Распутин. Вера, власть и закат Романовых

Отец Распутина не мог объяснить, почему его сын «ездит постоянно», но думал, что ездит он «молиться Богу». Жена его, Прасковья, добавила, что муж часто ездит «по вызовам высоких особ», а не только по своей воле. Она тоже ездила по России – в 1906 году лечиться, а в ноябре 1907 года повидаться с мужем в Петербурге, где Распутины гостили у Ольги Лохтиной. Что же до Печеркиных, то к ним Распутины относились как к собственным дочерям, с любовью и привязанностью. Единственные собрания – с тремя «родственниками» (Араповым, Распутиным и Распоповым), которые приходят петь, читать Библию и «вести душеспасительные разговоры».

Допросили и гостей Распутина – Ольгу Лохтину, Хионию Берладскую, сестер Соколовых (Екатерину и Елену) и Акилину Лаптинскую. Лохтина стояла на том, что написала в письме 14 июня 1907 года. Сестры Соколовы познакомились с Распутиным в прошлом году по рекомендации Феофана. Екатерина говорила: «При первом разговоре он поражал меня своими ответами, своей простотой и совершенной любовью к людям». Сестры приехали в Покровское, чтобы научиться жить, как Распутин. Берладская призналась, что Распутин целовал ее, но тут же добавила: «Привычку Гр. Еф. приветствовать знакомых женщин лобзанием я не нахожу странной, она естественна, как то у него и заимствовано от наших отцев». Лаптинская подтвердила все, о чем говорили другие женщины, и добавила, что «приветствие при свидании и прощании лобзанием меня нисколько не удивляет, я смотрю на это как на чистое выражение христианской, братской любви, и оно – обыкновенное явление в интеллигентском кругу больших городов».

Все это звучало убедительно, но были более ранние показания Евдокии Корнеевой. Поэтому 17 января Глуховцев снова встретился с ней, чтобы она повторила все, сказанное ранее. Она рассказала, что шесть лет назад на сутки остановилась в доме Распутиных по пути на паломничество в Киев. Пора была страдная, и Распутин работал в поле, но несколько раз прибегал домой и каждый раз пытался уговорить ее поцеловать его. Она сопротивлялась, говоря, что это неправильно, но Распутин сказал, «что у них духовных – богомольцев, желающих спастись, существует духовное лобзание, подобно тому как апостол Павел целовал святую Феклу». Корнеева повторила, что при выходе из часовни под конюшней Распутин схватил ее и поцеловал в щеку. Затем он рассказал ей о явлении Святого Духа. В тот же день Глуховцев свел Корнееву и Распутина на очную ставку. Сидя напротив Распутина, Корнеева повторила все, что говорила Глуховцеву. На каждое ее утверждение Распутин твердил: «Ничего этого за давностью не помню, и разговора этого подробно не могу подтвердить. Может быть, со слов ее говорил это, а сам случая этого не помню».

Затем Глуховцев вновь побеседовал с Остроумовым и Чемагиным. Остроумов повторил прежние показания и ничего не добавил. Чемагин же добавил, что в личных разговорах Распутин признавался в том, что совершал «разные ошибочные поступки» – целовал разных женщин, а в церкви иногда стоял «рассеянно». Все эти записи были показаны Распутину, и тот снова отрицал принадлежность к хлыстовской секте. Свое же пребывание в бане с разными женщинами объяснил тем, что был в бане до них, угорел и лежал в предбаннике, откуда и вышел23.

Глуховцев закончил свой отчет 23 января 1908 года и отослал его в Тобольскую консисторию. Его документ и все показания были переданы Дмитрию Березкину, инспектору Тобольской духовной семинарии, для изучения перед передачей епископу Антонию. 10 апреля Березкин писал, что в деле слишком много вопросов, оставшихся без ответа, чтобы отдавать приказ о полномасштабном официальном расследовании дела Распутина. Хотя сомнений в том, что Распутин и его последователи создали особое «общество» с собственным «религиозно-нравственным укладом жизни, отличным от православного», уверенно назвать их хлыстами нельзя. Да, по внешности и манере поведения Распутин походит на «типический вид хлыста», но следствие не смогло копнуть достаточно глубоко и собрать убедительные доказательства, чтобы понять, с чем они имеют дело. Какие именно гимны и песнопения пелись в доме Распутина? Какие именно религиозные тексты изучались? Какое толкование давал им Распутин? И почему на территории дома Распутина не обнаружено тайного хлыстовского ритуального места? По мнению Березкина, необходимо было провести новое предварительное следствие, но на сей раз поручить его следует человеку, имеющему познания в области сектантства, коими Глуховцев не обладал.

Консистория изучила мнение Березкина и согласилась с ним. В мае консистория поддержала идею нового расследования и поручила его Березкину. Некий Смирнов отмечал, что внимание множества женщин привело к пагубным переменам в Распутине: «Такое почтение, уважение и даже благоговение не могли сначала не возродить, а потом и не встретить в нем самомнения, сатанинской гордости и увлекли его впасть в “демонскую прелесть”. И нет ничего удивительного, что в особенности с 1905 года Григорий Новый взял на себя роль какого-то необыкновенного наставника, духовного руководителя, молитвенника, советника и утешителя». С другой стороны, нужно признать, что он живет жизнью истинного и доброго православного христианина, посещает службы, молится, постится и жертвует на церковь. И вся семья его ведет себя так же. Многое в Распутине не имеет смысла. И понять, кто он такой, не представляется возможным24. В мае было установлено, что следствие было проведено слишком формально и сосредоточено было на внешних, физических доказательствах. Необходимо провести другое, более глубокое и тщательное, расследование25.

Но по какой-то неизвестной причине майское постановление консистории было проигнорировано, и никакого следствия о Распутине не велось. Расследование связей Распутина с хлыстами было прекращено и оставалось в таком состоянии до осени 1912 года. Секретные материалы остались никому не известными, и никакие источники не дают нам информации, почему это произошло26. Возможно, дело в том, что Лохтина, вернувшись в Петербург весной, сообщила о следствии при императорском дворе, что и положило конец расследованию. Но это лишь одна из теорий. По другой, Феофан, возможно, при поддержке других высокопоставленных столичных клириков, убедил царя прекратить расследование. Впоследствии председатель Думы и злейший враг Распутина, Михаил Родзянко, утверждал, что царь прекратил следствие, предложив епископу Антонию выбор: либо он прекращает расследование и получает престол в Твери, либо отправляется в монастырь. Хотя Антоний действительно получил назначение в Тверь в конце января 1910 года после отставки архиепископа Алексия (Алексея Опоцкого), документальных доказательств слов Родзянко не сохранилось. Надо отметить, что утверждение это было сделано только после свершившегося факта и вполне может быть попыткой подтвердить свою точку зрения этим совпадением27. Что сомнений не вызывает, так это то, что, хотя следствие началось в Сибири, прекращено оно было в Санкт-Петербурге. Документы доказывают, что сибирские власти были готовы продолжать копаться в жизни Распутина, и остановить их могли только более влиятельные силы в столице или в самом дворце.

Хотя следствие было прекращено, слухи о нем распространились. В газете «Сибирская новь», к примеру, в январе 1910 года появилась короткая статья, в которой описывался обыск дома Распутина по подозрению в принадлежности хозяина к секте хлыстов. Впрочем, в статье сообщалось, что ничего компрометирующего найдено не было. Отец Петр Остроумов обсуждал следствие с политическим ссыльным Александром Сениным, и тот описал этот разговор на страницах «Южной зари» в июне 1910 года28. Подобные истории будили любопытство.

В «Сибирской нови» писали: «Распутин, в прошлом обычный крестьянин, теперь превратился в человека загадочного даже для своих односельчан, среди которых он вырос. […] То, как “простак” Гришка превратился в “отца” Григория, остается загадкой и порождает самые дикие слухи о жизни “святого старца”».

