коридорах Петербургской духовной семинарии. В этом тексте не было ни слова правды. Это длинный список вымыслов, сплетен, инсинуаций и откровенной лжи. Распутин изображен в нем садистом, насильником, хлыстом и любовником императрицы. Илиодор описывал безумные сцены (например, сцену в келье Макария в Верхотурском монастыре, где Мария Вишнякова обхватывала обнаженными ногами голову Распутина). В уста Распутина он вложил немыслимые слова («Царь закричал: “Григорий, ты Христос! ” Царь и царица упали предо мной на колени. […] Я носил царицу на руках. […]» и т. п.). Илиодор делал и абсурдные утверждения («Его мужской член не работает» – и это у человека, который утверждает, что спит с императрицей!). Илиодор не ограничился нападками на одного лишь Распутина, он принялся и за его детей. Дмитрия он назвал распутным сквернословом, а Матрену – «злой, отвратительной девчонкой». Единственная крупица истины в его письме – это пророческое предостережение: «Его нужно устранить от царей и наказать как распутника, который осмеливается считать себя праведником и таким образом подкрадывается к царям. Если Гришку не удалить немедленно, то царский трон пошатнется, и Россия будет в опасности»6.

Письмо Илиодора так и не дошло до царя. По какой-то причине соглашение между Бадмаевым и Дедюлиным было нарушено, и письмо осталось у Бадмаева. Обозленный и убежденный в том, что откровения Илиодора не должны пропасть в безвестности, Бадмаев отправил копию письма Михаилу Родзянко и другим членам Думы. Реакция была оглушительной, и Распутин вновь оказался в центре национального скандала7. В апреле 1914 года Илиодор отправил копию своего пасквиля в Синод, а через месяц этот документ стал появляться в русских газетах. К этому времени его мог прочесть любой грамотный гражданин страны8. Даже отправив копии письма врагам царя, Бадмаев сделал последнюю попытку договориться с дворцом. 1 марта он написал Николаю письмо в защиту Гермогена и Илиодора, «фанатиков веры», глубоко преданных царю, считающих своим долгом защитить престол и убедить Распутина держаться подальше. И за это Распутин их уничтожил. Бадмаев сообщал царю, что он сам, Бадмаев, имеет связи в обществе, среди клира, правительства и Думы. И только он может «ликвидировать все это дело», пока не станет слишком поздно9. Письмо Бадмаева осталось без ответа.

Тогда Бадмаев попытался снова связаться с Дедюлиным. Он сообщал, что, заставляя Илиодора покинуть столицу, его делают мучеником, а это сыграет ему на руку. Но Дедюлин не поддался. Он заметил, что этот человек «вреден любой нормальной так называемой мирной государственной структуре». Бадмаеву пришлось отступить10. В конце концов у Илиодора не осталось другого выхода, кроме как подчиниться и уехать во Флорищеву пустынь. Но это не означало, что он сдался Распутину.

Из монастыря Илиодор продолжал писать Бадмаеву о безумном характере Распутина и его непристойном поведении. А затем Илиодор использовал другое оружие. Он написал Бадмаеву, что по время посещения Покровского 8 декабря 1909 года он получил из рук Распутина несколько писем императрицы и великих княгинь11. Подобное утверждение трудно принять на веру. В 1919 году Матрена писала, что ее отец «по своей честной простоте» показал Илиодору письмо императрицы, и тот его украл12. То же самое Распутин говорил в письме к Ольге Лохтиной в начале 1913 года: «он мерзавец, он украл письма […]»13. Возможно, Распутин, похваляясь своей близостью к царской чете, показал эти письма Илиодору и, может быть, даже дал их ему на время, но Илиодор так их и не вернул. Зная о подлой натуре Илиодора, вполне вероятно будет предположить, что он украл письма, когда Распутин не видел. Хитрый монах отлично понимал пользу подобных документов.

