Балканы: окраины империй

Йованка Будисавлевич. Фото. 1940-е годы

ДЕТИ БАЛКАН

ЙОВАНКА БУДИСАВЛЕВИЧ-БРОЗ

«вдова Югославии»

Югославский «маршал победы» окончил Вторую мировую войну 53-летним красавцем-мужчиной в расцвете сил и с богатым личным прошлым. Первой супругой Иосипа Броза, свидетельницей начала его политической карьеры и матерью его старшего сына Жарко, была сибирская крестьянка Пелагея Белоусова. Семейный очаг быстро угас, но развелись супруги лишь в 1936 году, когда Тито увлекся австрийской коммунисткой Люцией Боуэр (Иоганной Кёниг). Через год Кёниг расстреляли в СССР как «агента гестапо». Перед войной у Иосипа Броза завязались отношения со словенкой Гертой Хаас, ознаменовавшиеся рождением сына Александра «Мишо», но не выдержавшие испытаний политикой и временем. Молодая партизанская подруга и секретарь партизанского маршала хорватка Даворянка Паунович скончалась от туберкулеза весной 1946 года. Тито приписывают романы со многими красавицами из разных стран, в их числе с советской кинозвездой Татьяной Окуневской. В 1941 году в новелле «Ночь над Белградом» из сталинского «Боевого киносборника № 8» Окуневская сыграла роль сербского радиодиктора, в оккупированном фашистами городе исполнив для слушателей песню, в которой был и такой куплет:

Пламя гнева горит в груди, Пламя гнева, в поход нас веди! Час расплаты готов, Смерть за смерть, Кровь за кровь, В бой, славяне, заря впереди!

Вскоре после войны 32-летняя Окуневская приехала показывать фильм зарубежным друзьям в Белград, где и повстречалась с Иосипом Брозом. О близком знакомстве с Тито актриса рассказала в своих мемуарах, но в других источниках подтверждений о вспыхнувшем романе я не нашел. В 1948 году Окуневскую арестовали, пять лет она провела в ГУЛАГе. А югославская мирная жизнь диктовала иную, строгую партийную мораль, и мудрецы из окружения Тито стали подбирать ему постоянную спутницу жизни. Кастинг, судя по свидетельствам знающих людей, прошли 50 молодых особ, в финальном туре из пяти лучших кандидатур маршал выбрал себе в ассистентки 22-летнюю черноволосую красавицу Йованку Будисавлевич, сотрудницу службы охраны и хозяйственной службы одной из белградских партийных резиденций. Йованка родилась в семье сербских крестьян в области Лика (Хорватия), в 17 лет пошла в партизаны. Храбро воевала, получила ранение и фронтовые награды, победу встретила бойцом 1-й добровольческой югославской пехотной бригады, действовавшей в составе Красной армии. Была ли Йованка советским агентом, в какой степени ее поступками руководили партийные соратники маршала — эти вопросы и теперь остаются предметом споров историков. Роман с Будисавлевич развивался непросто, поскольку Тито отвлекся еще на отношения с оперной певицей Зинкой Кунц, но в 1952 году Иосип и Йованка все же поженились. Со временем она, решительная, волевая женщина, подполковник запаса Югославской народной армии, приобрела значительное влияние на супруга и, как полагают, участвовала в решении кадровых вопросов, отбирая сотрудников аппарата президента СФРЮ. В руководстве страны это многим не нравилось, и, когда в начале 1970-х годов после двух или трех инфарктов престарелый политик стал отдаляться от дел, в партийной верхушке приняли меры. Была создана комиссия для рассмотрения деятельности «товарища Йованки». Жену Тито обвиняли в шпионаже в пользу СССР, в заговоре против супруга, в попытке государственного переворота. В 1975 году последовал формальный разрыв семейных отношений: Тито переехал в отдельную резиденцию, Йованка постепенно перестала участвовать в протокольных мероприятиях. О разводе не сообщалось, детей у них не было. После кончины Тито в 1980 году Йованку поместили под домашний арест, имущество конфисковали в пользу государства, свободу перемещений ограничили. Многие годы Йованка Будисавлевич-Броз провела в затворничестве, в скромных бытовых условиях, не появляясь в обществе и лишь изредка принимая журналистов. Она скончалась в 2013 году; ее похоронили неподалеку от могилы мужа в белградском мемориальном комплексе «Дом цветов». Книга мемуаров «вдовы Югославии» называется «Моя жизнь, моя правда».