16. Первое испытание

Расследование ничем Распутину не повредило, и он продолжил свой стремительный взлет в Петербурге и при дворе. Из того малого, что нам известно, можно сказать, что в первое время Распутин вел себя в Петербурге довольно скромно. Об этих днях почитатель Распутина, полковник Дмитрий Ломан, служивший при коменданте дворца, вспоминал:

«В то время Распутин вел себя безукоризненно, не позволял себе ни пьянства, ни особого оригинальничанья. Распутин произвел на меня очень хорошее впечатление. Подобно доктору, ставящему диагноз при болезни физической, Распутин умело подходил к людям, страдающим духовно, и сразу разгадывал, что человек ищет, чем он волнуется. Простота в обращении и ласковость, которую он проявлял к собеседникам, вносили успокоение»1.

Тем не менее, учитывая проведенное в прошлом году следствие, Александра решила разобраться во всем сама и в конце зимы 1908 года отправила в Покровское к Распутину Феофана, чтобы тот все увидел собственными глазами и доложил ей. До отъезда Распутина Александра подарила ему собственноручно сшитую рубаху. Он отправил ей благодарственное письмо: «Рубашка – риза – радость вечного жития, твое шитье есть златница. Благодарность за всю эту услугу я высказать не могу».

Поездка складывалась хорошо, хотя рубашка не принесла Распутину ничего, кроме неприятностей. Он показал ее односельчанам, но почти никто не поверил в то, что ее специально для него сшила императрица, а те, кто поверил, преисполнились зависти, о чем Распутин писал в письме от 21 марта:

«Здравствуйте, Мама и Папа, сладкие мои, дорогие! Я всегда о вас думаю, чтобы одеял вас Господь светлой ризой и, простерши руку над головами вашими, хранил до тихого прибежища – нам в назидание, а врагам на страх. Мамочка дорогая, и Папочка золотой! От рубашки не могли вынести, потому что это громадная для них фраза и неожиданный предмет, каких еще не было от начала века и до настоящего времени, п. ч. и на самом деле сверх всего, п. ч. рубашка эта значение имеет – большую, чрезвычайную гирю. Здесь умножает труда, а там – златница: а на будущем пришествии – из златниц златница и покрывало от всех грехов, вот они и поняли это, как они не делали своему близкому другу, – пришли в исступление. Вот, прости, пожалуйста, глуп я, вынужден был вас побранить в письме, если разобраться, то я не ругаю, а строго только, их ли, да за пазуху себе и принесли, а они не поняли, думали, так и следовало. Они все-таки боятся послать, а ежели помогают, то смирение вызовут, то им напишешь мне для передачи: спасибо, что не ждешь год, нынче бьешь. Кого любишь, того и бранишь – это опять будет через меру, – вот поскачут тогда вовсе»2.

Проезжая на обратном пути через Нижний Новгород, Феофан решил прервать совместное путешествие и отправился на юг, в Дивеевский монастырь близ Сарова. Распутин решил с ним не ездить и поехал прямо в Петербург. Позже говорили, что Распутин не поехал с Феофаном, потому что епископ Ереферий некогда велел ему никогда не возвращаться. Когда Феофан встретился с матушкой-настоятельницей, она швырнула на пол вилку и плюнула: «Вот как ты должен вышвырнуть своего Распутина». Эти истории часто повторяются в биографиях Распутина, но, скорее всего, они являются апокрифами, поскольку, вернувшись в Петербург, Феофан передал Александре вполне благожелательный отчет о том, что он увидел и услышал во время этой поездки3.

25 марта Распутин и Феофан встретились с Николаем и Александрой в скромном доме Анны Вырубовой на Второй Церковной улице близ Александровского дворца в Царском Селе. «Так было хорошо!» – записал Николай в своем дневнике4. Восклицательный знак о многом говорит. Николай почти никогда не ставил его в дневнике, и мы можем представить, насколько глубокие чувства он испытывал к Распутину. Распутин тоже был доволен приемом, потому что всего несколькими днями ранее он отправил Николаю и Александре письмо, в котором сожалел о неосторожно сказанных словах и просил у них прощения: «Поняли меня не так, как я заслужил, не по грехам моим судите, а по милости Божией. Беседуйте между собой и утешайтесь этим». Вместе с этим письмом он отправил икону, нарисованную собственноручно. На ней Христос благословлял Николая, Александру и Алексея и были написаны слова: «Христос сам спасает и бережет их». В прошлом сентябре императорская яхта «Штандарт» села на мель, и семейству пришлось покинуть корабль. Распутин писал, что эта икона будет напоминанием о том, что Господь следит за ними. «Ваша вера никогда не иссякнет. И это будет напоминанием вам, что Он всегда с вами, спасает, защищает и сохраняет». Царю Распутин велел впоследствии передать эту икону Алексею, чтобы тот хранил ее «как напоминание». В конце письма Распутин написал: «Иисус Христос, Сыне божий, помилуй меня, грешного, спаси меня»5.

Николай и Александра снова встретились с Распутиным 23 мая и 5 июня, снова у Вырубовой. Они провели там весь вечер и долго говорили с ним6.

Примерно в то же время с Распутиным впервые познакомился князь Николай Жевахов, мистик, одержимый видениями Апокалипсиса, часто посещавший русские монастыри. Эта встреча произошла в доме мужа сестры Анны Вырубовой, Александра Пистолькорса.

«Странным показался не Распутин, который держался так, что мне было жалко его; а странным было отношение к нему окружавших, из коих одни видели в каждом, ничего не значащем, вскользь брошенном слове его – прорицание и сокровенный смысл, а другие, охваченные благоговейным трепетом, боязливо подходили к нему, прикладываясь к его руке… Как затравленный заяц озирался Распутин по сторонам, видимо, стесняясь, но в то же время боясь неосторожным словом, жестом или движением разрушить обаяние своей личности, неизвестно на чем державшееся… Были ли на этом вечере те, кто притворялся и лицемерил, не знаю… Может быть, и были… Но большинство действительно искренно было убеждено в святости Распутина, и это большинство состояло из отборных представителей самой высокой столичной знати, из людей самой чистой и высокой религиозной настроенности, виноватых только в том, что никто из них не имел никакого представления о природе истинного “старчества”».

Пистолькорс пригласил князя присоединиться к ним в доме барона Николая Рауша фон Трауэнберга, чиновника министерства финансов, на Васильевском острове. Там должен был выступать Распутин. В то время проповеди Распутина (хотя никто их так не называл) были сенсацией. Он говорил недолго, ограничиваясь краткими изречениями и несколькими резкими, несвязными словами, всегда непонятными и загадочными. В гостиной собрались аристократы и те, кого Жевахов отнес к «подозрительным типам». Все глядели на Распутина, пытаясь привлечь его внимание. Кто-то громко, но ни к кому не обращаясь, заговорил о том, как Распутин его исцелил. Услышав это, Распутин резко оборвал говорившего. В углу стояла странная женщина, смотревшая на Распутина широко раскрытыми глазами. Она явно находилась в состоянии экстаза и с трудом контролировала себя. Пистолькорс шепнул на ухо князю, что это Ольга Лохтина, которая бросила мужа и семью, чтобы быть с Распутиным. Жевахов глазам своим не верил. Ему казалось, что он очутился в сумасшедшем доме.

Распутин сел за стол, громко щелкая орехи руками. Увидев Пистолькорса и Жевахова, он грубо прогнал молодых дам и пригласил их сесть рядом с ним. Он спросил, зачем они пришли – посмотреть на него или научиться тому, как спастись в этом мире. «Святой, святой!» – взвизгнула в этот момент стоявшая в углу генеральша О. Лохтина. «Помалкивай, дура», – оборвал ее Распутин. Обращаясь к Пистолькорсу с Жеваховым, Распутин сказал, что лишь немногие могут покинуть мир и уйти в монастырь. Большинству надлежит оставаться в мире. Но как спастись, когда вокруг столько искушений? Недостаточно просто вести богоугодную жизнь, как этому учат в церкви. И что это означает? Как человеку найти Бога? Распутин говорил, и все в комнате молча внимали ему, наклонившись, чтобы лучше его слышать.