Среди этих писем было одно письмо Александры и по одному от каждой из четырех великих княгинь. По-видимому, все они были написаны в 1909 году14. Письма от девочек совершенно невинны. В них говорится, как девочки скучают по Распутину, как он им снится, как они стараются быть хорошими и послушными, как он их учил, как тяжело им видеть маму больной. Великая княгиня Ольга спрашивала у Распутина совета, как ей вести себя с Николаем, в которого она была влюблена15. А вот письмо Александры было не столь невинным:

«Возлюбленный мой и незабвенный учитель, спаситель и наставник. Как томительно мне без тебя! Я только тогда душой покойна, отдыхаю, когда ты, учитель, сидишь около меня, а я целую твои руки и голову склоняю на твои блаженные плечи. О, как легко мне тогда бывает! Тогда я желаю все одного: заснуть, заснуть навеки на твоих плечах, в твоих объятьях. О, какое счастье даже чувствовать одно твое присутствие около меня! Где ты есть? Куда ты улетел? А мне так тяжело, такая тоска на сердце… Только ты, наставник мой возлюбленный, не говори Ане о моих страданиях без тебя. Аня добрая, она хорошая, она меня любит, но ты не открывай ей моего горя. Скоро ли ты будешь опять около меня? Скорее приезжай. Я жду тебя и мучаюсь по тебе. Прошу твоего святого благословения и целую твои блаженные руки. Вовеки любящая тебя,

Мама»16.

Илиодор написал Бадмаеву, что оригиналов писем у него нет, поскольку он передал их Родионову, а тот, в свою очередь, какому-то клирику, имени которого Илиодор не знал17. Но он сделал копии и отправил их Бадмаеву с таким письмом:

«Эти письма, как мне кажется, ничего сами по себе не представляют, но когда представишь, кому, какому нераскаявшемуся распутнику они были написаны, мороз идет по коже и начинаешь страшиться за судьбу алтаря русского народа – за благословенную царскую семью. Ибо нет ничего более святого […]

Умоляю вас прикончить Гришку как можно скорее. С каждым днем он становится все сильнее. Его армия растет. Его имя распространяется среди «низших сословий». Меня не так беспокоит собственная судьба, как судьба их! Грандиознейший скандал может разразиться, и все может закончиться ужаснейшей революцией. Ради Бога, избавьтесь от Гришки как можно скорее и заткните ему рот. Каждый день важен»18.

Оригиналы писем, предположительно, оказались в руках министра внутренних дел Александра Макарова. Как они к нему попали, неясно. То ли их передал неизвестный нам священнослужитель, то ли сам Родионов, то ли, как пишет в воспоминаниях Степан Белецкий, их принес офицер-казак и некий господин Замысловский, работавший в Вильнюсе вместе с некоей «мадам Карабович»19. Возможно, это сделал кто-то другой, как об этом пишет в воспоминаниях Коковцов: некий неизвестный человек отдал их Макарову со словами: «Эти люди [Распутин, Илиодор и их союзники] меня задушат, если я не верну им письма»20.

Макаров позвонил Коковцову в конце января и пригласил его к себе домой (в то время Макаров болел и оставался дома), поскольку ему нужно показать нечто важное. Дома Макаров показал премьеру оригиналы писем. Коковцов прочел их. Он понял, что письмо Александры в точности совпадает с копией, которую по Петербургу распространил член Думы Александр Гучков. По этому письму можно было сделать зловещее предположение о том, что императрица занималась сексом с развратным мужиком прямо во дворце – именно так его истолковывали в салонах и гостиных по всей стране. Практически все были готовы думать об императрице самое худшее. Никто не выступил в ее защиту.

«С печальным, подавленным чувством сажусь писать, – 18 февраля записала в своем дневнике Александра Богданович:

«Более позорного времени не приходилось переживать. Управляет теперь Россией не царь, а проходимец Распутин, который громогласно заявляет, что не царица в нем нуждается, а больше он, Николай. Это ли не ужас! И тут же показывает письмо к нему, Распутину, царицы, в котором она пишет, что только тогда успокаивается, когда прислонится к его плечу. Это ли не позор!