В воскресенье после церкви, помолившись Богу, по словам Распутина, следует покинуть город и выйти в чистое поле. Нужно идти, идти и идти, пока безобразные трубы города не исчезнут вдали, а впереди будет виден только бескрайний горизонт. И тогда поймешь, насколько ты мал и незначителен, насколько беспомощен, и столица покажется тебе муравейником, а ее обитатели – скопищем бессмысленных насекомых. И что же тогда, спросил Распутин, произойдет с твоей гордостью и суетой, властью и положением? Ты посмотришь в небеса и впервые поймешь, что Он – это все, что необходимо твоей душе. Ты ощутишь это в себе и почувствуешь нежность. Это и есть первый шаг к Богу.

Принеси это чувство с собой в город и храни его всю жизнь, продолжал Распутин. Все, что ты делаешь и говоришь, должно идти от Бога, живущего в твоей душе. И твои действия и слова будут отличны от слов и деяний этого мира. И так спасешься, потому что жизнь твоя более не будет посвящена прославлению собственных страстей, но только служению Богу. Помните, говорил Распутин, Христос учил, что Царство Божие – в душе человека. Обрети Бога и живи в Нем и с Ним.

Распутин замолчал. Жевахов был тронут. Распутин не сказал ничего нового, ничего такого, чего до него не говорили много раз. Но то, как он это сказал, простота и конкретность его выражений, без всякой мертвой теологии и цитат, сделало его слова столь редкими и сильными. Жевахов решил, что секрет влияния Распутина кроется в его способности опираться на собственный живой опыт при разъяснении библейских истин. Теперь князю стало ясно, почему такие женщины, как Лохтина, склонные к «религиозному экстазу», считают его святым7. Жевахов и сам стал верным поклонником Распутина, за что был вознагражден в сентябре 1916 года – его назначили товарищем обер-прокурора Святейшего синода, где раньше он служил скромным чиновником.

Еще одним сторонником Распутина был архиепископ Гермоген. «Этот человек – раб Божий, – говорил он Жевахову. – Ты согрешишь, даже если просто подумаешь о нем что-то плохое». Гермоген (Георгий Долганев) родился в 1858 году. Он стал ярым сторонником Распутина с момента первого знакомства, но позже превратился в одного из злейших его врагов. Как Феофан и его протеже Илиодор, Гермоген окончил петербургскую духовную академию. И, как Илиодор, он придерживался экстремистских религиозных убеждений. До пострижения в монахи в декабре 1890 года он самостоятельно кастрировал себя, пытаясь достичь духовного совершенства через умерщвление плоти. Это породило слухи о принадлежности Гермогена к секте скопцов8. В начале 90-х годов XIX века он служил инспектором тифлисской семинарии в Грузии. Среди учащихся этой семинарии был Иосиф Виссарионович Джугашвили, впоследствии вошедший в историю под именем Сталина. Гермоген поймал юного Иосифа с книгой Виктора Гюго «Девяносто третий год», запрещенной для монахов из-за слишком уж положительного изображения французских революционеров. За этот проступок Иосифа заперли в карцере. В апреле 1903 года Гермоген получил престол Саратова и Царицына. На этом посту он и оставался до судьбоносной встречи с Распутиным в начале 1912 года. Антисемит и националист, Гермоген открыто поддерживал крайне правую организацию Черная сотня, проповедовал ксенофобию и слепое подчинение русскому самодержавию. В начале века Гермоген являлся одной из самых влиятельных и сильных фигур в Русской православной церкви9.

Церковникам, придерживавшимся умеренных взглядов, Гермоген казался фигурой весьма сомнительной. Несмотря на реальный аскетизм, он был человеком неуравновешенным, и у него часто случались вспышки ярости. Многие считали, что столь крайне правые взгляды разрушают христианскую веру. Гермоген ненавидел интеллигенцию и считал, что каждый революционер должен быть повешен. Архиепископ Антоний (Павел Храповицкий) однажды писал другу: «Гермоген – обманывающий себя дурак, чрезвычайно ограниченный и не совсем нормальный: он оскопил себя, будучи студентом Новороссийского университета, и, сделав это, лишил себя нормального темперамента»10.

С Распутиным Гермоген познакомился в 1908 году у Феофана, к мнению которого всегда прислушивался. И какое-то время он находился под полным очарованием Распутина. По мнению Гермогена, в Распутине была «искра Божия», а также множество разнообразных талантов. Он несколько раз находил ответы на мучившие Гермогена духовные вопросы. «Он покорил меня», – говорил Гермоген, точно так же, как «покорил других». Но потом Распутин изменился, и Гермоген заявил, что наконец-то разглядел его истинную суть. «Я и сам заблуждался, но, слава Богу, потом понял его»11.

Некоторые, например, князь Жевахов и архиепископ Гермоген в 1908 году вошли в список поклонников Распутина. Но в то же время в петербургских кругах пошли тревожные слухи о сибирской истории. И некоторые из этих слухов распускал сам Жевахов.

Княгиня Елизавета Нарышкина («Зизи») была старшей фрейлиной при императорском дворе. Она родилась в 1838 году, входила в свиту императрицы Марии Федоровны, а в 1909 году Александра сделала ее обер-гофмейстериной – самый важный пост в свите императрицы, куда входили 240 дам. По словам современников, Нарышкина обладала «проницательным взглядом», который видел «все»12. И то, что она видела, ей не нравилось. Она рассказала Жевахову, что Распутин часто бывает во дворце у Александры, но его всегда впускают через черный ход, и имя его не появляется в официальной книге посетителей. Жевахов был поражен тем, что Нарышкина рассказала это ему, человеку, с которым она только что познакомилась. Он предупредил ее о том, что подобные разговоры опасны: «Поверьте, Елизавета Алексеевна, что разговоры о Распутине вреднее самого Распутина. Это – частная сфера Их Величеств, и мы не вправе ее касаться. Если бы о Распутине меньше говорили, то не было бы и пищи для тех легенд, какие распространяются умышленно для того, чтобы дискредитировать престиж династии»13.

Доктор Евгений Боткин, придворный врач, разделял беспокойство Жевахова. Он просто не позволял никаких сплетен об их величествах в своем доме и старался пресекать их, услышав в других местах. Расстроенный подобными разговорами, он говорил родным: «Я не понимаю, как люди, считающие себя монархистами и говорящие об обожании его величеству, могут так легко верить всем распространяемым сплетням, могут сами их распространять, возводя всякие небылицы на императрицу, и не понимают, что, оскорбляя ее, они тем самым оскорбляют ее августейшего супруга, которого якобы обожают»14.

Такими монархистами были генерал Евгений Богданович и его жена, Александра. Евгений был членом Совета Министра Внутренних Дел, старостой Исаакиевского собора, издателем ряда монархически-православных изданий. Его репутация в Церкви была так высока, что отец Иоанн Кронштадтский назвал его «сеятелем доброго слова». Владимир Джунковский, бывший адъютант великого князя Сергея Александровича и вице-губернатор Московский губернии, называл Александру Богданович «святой женщиной, способной согреть сердца и высокорожденных, и самых обычных людей своим русским обаянием». Евгений и Александра были ярыми националистами и убежденными сторонниками крайне правого Союза русского народа.