В данное время всякое уважение к царю пропало. А тут царица заверяет, что только молитвами Распутина здоровы и живы царь и наследник, а сам Распутин решается громогласно говорить, что он нужен больше Николаю (т. е. царю), чем царице. Эта фраза может свести с ума. Какое нахальство!»21

Макаров и Коковцов начали думать, что делать. Сначала Макаров предложил просто скрыть письма, чтобы они точно не попали в чужие руки, но Коковцов отверг это предложение, поскольку в таком случае их можно было обвинить в неблаговидном заговоре. Тогда Макаров высказал другую идею: показать письма императору. Но премьер-министру и это не понравилось: император оказался бы в очень сложном положении, ему пришлось бы рассказать обо всем императрице, и это могло бы повредить Макарову. Коковцов посоветовал Макарову попросить аудиенции у императрицы, собственноручно передать ей письма и рассказать, как они попали к нему. Макаров пообещал так и поступить.

Но слова своего он не сдержал. В мемуарах Коковцов пишет, что на следующей встрече с царем Макаров рассказал ему историю писем и передал их ему в конверте. Николай, пребывавший в хорошем настроении, побледнел и нервно достал письма из конверта. Увидев почерк императрицы, он произнес: «Да, это не поддельное письмо», и раздраженно кинул письмо в ящик стола. Слова царя окончательно устранили все сомнения в подлинности писем, остававшихся у Коковцова и Макарова. Хотя полученное Николаем письмо могло быть написано Александрой, как об этом в мемуарах пишет Коковцов (и, как один из немногих по-настоящему честных людей в этой истории, он, по-видимому, говорил правду), мы не знаем точно, было ли это письмо тем самым, что Илиодор передал Бадмаеву и которое начало циркулировать по всей стране, так как оригинала более никто не видел. «Копия» Илиодора – это все, что у нас есть. А, учитывая его репутацию, подлинность такого документа весьма сомнительна. Насколько копия Илиодора могла отличаться от оригинала? Ответа на этот вопрос никто и никогда не даст22.

Еще более осложняют ситуацию мемуары председателя Думы Михаила Родзянко. Он писал, что Илиодор получил письмо Александры от Распутина не в Покровском, а во время конфликта в резиденции Гермогена, 16 декабря 1911 года. Письмо вместе с письмами великих княгинь попало в руки Родионова, который затем передал документы Родзянко в начале 1912 года, когда тот собирал материалы против Распутина. Родзянко утверждает, что, когда он сообщил вдовствующей императрице о том, что в его распоряжении оказалось подлинное письмо Александры, она попросила уничтожить его. «Да, ваше величество, я его уничтожу», – сказал он, но не сдержал слова и сохранил письмо. В мемуарах, написанных уже за границей в начале 20-х годов, Родзянко утверждает, что письмо Александры все еще находится у него. И он делает весьма интересное замечание относительно этого письма: «Я вскоре узнал, что копии этого письма в извращенном виде ходят по рукам»23. Что из этого правда, а что нет, мы сказать не можем. То ли Макаров неверно рассказал Коковцову о своей встрече с царем, то ли Коковцов ошибся, вспоминая эти события, то ли Родзянко солгал в воспоминаниях, утверждая, что письмо Александры все еще у него. Как бы то ни было, мы не можем с уверенностью утверждать, действительно ли приведенное выше письмо было написано Александрой или это одна из фальшивых копий, которые передавались из рук в руки в русском обществе.

Неясно и то, почему Макаров проигнорировал совет премьер-министра. Может быть, он пытался нанести удар по Александре, обратившись к ее мужу? Или ему хотелось открыть царю глаза на физические отношения между Александрой и Распутиным в надежде на то, что Николай отошлет их обоих прочь?24 Это кажется маловероятным, поскольку письмо Александры вовсе не доказывает, что императрица с Распутиным были любовниками. Скорее, как правильно пишет Коковцов, слова императрицы говорят о совершенно ином: «В них сказалась вся ее любовь к больному сыну, все ее стремление найти в вере в чудеса последнее средство спасти его жизнь, вся экзальтация и весь религиозный мистицизм этой глубоко несчастной женщины»25. И Коковцов, и Гурко позже писали, что поступок Макарова настолько разгневал императрицу, что стал причиной его увольнения, но вряд ли это действительно было так. Макаров занимал министерский пост до середины декабря – целых десять месяцев – и ушел не в связи с письмом, но в связи с расследованием убийства Столыпина и роли в нем Курлова, которого Макаров считал причастным к преступлению26.

Жизнь во Флорищевой пустыни была тяжелой и унизительной. Илиодор был заключен в маленькой сырой келье с решетками на окнах. Он спал на голых досках и не общался с монахами. Он перестал посещать службы и прекратил исполнять религиозные обряды. Но он все же принимал посетителей – Лохтину и ряд репортеров, которые каким-то чудом сумели пробраться в монастырь27. Среди них был журналист Степан Кондурушкин. Тронутый печальным положением Илиодора, он 2 апреля написал Максиму Горькому письмо с просьбой о помощи. Илиодора он называл «человеком искренним и страстным в своей искренности». Илиодор рассказал Кондурушкину, что Распутин разрушил его веру в священные институты России – в престол и Церковь. И теперь он, Илиодор, пишет книгу «Святой черт», чтобы обличить своего врага. Эта книга, которая будет напечатана за рубежом, породит колоссальный скандал, «чуть ли не политический переворот». Илиодор понимал, на какой риск он идет, раскрывая «правду страшную», но был готов к этому. «Говорить ее надо непременно мне. Значит, само собою напрашивается вывод о моем сане… Я готов на все, ибо у меня отняли все духовное, идеал, чем я жил, и дали мне только ссылку, истрепанные нервы и больное, очень больное сердце…» Кондурушкин счел подобную идею наивной (он писал, что это не даст ничего, кроме «бесплодного шума») и все же решил спросить совета у Горького. Горький ответил, что идея эта необходимая и своевременная, пообещал сделать все, что будет в его силах, чтобы опубликовать книгу за границей. «Действуйте-ко! Право же, это очень хорошо!» – ответил Горький.

Илиодор написал свою книгу, и она была опубликована, хотя спустя много лет и при обстоятельствах, которых никто не мог предполагать. Тем не менее Кондурушкин не оставил Илиодора. Он начал писать статьи в его защиту в «Речи», выступал с лекциями об его истории, называя его вождем «народного протеста против безбожной демократии». Среди тех, кто интересовался его работой, были Сергей Мельгунов и Александр Пругавин, выступавшие в защиту прав человека в России. Жизненные пути этих людей впоследствии пересекутся с Илиодором28.

Несмотря на все написанное в скандальном январском письме, несмотря на сказанное Кондурушкину, Илиодор сделал все же последнюю попытку примириться с Распутиным. 19 ноября он написал своему старому другу и союзнику последнее письмо: «Умоляю тебя, дорогой друг, ответь тому, кто к тебе взывает»29. Распутин не ответил. Тем же вечером Илиодор сел писать письмо к Синоду, объявляя о своем отречении от Церкви. Он взял бритву, надрезал вены на руке и написал кровью:

«Целых десять месяцев и делами, и словами я звал вас к покаянию: умолял вас, просил вас, предлагал вам, дважды требовал от вас восстановить поверженную Правду, оградить Невесту Христову – Церковь Русскую – от насилия и поругания хлыстом Гришкою Распутиным.

Вы не покаялись и даже не выражали и желания когда-либо покаяться.

Остается вам сказать: “Оставляется дом ваш пустым”.

Да судит вас Вечная Истина!

Я же отрекаюсь от вашего Бога.

Отрекаюсь от вашей веры.

Отрекаюсь от вашей церкви.

Отрекаюсь от вас как от архиереев.

Если бы Христос воскрес, если бы Он был жив и пребывал в вашей Церкви, то тогда бы Он не допустил того, что вы сделали.