На протяжении тридцати лет салон Богдановичей считался одним из самых влиятельных. С 1908 года салон проходил в их доме № 9 на Исаакиевской площади. Богдановичи устраивали открытые завтраки, на которых собравшиеся свободно обменивались последними сплетнями. Говорить можно было обо всем. Более избранный круг оставался на обед. Среди завсегдатаев салона были министр императорского двора с 1897 года граф (позже барон) Владимир Фредерикс, князь Владимир Мещерский, Лев Тихомиров, один из основателей Союза русского народа и участник убийства Распутина Владимир Пуришкевич, консервативный журналист Михаил Меньшиков и будущий премьер-министр Борис Штюрмер. Дом Богдановичей, который в письме к царю в 1910 году Евгений описывал как «место собрания всех патриотов нашего Отечества», превратился в настоящий рассадник сплетен – и клеветы – о Распутине. Богдановичи располагали самой интимной информацией о придворной жизни, получая ее из разных источников. Такими источниками были фрейлина Юлия, сестра Александры Богданович, камердинер царя в течение более тридцати лет, с 1877 до своей смерти в 1913 году, Николай Радциг, комендант дворца с 1906 по 1913 год Владимир Дедюлин. Радцига Николай называл «своим добрым преданным другом»15. Плохо он разбирался в людях.

18 ноября 1908 года Радциг сообщил в салоне весьма тревожные новости. Он недавно подружился с горничной Вырубовой, Феодосией Вольно. В разговоре Радциг назвал Вырубову хорошей, серьезной женщиной, но горничная рассмеялась и сказала, что видела фотографии, которые изменили бы его мнение о ней. Вольно сказала, что Вырубова начала общаться со странным крестьянином, а потом сфотографировалась с ним. Радциг ушам своим не поверил. Собравшимся он сказал, что у этого мужика звериные глаза, самая противная нахальная наружность. Вырубова хранила эту фотографию не открыто, но в своей Библии. Говорили, что она даже сшила этому человеку шелковую рубашку. Самым печальным в истории Радцига было то, что во время визитов мужика в доме Вырубовой присутствовала императрица, хотя, как (ошибочно) считал камердинер, этот крестьянин не имел доступа во дворец16. На этом разговоры не закончились. В том же году мадам Богданович услышала историю, распространяемую той же горничной. Та утверждала, что Вырубова и императрица стали любовницами17. Сколь бы невероятным это ни казалось, Богдановичи и их гости полагали, что подобные сплетни вполне могут быть правдой.

Радциг продолжал распространять грязные сплетни в салоне Богдановичей много лет. В декабре 1910 года он рассказал, что все во дворце презирают Вырубову, но она постоянно находится с императрицей, и никто не смеет слова сказать против нее. Каждое утро в 11.30 император удаляется в свой кабинет, а императрица уединяется в ее спальне с Вырубовой. «Какое жалкое и постыдное зрелище!» – записала Александра Богданович в своем дневнике, явно намекая на сексуальные отношения между двумя женщинами. Касательно здоровья императрицы Радциг говорил, что она вовсе не больна, а все это чистое притворство. Единственная болезнь императрицы носит «психиатрический» характер. Радциг рассказывал, что она могла лежать, словно мертвая, а потом неожиданно вскакивала с постели, словно ничего и не было, но потом так же быстро падала, как подкошенная18.

Дедюлин тоже рассказывал о странном человеке, который посещал Вырубову, генералу Александру Герасимову, начальнику петербургской охранки. Все это казалось Дедюлину любопытным. Он пытался разузнать что-то об этом человеке, но это ему не удалось. Дедюлин начал опасаться, что предполагаемый святой может оказаться террористом, злоумышляющим на жизнь императора. Дедюлин обратился к Герасимову, который никогда не слышал имени Распутина, и попросил его разузнать, кто этот человек. Подобный страх имел под собой основания. Крестьянка Анна Распутина, известная террористка из партии социалистов-революционеров, пыталась убить великого князя Николая Николаевича и министра юстиции Ивана Щегловитова. Ее и нескольких других террористов схватили, прежде чем они смогли осуществить свой замысел. Анна была повешена вместе с шестнадцатью другими террористами 1 марта 1908 года19. Фамилия, социальное происхождение, время знакомства Распутина с монархом (насколько им было известно) – все это вызывало подозрения и казалось весьма опасным.

Герасимов запросил информацию из Сибири. В мемуарах он писал, что получил документы, в которых описывалась беспутная жизнь Распутина – воровство, пьянство, соблазнение женщин. Он узнал, что Распутина не раз сажали в тюрьму и что ему пришлось бежать из родной деревни. (Конечно, это неправда. Мемуары Герасимова явно конъюнктурны20.) В то же время агенты Герасимова следили за Распутиным в Петербурге. И им представилась та же картина. В мемуарах он описывает Распутина грубым и распутным злодеем. В конце концов Герасимов сделал вывод о том, что Распутина «на пушечный выстрел» нельзя подпускать к императорскому двору.

Свои соображения Герасимов изложил премьер-министру Петру Столыпину. Судя по его мемуарам, ему удалось убедить Столыпина поговорить о Распутине с царем, что тот и сделал во время следующей же встречи. Но Николай сказал Столыпину, что Распутин – это не его дело. «Но почему он вас так заинтересовал? – спросил Николай. – …Это Мое личное дело, ничего общее с политикой не имеющее. Разве Мы, Я и Моя Жена, не можем иметь Своих личных знакомых! Разве Мы не можем встречаться со всеми, кто Нас интересует?»

Столыпин был тронут наивностью царя. Он попытался объяснить Николаю, что русский монарх не может поступать по своему желанию даже в личной жизни, поскольку он является воплощением самой России, на него устремлены взгляды всех его подданных, и поэтому он никогда не должен быть связан с тем, что может повредить его образу и духовному авторитету престола. Николай внял этим словам и пообещал никогда больше не встречаться с Распутиным. Столыпин уехал в полной уверенности в том, что открыл царю глаза на опасность общения с Распутиным и что царь поведет себя соответственно. А вот Герасимов не был в этом так уверен. Он приказал агентам усилить слежку. Конечно, Распутин не только не прекратил общения с Вырубовой, но еще и продолжал встречаться в ее доме с императрицей.

В это время Николай попросил Дедюлина и своего адъютанта, полковника Александра Дрентельна, встретиться с Распутиным и составить мнение о нем. Оба высказались о нем весьма критически. «Это умный, но лукавый и лживый мужик, обладающий к тому же некоторой долей гипнотизма, которой он и пользуется»21.

Герасимов обратился к Столыпину с предложением запретить Распутину появляться в столице – поскольку Столыпин был министром внутренних дел (он занимал два самых важных министерских поста одновременно), он вполне мог это сделать. Столыпин неохотно согласился. Но Распутин как-то узнал об этом плане и начал действовать первым. Он стал ночевать в домах своих высокопоставленных поклонников и на шаг опережал агентов Герасимова. Однажды, вернувшись в Царское Село, он сумел проскользнуть мимо агентов полиции на вокзале, прыгнул в ожидавший его автомобиль великого князя Петра Николаевича и уехал. Агенты выслеживали его у дворца великого князя три недели, но от губернатора Тобольска узнали, что Распутин недавно приехал в Покровское. Кто-то явно помог ему ускользнуть22.

Действия Столыпина и Герасимова стали первым серьезным испытанием для положения Распутина при дворе. И первой его серьезной победой.

Встречи с Распутиным продолжались. 17 августа 1908 года Николай записал в дневнике, что вернулся в Петергоф в 18.30 и застал Александру за разговором с Распутиным23. Это удивительное откровение. Распутин и Александра встречались наедине, во дворце, без царя – а его это совершенно не беспокоило. О чем думала Александра? Как она могла не понимать, что об этом пойдут грязные слухи? Подобные встречи не могли не вызвать подозрений у придворных, и об этом могло стать известно повсеместно. Николай же не испытывал ни гнева, ни тревоги, ни разочарования в жене. Он просто радовался, что приехал достаточно рано и сумел застать их обоих.

Следующая встреча с Распутиным произошла 19 ноября, на этот раз в доме Вырубовой, где они общались довольно долго. По отъезде Распутин написал императорской чете утешительное письмо:

«Я спокоен, вы узнаете мудрость от меня, но потом будут разные напасти, только тогда вы будете готовы, вы увидите это и поймете»24.