Вы под своими мантиями сокрыли “святого чорта” – Григория Ефимовича Распутина; вы знали, что этот сосуд беззакония, обольщая людей тем, что он-де своим плотским совокуплением может освящать тела людские и снимать с женщин страсти блудные, растлил многих девиц и изнасиловал замужних женщин, знали, но скрыли его, а блюстителей чистоты и невинности Невесты Христовой, изобличителей «святого чорта», вы с ожесточенною злобою отдали на проклятие.

Когда Тело Церковное трепетало, как подстреленная чайка, как горлица, попавшаяся коршуну, как непорочная девица пред дерзким насильником, вы в Синоде охотнику, коршуну, насильнику торжественно читали хвалебную грамоту, называя его исповедником. […]

Быть может, с кем-нибудь вы можете так шутить, а со мною нельзя, нельзя! Не позволю так ругаться над своими идеалами!

Посему: Бога вашего отныне я не знаю, и вас как архиереев не признаю»30.

В следующем месяце Илиодора отлучили от Церкви. Распутин писал Николаю и Александре: «Миленькие Папа и Мама. Вот бес-то Илиодор. Отступник. Проклятый. Надо бы его сделать “с ума сошел”. Докторов надо, а то беда. Он пойдет играть в дудку беса»31. Когда Распутина спросили о поведении Илиодора, то, по словам «Петербургской газеты», он ответил: «Каков бы велик я грешник ни был, да и всяк другой из нас, грешных людей, как бы ни притесняли люди или судьба, или там обстоятельства какие, от веры своей я не откажусь и не отрекся бы никогда». Похоже, Распутин решил не преследовать Илиодора: «Бог с ним, с Илиодором. Бог его рассудит»32. Впрочем, сомнительно, чтобы это действительно были слова Распутина, поскольку в начале 1913 года он отправил Илиодору несколько коротких неприятных писем, угрожая загнать ему деревянный кол в «зад» и называя его «сатаной». Распутин писал также Лохтиной, требуя, чтобы она перестала посещать Илиодора, ибо он «собака» и его следует «повесить»33. Хотя Гермоген не заходил так далеко, он тоже вынужден был признать, что Илиодор переметнулся к атеистам и рухнул «в глубочайшую бездну»34. В прессе падение Илиодора описывали так: «Вначале – друзья, шедшие вместе, рука об руку. Потом – и уже до гроба – враги, лютые, безжалостные. Враги они были потому, что оба шли к одной цели, но один оказался лишним…»35

Илиодор отказался от веры и сана, вновь став Сергеем Труфановым[13]. Он покинул Флорищеву пустынь и отправился на казацкий хутор Большой на Дон (примерно сто миль к северо-востоку от Ростова-на-Дону). Там он построил себе дом рядом с родительским и назвал его Новой Галилеей. Он женился и пытался остепениться, но про врагов своих не забыл. В его душе кипел гнев. Его обманули – по крайней мере, так ему казалось. И он месяцами вынашивал план мести. Считая себя современным Емельяном Пугачевым, непокорным казаком, который во времена Екатерины Великой поднял в России самое масштабное восстание, он решил начать революционное движение, которое должно было потрясти страну до основания. Илиодор приобрел 120 бомб и для начала решил убить шестьдесят губернаторов и сорок епископов по всей стране. Теракты должны были начаться 6 октября 1913 года – в день тезоименитства царя. Сто человек, одетых священниками, должны были взорвать бомбы, как только официальные лица выйдут с церковной службы по торжественному поводу. Террор стал бы началом революции во всей России. Но полиция раскрыла заговор – Илиодора предал один из его сторонников. Он был арестован и оставлен на своем хуторе в ожидании приговора. И тут, как он писал позднее, к нему обратилась женщина по имени Хиония Гусева. Она пришла к Илиодору, чтобы помочь ему отомстить тому, кто повинен во всех его несчастьях: Григорию Распутину36.