«Чего любишь – там бывают скорби, и Бог то отбирает, потому что вы сильнее, когда были детки и по-детски плавали, то Он по-детски на вас смотрел, а когда сделались сильнее и мужественнее в духовной радости, то Господь послал страшек и поворотил на радость и всей земле на славу»25.

В Рождество Николай и Александра вместе с Распутиным зажгли елку в доме Вырубовой и были там до полуночи. «Было очень приятно», – записал Николай26. В тот год у Вырубовой была и сестра Николая, Ольга. Ей вечер показался менее приятным:

«Похоже, Распутин был рад моему приходу. После того как хозяйка вместе с Ники и Алики отлучились из гостиной на несколько минут, Распутин поднялся, обнял меня за плечи и начал гладить мне руку. Я отодвинулась от него, ничего не сказав. Я просто встала с места и присоединилась к остальным. Этим человеком я была сыта по горло. Я невзлюбила его еще больше, чем прежде. Хотите – верьте, хотите – нет, но, вернувшись в Петербург, я совершила странный поступок: пошла к мужу в его кабинет и рассказала ему обо всем, что произошло в домике Анны Вырубовой. Он выслушал меня и с серьезным лицом посоветовал мне избегать встреч с Распутиным в будущем. В первый и единственный раз я знала, что муж прав»27.

17. «Лучше десять Распутиных…»

Двадцативосьмилетняя Анна Седерхольм была женой офицера императорской гвардии, служившего в Царском Селе. С Распутиным она познакомилась в квартире Ольги Лохтиной в январе 1906 года. При нем она сказала, что у ее мужа возникли проблемы по службе, и пожаловалась на свое тяжелое положение. «Что же, ты ожидала быть счастливой во всем в жизни? – ворчливо спросил Распутин. – Чем ты лучше других? Ты близка к Богу». Лохтина стала приводить Распутина к Седерхольмам вместе с другими его поклонниками, среди которых были Сана Пистолькорс и Зина Манчтет. Во время этих визитов Распутин читал им Библию и говорил о религии.

Седерхольм почувствовала, что Распутин хочет сделать ее членом его кружка. Она была заинтригована, но настроена скептически. Вскоре в этот круг вошли Вырубова и няни детей Романовых: Анна Уткина, Александра Теглева (Шура) и Мария Вишнякова. Уткина и Теглева чувствовали себя неловко и не понимали, что делать и говорить. Но Вишнякова, по словам Седерхольм, вела себя иначе. Она явно верила в Распутина, считала его святым и не сомневалась в его способности сохранить здоровье Алексея1. Многое из того, что она говорила, казалось Седерхольм странным. Лохтина целовала Распутину ноги. Однажды она настолько возбудилась, что заявила, что видит ауру вокруг него. «Он преобразился, – рыдала Лохтина. – Он преобразился. Он Христос!» Седерхольм позвонила Вырубовой и попросила ее приехать, чтобы собственными глазами увидеть происходящее. Вырубова ответила уклончиво, сказала, что занята. Седерхольм показалось, что Вырубова не хотела быть связанной с этой ситуацией.

В мае 1909 года императрица решила отправить группу женщин в Покровское, чтобы посмотреть, как живет Распутин, и убедиться в его святости2. Поехали Вырубова, ее горничная, престарелая мадам Орлова, Анна Уткина и женщина по имени Елена, дочь священника, которая познакомилась с Распутиным во дворце. Мария Вишнякова тоже отправилась в Покровское. Вырубова приехала к Седерхольм и сказала, что императрица хочет, чтобы она тоже поехала. Александра даже предложила оплатить ее расходы. Анна неохотно согласилась. Вырубова сообщила Анне, что императрица очень рада ее решению, и по возвращении ее ожидает царская милость.

Поездом женщины доехали до Перми, где встретились с Распутиным, и дальше он поехал вместе с ними. Он много говорил о мироточащей иконе Казанской Богоматери, которая хранится в его доме. В Екатеринбурге они пересели на другой поезд. В одном купе ехали Распутин, Елена и Седерхольм, в другом – Вырубова, Орлова и Уткина. (В каком купе ехала Вишнякова, нам неизвестно.) Елена, которая, по словам Седерхольм, пребывала в состоянии «религиозного экстаза», была счастлива близостью к Распутину. Анна ее чувств не разделяла. Распутин и Елена поднялись на верхние полки и устроили там «ужасную возню». Седерхольм потребовала, чтобы Елена спустилась, но та отказалась, сказав, что ей и там хорошо. Седерхольм уснула под звуки возни над головой. Ночью она проснулась от испуга – она ощутила на лице прикосновение жесткой бороды. Анна вскочила, закричала и потребовала, чтобы он объяснил, в какой из святых книг он прочел, что подобное поведение допустимо. Распутин ничего не ответил и вернулся на верхнюю полку, оставив Седерхольм в покое на все время поездки. На следующее утро Анна рассказала Уткиной и Вырубовой о произошедшем, но они не отнеслись к ее словам серьезно. Вырубова сказала: «Он пришел к тебе, чтобы общаться с духом. Это Божественный акт».

В Тюмени было решено далее ехать в повозке. Управлять ею должен был Распутин. Дорога была ухабистой и пыльной. Немолодая Орлова всю дорогу жаловалась. Распутин злился: «Зачем только я согласился взять ее с собой!» В Покровское они приехали в два часа утра. Женщины поднялись наверх и легли спать на матрасах, постеленных на пол, при свете лампад возле икон.

Утром Распутин велел Седерхольм идти купаться на реку. Когда она мылась, появилась женщина с ведрами. «Откуда ты, милая?» – спросила она. Седерхольм сказала, что вместе с другими женщинами приехала навестить Распутиных. Женщина посмотрела на нее с сожалением, схватила ведра и ушла. Седерхольм почувствовала, что не все в деревне любят их хозяина.

В тот же день Распутин отправился в баню с Прасковьей и Еленой. Жена мыла его, а Елена сидела в предбаннике на скамье. Тут к женщинам, оставшимся дома, прибежала Вырубова и велела быстро собираться, потому что у Распутина было видение, и он будет проповедовать. Уткина заплакала и сказала, что не хочет идти, Вырубова пыталась ее уговорить, но потом бросила. Слушать Распутина не пошел никто. Когда группа вернулась из бани, они выпили чая наверху, а потом вместе с двумя «братьями во Христе» Распутина отправились в деревенскую церковь. На улице Распутин вручил каждой женщине платок, и Вырубова сфотографировала всех на память. Главная трапеза дня состояла из белых булок с изюмом и вареньем, кедровых орешков и пирога с рыбой. Распутин велел Седерхольм сесть на дальнем конце стола. Она почувствовала, что ее настороженность ему не нравится. Ее поразило поведение Распутина за столом. Он руками разламывал еду на кусочки и облизывал ложку, прежде чем положить ею еды кому-то еще.

Реакция на поведение Распутина за столом у многих была сходной. Он никогда не пользовался салфеткой и столовыми приборами, ел, как крестьянин, всегда руками. Жирные руки он затем облизывал или вытирал о скатерть. Он громко прихлебывал и чавкал, в бороде застревали частицы еды. Один журналист рассказывал, что видел, как Распутин обращался с яблоком и ножом. Он взял нож и срезал с яблока верхушку, затем отложил нож, руками разломал яблоко на куски и раздал всем присутствовавшим. Многие видели в этом поведении осмысленную стратегию. Протоиерей Иоанн Восторгов рассказывал, что когда-то пытался научить Распутина вести за столом прилично, но Распутин понимал, что грубое поведение является важным элементом его привлекательности. Превратившись в джентльмена, он лишится своего колорита. Восторгов утверждал, что Распутин был слишком умен, чтобы не понимать, что сила его заключена в умении быть «первым человеком на деревне, а не вторым в городе»3.