29. Quousque tandem abutere patientia nostra? (Доколе же будешь злоупотреблять нашим терпением?)

3 января 1912 года (в тот же день, когда Гермоген был исключен из Синода) Михаил Новоселов, издатель книжной серии «Религиозно-философская библиотека», приехал в типографию издательства Снегирева в Москве и привез с собой гранки брошюры «Григорий Распутин и мистическое распутство». Он заказал напечатать 1200 экземпляров с двумя портретами и уехал. Оригинал рукописи Новоселов надежно спрятал в своей московской квартире. Как явствует из названия, брошюра была направлена против Распутина. Она включала в себя ряд ранее опубликованных статей с комментариями, письма от анонимного сибирского священника (возможно, епископа Антония (Каржавина) и анонимную «Исповедь Н.» Хионии Берладской. В брошюре содержались обычные обвинения: что Распутин – хлыст, сексуальный маньяк, пленник «бесовской прелести», чудовище, избивающее собственную жену и других женщин в своем доме в Покровском. Правды в этой брошюре почти не было: Владимир Бонч-Бруевич довольно точно охарактеризовал ее как собрание лжи и чрезвычайных преувеличений1.

Охранка вскоре узнала о брошюре (в Москве многие говорили о ней). Было приказано найти рукопись и уничтожить все копии, прежде чем она будет опубликована. Рано утром 16 января после получения тайного приказа московская полиция отправилась по городским типографиям. Гранки были обнаружены в типографии Снегирева и конфискованы. Напечатать весь тираж не удалось. Все экземпляры были доставлены в полицейское управление и уничтожены. Был рассыпан даже набор. Георгия Снегирева вместе с Новоселовым вызвали на допрос. Полиция хотела знать, что стало с оригинальными документами и имеются ли другие копии. Новоселов отвечать отказался. В конце концов полиции так и не удалось обнаружить его копию рукописи2. Слухи о конфискации быстро распространились по городу. Более всех расстроена этим была Элла. Она прочла рукопись Новоселова и надеялась, что публикация заставит удалить Распутина от двора. Она посоветовала Новоселову сделать копию материалов, направить их министру внутренних дел Макарову и потребовать объяснений действиям полиции, поскольку подавлять свободу слова, если дело не касается императора или государственного порядка, непозволительно.

Январь стал особо трудным месяцем для царя в связи с Распутиным. Николай злился на то, что в прессе появляются все новые и новые статьи о Распутине, а министры не могут положить этому конец. Премьер-министр Коковцов вспоминал встречу с несчастным Макаровым в середине месяца. Макаров только что получил от царя указание немедленно предпринять все необходимые меры к тому, чтобы усмирить прессу. К документу была приложена копия еще более раздраженного письма на ту же тему, которое Николай отправил Столыпину 23 декабря 1910 года. Макаров не знал, что делать. Коковцов посоветовал ему на следующей встрече с царем сказать ему, что совершенно бессмысленно убеждать редакторов не публиковать подобные статьи. Столь же бессмысленно конфисковывать тиражи, поскольку это только накалит ситуацию, настроит общественное мнение против династии и породит конфликт с правительством. Коковцов уже говорил это царю. Если он и на этот раз откажется прислушаться, то Макарову стоит подать в отставку3. Макаров не имел ни малейшего желания связываться с прессой из-за Распутина. Он попытался переложить ответственность на плечи Алексея Бельгарда, начальника Главного управления по делам печати. Бельгард ответил, что они со Столыпиным уже пытались переговорить с редакторами крупных газет в 1910 году, но безуспешно. И теперь он не собирался снова вступать в ту же самую реку, пусть даже и при поддержке министра.

Как вспоминал Бельгард, после этого разговора Макаров решил действовать. В тот же день он отправил телеграмму генерал-губернатору Москвы и предложил предпринять все необходимые шаги к тому, чтобы предотвратить любое упоминание о Распутине в местной прессе4. В следующем месяце московская охранка провела обыски в редакции «Голоса Москвы» только за то, что газета напечатала два портрета Распутина. В мае полковник Заварзин телеграфировал из Берлина начальнику департамента полиции в Петербурге о том, что, по сведениям его агентов, издательство Ладыжникова собирается опубликовать «сенсационный роман» о Распутине, который обещает быть чрезвычайно популярным. Полковник пообещал собрать больше информации5.