День в Покровском закончился песнопениями – Седерхольм отметила, как Распутин размахивал руками, словно дирижировал. Затем все молились перед чудотворной мироточащей иконой Казанской Богоматери. Распутин начинал молитву, а женщины повторяли слова за ним. Молился он истово, кланялся и крестился – поначалу медленно, а потом все быстрее и быстрее. Седерхольм не увидела ничего, что подтверждало бы хлыстовство Распутина. На следующий день они отправились на лодке на реку Тура (Вырубова страшно боялась перевернуться и утонуть) и выловили много рыбы.

К приезду группы Ольга Лохтина уже находилась в Покровском. Она отправила в Петербург телеграмму с рассказом о том, как они отмечали Троицу – важный русский религиозный праздник, когда крестьяне украшают свои дома и церкви цветами, травами и березовыми ветками: «Сегодня я чувствовала себя превосходно и могла писать и говорить девять часов. Отец Григорий дал мне, Зине, Мери [Вишняковой] и Лене побеги фикуса и веточки в полдень 19 мая, чтобы мы отнесли их в церковь в Покровском». К телеграмме Лохтина приложила список реликвий, сохраненных ею за время пребывания:

1) Листья с березовых веток. 1909 7 мая.

2) Цветок черемухи из сада дома Гр. Еф. в Покровском. Он сам дал их нам.

3) Скорлупки семечек. Гр. Еф. лузгал их и положил на стол передо мной – 2 половинки.

4) Волоски из бороды Гр. Еф4.

Седерхольм не собиралась собирать волосы Распутина. Она опасалась, что ее отношение испортит поездку для других. Ей казалось, что именно в этом и кроется причина странного поведения Вырубовой. «Вырубова в Покровском очень нервничала. Она боялась чего-то и была не в себе. Распутин был в плохом настроении. Явно из-за меня». Жена Распутина не раз говорила ему: «Ах, Григорий, ты попусту тратишь время с ней!», имея в виду Седерхольм. Прасковья же показалась Анне «очень доброй». Она тепло их приняла и вела себя как истинная хозяйка дома. Женщины пробыли в Покровском три дня и уехали домой. В дороге Распутин пытался поцеловать Седерхольм, она ударила его, и он больше не повторял попыток. К этому времени Анна окончательно убедилась, что он – не святой человек. И все же даже она признавала в нем дар ясновидения. Однажды она была свидетелем того, как ему принесли фотографию нескольких человек, ему не знакомых. Распутин посмотрел на фотографию, потом указал на некоего «господина Х.» и сказал: «Этот человек не верит в Бога». Он был прав, потому что человек этот был атеистом. Седерхольм не видела логического объяснения такой прозорливости.

Вернувшись в Петербург, Седерхольм написала императрице благодарственное письмо, в котором говорила, что Распутин не заслуживает царственного доверия. В подробности она вдаваться не стала, сказав, что это для нее слишком тяжело, но добавила, что ее слова может подтвердить мадам Орлова. Впрочем, Орлова оказалась более осторожной и отказалась подтвердить слова Седерхольм. В разговоре с императрицей она сказала, что Анне не понравилось в Покровском, потому что она была слишком «нервной». Тогда Седерхольм попросила Уткину поговорить с Александрой. Та тоже перепугалась и сделала вид, что ничего не понимает. Но Вырубова рассказала Александре о реакции Анны на Распутина. Впрочем, императрица приписала подобные чувства непониманию «невинности и наивности народа, святой наивности». Вырубова не оставила своих попыток убедить Седерхольм в святости Распутина, но ей это не удалось. Седерхольм не желала иметь с ним ничего общего.

Через несколько лет Вырубова снова приехала в Покровское, на сей раз с Муней, Любовью Головиной и баронессой Икскуль фон Гильденбанд. Муня была тронута честной простотой жизни Распутиных. Дамы посещали друзей и родственников Распутина, ловили рыбу в Туре и пили бражку – домашнее пиво, от которого у дам кружилась голова. Прасковья показалась Муне «серьезной и приятной женщиной» и очень гостеприимной. Когда Любовь рассказала ей о том, как Распутин отговорил Муню от монастыря, Прасковья ответила:

«Вот поэтому Григорий и покинул нас, чтобы заботиться о всех вас! И о маленьком Алеше, он же так болен. Если бы его [Распутина] не оказалось рядом, то что случилось бы? Но, тетя Люба, правда ли, что есть злые люди, которые управляют всем и готовятся кричать против нашего дорогого императора и все такое и всегда обвиняют Григория во всем? Скажи им прекратить, скажи им, это против Божьей воли!»

Муня уехала из Покровского, полная ярких впечатлений. Она чувствовала, что теперь лучше понимает, что имел в виду Распутин, когда говорил: «Простота от Бога, человек должен быть прост как дитя, чтобы войти в Царствие Небесное». Слова были взяты из Библии, но ожили они для нее только после поездки в Покровское5.

Распутин провел в Санкт-Петербурге около месяца, а потом снова вернулся в Сибирь с Феофаном. 17 февраля 1909 года они вместе побывали у Николая и Александры в Царском Селе. Повод был счастливым: в тот день Феофана назначили ректором Санкт-Петербургской духовной академии6. Чуть позже, в том же месяце, Феофана назначили епископом Симферопольским. Некоторые видели в таком возвышении Феофана влияние Распутина. Было замечено, что царская чета попросила его стать их духовником 13 ноября 1905 года, через несколько дней после первой встречи с Распутиным7. В следующий раз Распутин и Феофан приехали во дворец 6 июля. Вместе с ними был старец Макарий из Верхотурья. Позже Вениамин утверждал, что Распутин специально привез Макария в Петербург, чтобы показать Николаю и Александре, с какими добрыми и благочестивыми людьми он дружит, и положить конец клевете и пересудам вокруг него8. Мы не можем этого ни подтвердить, ни опровергнуть. Вскоре после посещения дворца все трое отправились в Верхотурье. Там они сфотографировались, и Распутин с Феофаном отправились в Покровское9.

По дороге в Санкт-Петербург Феофан расстался с Распутиным и в одиночку отправился в Дивеевский монастырь в Сарове, как и в прошлом году. Он молился в одиночестве в келье святого Серафима. Он пробыл там так долго, что монахи стали беспокоиться, не случилось ли с ним чего. Феофан молился так усердно, что потерял сознание. Придя же в себя, он не мог объяснить братии, что с ним случилось. Через восемь лет после этого Феофан рассказал Комиссии, что удалился в келью молиться Богу и святому Серафиму, чтобы они помогли ему понять Распутина. И там ему открылась истина: «Распутин […] был на ложном пути»10.

Вернувшись в Петербург, Феофан пригласил Распутина на встречу. К ним присоединился Вениамин. Они стали расспрашивать Распутина о его подозрительном отношении к женщинам (походы в баню, поглаживания и поцелуи). Все это они видели сами и слышали слухи, так что игнорировать подобное больше было нельзя. (Надо сказать, что «аскетизм» Феофана был настолько силен, что он отказывался даже пожимать женщинам руки или ехать с ними в одном купе в поезде.) Распутин признался в том, что действительно ходил с женщинами в баню, на что ему было указано, что, с точки зрения святых отцов, это недопустимо. Распутин пообещал больше так не поступать. На этом они расстались. Позже Феофан говорил, что они не осуждали Распутина – ведь он был простым крестьянином, а они читали, что в Олонецкой и Новгородской губернии подобное поведение было широко распространено и не свидетельствовало о моральном разложении, а являлось одной из особенностей патриархального образа крестьянской жизни. «Кроме того, из жития святых Симеона и Иоанна видно, что оба они ходили в баню намеренно весте с женщинами, – заявил Феофан Комиссии, – и что за это их поносили и оскорбляли, а они тем не менее были великими святыми». Распутин говорил Феофану, что поступает так, чтобы проверить себя, убил ли он свои страсти. Феофан ответил, что это опасно: «На это способны только великие святые, а он, поступая так, находится в самообольщении и стоит на опасном пути»11.

Летом по возвращении Феофан и Вениамин пригласили к себе Распутина во второй раз. До них дошли слухи о непристойном поведении Распутина, и на сей раз они обвинили его в «духовном заблуждении». Более всего внимание Феофана привлекли рассказы о том, что Распутин якобы учит своих последовательниц не исповедоваться в грехе супружеской измены, говоря, что их не поймут, и от этого им будут только неприятности. «Феофан – простец, – якобы говорил женщинам Распутин, – и не поймет этих таинств, осудит их, тем самым осудит Святого Духа и совершит смертный грех»12. Феофан и Вениамин сказали Распутину, что у него остался последний шанс изменить свое поведение, иначе они прекратят с ним всякие связи, публично отрекутся от него и сообщат обо всем царю. Позже в прессе сообщалось (по-видимому, со значительным преувеличением), что Феофан сказал Распутину: «Не приближайся ко мне, сатана, ибо ты не блаженный, но обманщик»13. Пораженный Распутин, по словам Феофана, упал наземь и заплакал. Он признался, что совершал ошибки, и обещал измениться, отречься от мира и подчиниться власти Феофана. Удовлетворенные подобной реакцией, Феофан и Вениамин предложили Распутину помолиться с ними.

Но вскоре Феофан узнал, что Распутин и не думал отрекаться от мира или менять свое поведение. Ему сообщили, что Распутин предпринял меры, чтобы защититься от него, поэтому Феофан решил напрямую поговорить с царем. Но когда он прибыл во дворец, встретил его не царь, а Александра с Вырубовой. Феофан беседовал с ними около часа, пытаясь доказать императрице, что Распутин пребывает в духовном заблуждении. Александра его не слушала, твердила, что все это ложь и клевета. Феофан был убежден, что Распутин предупредил императрицу, и она была готова к этому разговору. После этого Феофан встречался с Распутиным лишь однажды и только для того, чтобы назвать его обманщиком прямо в лицо. Распутин написал ему письмо, в котором просил прощения и стремился к примирению, но Феофан ему не ответил.

По-видимому, этим летом Феофан поделился своими соображениями с Антонием (Вадковским), Санкт-Петербургским митрополитом и одним из влиятельнейших служителей Церкви. В августе Антоний, убежденный в том, что тревоги Феофана обоснованны, начал видеть в Распутине проявление нездорового увлечения высшего общества мистицизмом. То же отношение разделял новый глава Синода Сергей Лукьянов (18 февраля 1909 года). Николай и Александра были недовольны назначением Лукьянова, поскольку он, как и Столыпин, уже давно хотел вывести Распутина на чистую воду. С помощью Антония Лукьянов собрал на Распутина компрометирующие материалы и передал их Столыпину, который во второй раз попытался открыть императору глаза, но безуспешно. Антоний с молчаливого согласия Лукьянова перепечатал в столичной религиозной прессе несколько направленных против Распутина статей из центральных газет14.

Летом 1909 года Распутин редко виделся с Николаем, Александрой и их детьми. Осенью царская семья покинула Петербург и уехала в Крым, в Ливадию. В начале октября Николай, оставив семью, уехал в продолжительную поездку. Встревоженная Александра писала ему: «Мое милое сокровище, мой любимый, благослови и храни тебя Господь. Молитвы Гр. охраняют тебя в твоем путешествии, его заботам я предаю тебя»15.

Осенью Распутин провел несколько недель в петербургской квартире писателя, редактора либерального журнала «Русское богатство», бывшего революционера и борца за права человека Владимира Короленко и его жены, радикальной народницы, Евдокии Ивановской, на Кабинетской улице16. Неизвестно, жили ли в это время в этой квартире сами супруги Короленко (после 1900 года они жили преимущественно в Полтаве). Впрочем, это неважно. Распутин не обращал внимания на партийную принадлежность и свободно заводил дружбу с людьми самых разных политических убеждений. В ноябре Распутин отправился в Саров, где встретился с Гермогеном. Вместе они поехали в Царицын к Илиодору. Взгляды Илиодора были настолько экстремистскими, что породили для него проблемы сразу по окончании Петербургской духовной академии. В 1907 года Синод перевел его из Почаевской лавры в Житомир и поместил под личный надзор отца Антония (Храповицкого). Там он провел меньше года и был переведен в Царицын, где его назначили миссионером-проповедником в монастырь Святого Духа под надзор Гермогена, который тогда был епископом Саратова. Царицын, по-видимому, был избран по причине минимального еврейского населения. Впрочем, Илиодору было все равно. В Царицыне он обрушил свой гнев на местных журналистов, священников, купцов и чиновников17. Об этом периоде он писал так: «Я превратился в чудовище отваги»18.

Широкую известность Илиодор приобрел в августе 1908 года после ожесточенной стычки с полицией прямо в монастыре. После этого губернатор Саратова обратился к Столыпину с просьбой перевести Илиодора из Царицына, но на защиту его встали Гермоген и другие церковнослужители. Илиодор остался. В конце ноября 1908 года после ряда выступлений против Столыпина Синод приказал перевести его в Минск. Илиодор подал апелляцию, и решение было отложено до весны 1909 года. Гермоген защищал Илиодора изо всех сил. Он посоветовал ему отправиться в Петербург и просить помощи у Распутина, потому что никто другой не хотел выступать в его защиту. Они встретились 16 апреля в доме Вырубовой, и императрица заставила Илиодора пообещать не нападать больше на царских министров, слушаться Распутина и подчиняться ему. «Да смотрите, слово отца Григория, нашего общего отца, спасителя, наставника, величайшего современного подвижника, соблюдите, соблюдите […] вы его, наставника и учителя, слушайтесь во всем, всем»19. Конечно, верить Илиодору нельзя, но, по его словам, императрица сказала ему именно это. Распутин победил. Николай отменил решение Синода, и Илиодору было дозволено остаться. «Он был как ангел, – писал Илиодор о Распутине после его вмешательства, – правая рука моего Спасителя»20. Безумный монах вернулся в Царицын еще более оголтелым, чем раньше.

Гермоген и Распутин приехали в Царицын в начале ноября и провели там весь месяц. В 1912 году Илиодор писал, что во время этого визита Распутин однажды забрался в спальню двадцатидевятилетней монахини Лебедевой, жившей в доме купца, и мучил ее четыре часа21. Он утверждал, что узнал об этом значительно позже, иначе сразу бы порвал с Распутиным. Но верить словам Илиодора нельзя.

В конце ноября Распутин и Илиодор уехали из Царицына в Покровское, а Гермоген вернулся в Саратов. Пока они ехали по Сибири, Распутин рассказывал Илиодору о своих отношениях с Николаем и Александрой: «Царь и царица становились предо мною н колени и целовали мои ноги. Государь называет меня Христом. Императрица во всем слушается меня. Когда я прихожу, она кладет голову на плечо мне. Я беру ее на руки свои, жму ее и на руках ношу ее. Я хожу по дворцу, как по своему дому»22. Слова Илиодора – чистая фантазия, как и описание его пребывания в Покровском, где он утверждал, что Распутин посылал в его комнату Печеркиных, чтобы они занимались с ним сексом, и уговаривал стать хлыстом. Илиодор поносил сына Распутина, Дмитрия, называл его ленивым, распутным и порочным. По словам Илиодора, Распутин похвалялся перед ним рассказами о своих оргиях, тем, что занимался сексом с Вырубовой и другими в банях, а однажды в келье Макария в Верхотурье несколько женщин обнимали его своими обнаженными ногами. Илиодор утверждал, что «его половой член не действовал», и все же Распутин каким-то образом ухитрялся заниматься сексом с огромным множеством женщин23.