Конечно же, главная проблема заключалась в том, что после Октябрьского манифеста 1905 года в России была провозглашена свобода слова, и царь более не мог по своему желанию закрывать газеты и диктовать им свою волю. Новоселов это знал, поэтому он решил не сдаваться. Он написал короткое вступление к своей брошюре и передал ее в газету «Голос Москвы» (газеты выходила при финансовой поддержке Александра Гучкова). 6 февраля статью опубликовали под названием «Голос православного мирянина». Поняв, что полиция теперь тщательнейшим образом отслеживает все, что связано с Распутиным, Новоселов написал свой материал не как статью, но как письмо к редактору. За этой частью газеты следили не так зорко, как за основными разделами. Письмо начиналось с вопроса «Quousque tandem abutere patientia nostra?» (Доколе же будешь злоупотреблять нашим терпением?) – знаменитого вопроса Цицерона из речи о Катилине, произнесенной в I веке до н. э. «Эти негодующие слова, – писал Новоселов, – невольно вырываются из груди православных русских людей по адресу хитрого заговорщика против святыни, Церкви и гнусного растлителя душ и телес человеческих, Григория Распутина, дерзко прикрывающегося этой самой святыней церковной». Новоселов возмущался «преступной трагикомедией» и бездействием Синода. Он спрашивал, почему Синод не предпринимает никаких действий против этого «наглого обманщика и растлителя»? Новоселов задавался вопросом, почему епископы не хотят даже пальцем шевельнуть, чтобы «извергнуть дерзкого растлителя и еретика из ограды церковной». А если Синоду недостаточно известна деятельность Григория Распутина, то автор письма предлагал открыть епископам глаза и представить данные, доказывающие справедливость его оценки «хитрого обольстителя». Выдержки из письма Новоселова в тот же день появились в газете «Вечернее время»6. На следующий день министерство внутренних дел начало расследование в отношении обеих газет. Управление по делам прессы конфисковало отпечатанные газеты, а редакторов вызвали для допроса. В редакции «Голоса Москвы» был проведен тщательный обыск. Московский генерал-губернатор на неделю закрыл газету. Действия властей еще больше подогрел интерес публики к истории. Сохранившиеся экземпляры газет продавались на черном рынке за большие деньги. Письмо тайно перепечатывали и распространяли7.

Дума отреагировала немедленно. Депутаты Думы собрались в тот же день, чтобы выразить протест против действий правительства и незаконного подавления свободы слова. Вопрос был официально поставлен на заседании Думы 7 февраля. Естественно, депутаты много говорили о Распутине, но только в кулуарах, между собой, но никогда – с трибуны, поскольку такие прямые нападки угрожали самому существованию Думы. Недостаточно было просто выступить против Распутина – депутатам необходимы были веские политические основания для такого выступления. И вот эти основания появились. «Что это за странная личность Григорий Распутин, который изъят из-под ведения обыкновенных законов о печати и который поставлен на странный пьедестал недосягаемости и недоступности? – спрашивал депутат Владимир Львов, председатель Комиссии по делам Русской православной церкви. – В этом виде и предложен нами запрос, чтобы низвергнуть эту личность с ее пьедестала… Но затыкать рот печати, единственной возможности в этом темном деле раскрыть правду, это, по-моему, недостойно великой страны, и поэтому я надеюсь, что вы примете и спешность, и самый запрос».

Затем страстную речь произнес Гучков:

«Тяжелые и жуткие дни переживает Россия. Глубоко взволнована народная совесть. Какие-то мрачные призраки средневековья встали перед нами. Неблагополучно в нашем государстве. Опасность грозит нашим народным святыням. А где же они, охранители этих святынь?.. Почему безмолвствует голос иерархов, почему бездействует государственная власть?..

Долг нашей совести – возвысить свой голос, дать исход тому общественному негодованию, которое накапливается в стране… Этот долг мы совершим сегодня, внося и поддерживая этот запрос»8.

В Москве говорили, что, когда Николай узнал об этом, он сказал: «Повесить Гучкова мало»9. За запрос проголосовали все депутаты, кроме одного, правого октябриста, барона Николая Черкасова10.