Более достоверными кажутся рассказы Илиодора о том, как Распутин показывал ему сшитую императрицей рубашку и письма, полученные от нее и ее детей, а также от нескольких великих князей и княгинь. Илиодор умолял Распутина отдать ему эти письма, и Распутин отдал, кроме одного письма от Алексея. Эти письма вскоре стали причиной колоссального скандала. В последний вечер в Покровском Илиодор встретился с отцом Остроумовым, по-видимому, против воли Распутина. Как пишет Илиодор, Остроумов называл Распутина злодеем, развратником и пьяницей. На следующий день, 28 декабря, Распутин и Илиодор покинули Покровское. Илиодор более никогда не бывал в доме Распутина. Никто из них не знал, что полиция тайно следила за ними в Покровском. Об их отъезде было сообщено наверх. Полицейские пытались собрать информацию о цели приезда Илиодора. Согласно документам из тюменского архива, Илиодор приехал в Покровское, обещая пожертвовать 20 тысяч рублей на задуманную Распутиным новую церковь24. Впрочем, никаких денег никто так и не увидел.

На Рождество Распутин и Илиодор вернулись в Царицын. 12 января Распутин уехал в Петербург, и Илиодор организовал ему роскошные проводы, на которых присутствовали полторы тысячи поклонников того, кого Илиодор называл «братом Григорием». На вокзале Илиодор сказал, что ему жаль расставаться с Григорием, а те, кто не пришел слушать его рассуждений о «Божьем слове», «атеисты, злодеи, наши враги и враги православной христианской веры». Толпа провожала Распутина с пением «Многая лета»25. Вечером Распутин уехал в Петербург. Позже Илиодор писал, что именно тогда, в последние месяцы 1909 года, начал сомневаться в Распутине.

Если верить Илиодору, то причиной сомнений стало всеобщее публичное признание Распутина. В «Святом черте» Илиодор писал, что в конце 1909 года молился, чтобы Господь разъяснил ему, ангел ли Распутин или дьявол. «Воплощенный дьявол» – таким был ответ26.

Как пишет Павел Курлов, товарищ министра внутренних дел с 1909 по 1911 год (и генерал-лейтенант с 1910), в конце 1909 – начале 1910 года Столыпин получил приказ (Курлов не уточняет, от кого) прекратить полицейский надзор за Распутиным. Приказ этот Столыпин передал Курлову для исполнения. Через несколько дней Столыпин пригласил Курлова в свой кабинет, где ему предстояла встреча с Распутиным. Столыпин хотел, чтобы Курлов составил свое мнение об этом человеке. Притворившись, что изучает какие-то документы в углу кабинета, Курлов внимательно прислушивался к разговору, который продолжался больше часа. Распутин пытался убедить Столыпина в том, что его обвиняют ложно, а на самом деле он – всего лишь смиренная, безвредная душа. Столыпин почти ничего не говорил. При расставании он сказал Распутину, что если все это правда и его поведение достойно, то у него нет оснований беспокоиться насчет полиции. Когда Распутин ушел, Столыпин спросил у Курлова, что он думает. Курлов сказал, что Распутин принадлежит к определенному типу хитрых, расчетливых русских крестьян, но он не показался ему шарлатаном. «Тем не менее, – ответил Столыпин, – нам нужно найти способ справиться с ним». (Точность и незаинтересованность курловской оценки вызывает сомнения. Генерал Герасимов, который и установил полицейский надзор за Распутиным по приказу генерала Дедюлина, был убежден, что своим назначением в 1909 году Курлов обязан влиятельным друзьям Распутина, и именно под его влиянием Распутина не выслали из столицы в конце 1909 года27.)

Столыпин не оставил никаких воспоминаний о Распутине, поэтому мы можем судить о его отношении только по воспоминаниям других. Вот что сказал Столыпин Михаилу Родзянко:

«Он бегал по мне своими белесоватыми глазами, произносил какие-то загадочные и бессвязные изречения из Священного Писания, как-то необычайно водил руками, и я чувствовал, что во мне пробуждается непреодолимое отвращение к этой гадине, сидящей против меня. Но я понимал, что в этом человеке большая сила гипноза и что он на меня производит какое-то довольно сильное, правда, отталкивающее, но все же моральное впечатление»28.

Мария Бок, дочь Столыпина, тоже вспоминала об общении Распутина с ее отцом. Летом 1911 года, незадолго до его убийства, она попросила его рассказать об этом.

«Услышав имя Распутина, мой отец болезненно сморщился и сказал с глубокой печалью в голосе: “Ничего сделать нельзя. Я каждый раз, когда к этому представляется случай, предостерегаю государя. Но вот что он недавно мне ответил: «Я с вами согласен, Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы». Конечно, все дело в этом. Императрица больна, серьезно больна; она верит, что Распутин один на всем свете может помочь наследнику, и разубедить ее в этом выше человеческих сил”»29.

Говорят, что Николай сказал Столыпину: «Я знаю и верю, Петр Аркадьевич, что вы мне искренне преданы. Быть может, все, что вы мне говорите, – правда. Но я прошу вас никогда больше мне о Распутине не говорить. Я все равно сделать ничего не могу»30. Слова Николая об истериках императрицы не остались достоянием одного премьер-министра, но быстро распространились при дворе. Русский царь позволил подчинить правление империей страху перед собственной женой.

Василий Шульгин поверить не мог в то, что происходило на его глазах.

«И вот этот страшный узел… Государь оскорбляет страну тем, что пускает во дворец, куда доступ так труден и самым лучшим, уличенного развратника. А страна оскорбляет государя ужасными подозрениями… И рушатся столетние связи, которыми держалась Россия…И все из-за чего? Из-за слабости одного мужа к одной жене…»31

Часть третья

Скандалы. 1910–1911

18. Скандалы в детской

В первые два месяца 1910 года Распутин часто виделся с Николаем и Александрой – семь раз в январе, четыре раза в феврале. Обычно Распутин приезжал к ним вечером и не всегда виделся с ними обоими. 19 января, к примеру, Николай записал в дневнике: «Сделал хорошую прогулку с Дмитрием. До обеда поиграл с ним в пирамиду. В 9 1/2 он уехал в город. После этого к Аликс пришёл Григорий, с кот. мы долго посидели и побеседовали». Такие долгие вечерние беседы были тогда обычным делом. 27 февраля Распутин приехал во дворец попрощаться перед возвращением в Сибирь1.

Пока Распутин находился в Покровском, местная полиция тщательно изучала его прошлое. 20 марта 1910 года капитан А. М. Поляков сообщал в Тобольск: Распутин – крестьянин слободы Покровское Тюменского уезда, сорока пяти лет, живет так же, как все крестьяне, занятые в сельском хозяйстве. Он часто ездит в европейскую часть России, где имеет высокопоставленных друзей, среди которых есть и великая княгиня Милица Николаевна. Он «пользуется уважением, материально обеспечен, его высоко оценивают. Из разных уголков России он получает значительные суммы денег от разных людей, в том числе и от высокопоставленных; среди простого народа он пользуется репутацией “праведника” и “мудреца”; иногда он отправляется в Москву и Петербург, где общается с видными священнослужителями. Весной 1907 года ее императорское высочество Гр. Д. Милица Николаевна удостоила его посещением Покровского инкогнито». Поляков не преминул упомянуть, что Распутин ведет «трезвую» жизнь2.

В Царское Село Распутин вернулся в тот же день, когда Поляков составил свой отчет3. Его возвращение породило напряженность между царской семьей и самыми приближенными. У дочерей Романовых появились секреты, секреты о «нашем друге». В день приезда Распутина Александра написала своей дочери, Марии, письмо с тем, чтобы она была хорошей маленькой девочкой и ничего не держала в секрете, потому что секреты не нравятся ее мамочке4. На следующий день Татьяна написала матери письмо, в котором просила простить ее (за что, она не написала) и обещала никогда так не делать. «Я так боюсь, что С. И. может сказать Марии нечто дурное о нашем Друге, – писала она. – Надеюсь, наша няня теперь будет мила с нашим Другом».