Иосип Броз Тито с супругой в Мариборе. Фото. 1966 год. Архив газеты Večer (Словения)

Карта Шумадии, как считают ее патриоты, напоминает очертаниями человеческое сердце. Это ухоженный, расчерченный на полевые прямоугольники и квадраты сельскохозяйственный край с изобилием лесов, из-за которых область когда-то и получила свое название. Так и хочется сказать, что пейзажи холмистой равнины напоминают тосканские, но не встретишь тут ни кипарисов, ни итальянцев. Из шумадийского села Орашац 200 лет назад поднималось и набирало силу Первое сербское восстание, тут десятилетиями бурлил настоящий сербский народный протест. Французский путешественник Жозеф Ренак нашел нужный эпитет: «В момент опасности здесь каждое дерево превращалось в гайдука».

В Тополе, одном из центральных оплотов сербской борьбы, Георгий Петрович обустроил княжеский штаб независимости, а его венценосные потомки через столетие организовали впечатляющий фамильный мавзолей-усыпальницу, собор Святого Георгия Победоносца. Здесь, на лесистом холме Опленац, Карагеоргиевичи молятся, бракосочетаются и покоятся. Иконостас, купола, столпы, своды, стены, крипта храма, в которой установлены три десятка саркофагов с останками членов княжеско-королевской семьи (еще дюжина гробниц пока пустует во имя будущего), украшены 725 мозаичными композициями, копиями икон и фресок из 60 главных православных церквей, включая афонские, косовские и все другие. Три с половиной тысячи квадратных метров многофигурных святых картин выложены 40 миллионами стеклянных кубиков бесчисленных оттенков.

Под главным куполом (на нем поднимает троеперстие Христос Вседержитель, каждый палец длиннее метра) — тяжелое бронзовое паникадило, в центр которого поставлена перевернутая корона, символ потерянного на Косовом поле сербского царства. Почин высокодуховному проекту положил Петр I Карагеоргиевич, а завершались работы после череды войн уже в другом тридевятом королевстве, при Александре I Карагеоргиевиче. Вскоре после торжественного открытия экспозиции мозаик король-объединитель в этом же храме и упокоился. Над оформлением мавзолея трудился в числе прочих мастеров уже упомянутый русский эмигрант-академик Николай Краснов.

Строительство храма в Тополе. Фото. 1915 год. Национальная библиотека Австрии, Вена

Стеклянное хозяйство Опленаца, грандиозный православный татуаж — и галерея сербских средневековых владетелей, каждый держит в руках макет какого-нибудь основанного им важного монастыря, и Богородица (копия росписи из Печи), и святой Георгий (копия росписи из села Старо-Нагоричан), и Евхаристия, и святой Сава (список фрески из Милешева), и Тайная вечеря, и Крестный путь, и все прочее, — поднебесно красиво и красочно, в доступной форме и в библейском контексте рассказывает прихожанам о тернистом Божием пути и пути сербского народа, совершенном под руководством добрых князей, жупанов, деспотов, царей, королей и императора Душана Сильного. Логичной кульминацией этого движения вверх, говорит нам храм, стали царствования Карагеоргиевичей. Они ведь не знали, что за взлетом последует падение — изгнание, а после возвращения через полвека — декоративный статус, не позволяющий играть серьезную роль в политике.

Крагуевац, административный центр Шумадии, в 1818 году стал первой столицей автономного княжества, здесь принимали первую сербскую конституцию, открывали первые в полусвободной Сербии гимназию и аптеку, первые суд и театр, учреждали первые газету и хор народной песни, первый национальный пивной завод, отливали первую в Сербии пушку, отсюда же первоначально пытались распространять европейскую идею в ее сербском понимании. Многие реликвии государственности сохранились в Крагуеваце до сих пор, но город давно утратил столичный лоск и выглядит тихой провинциальной гаванью. Местные дали, подернутые дождливой пеленой, я рассматривал из окна ресторана Panorama на последнем, восьмом этаже отеля Kragujevac компартийной постройки. Это совсем не та панорама, которая когда-нибудь откроется восхищенному взгляду с верхотуры башни Београд. А впрочем, кое в чем сербском — точно такая же.

Крагуевац расположился прямо посередине нынешней Сербии, и можно усмотреть некоторую естественность в том, что именно отсюда власти автономии приступили к новому собиранию земель своего народа. Напомню, что средневековое сербское государство формировалось вокруг области Рашка (в последние века этот исторический регион известен еще и по своему османскому наименованию Санджак, «район»), расширившись затем в том числе и на территории современных Косова и Македонии. Некоторые Неманичи считали своей столицей Стари-Расу, где сохранился самый древний в стране (с VIII столетия многократно обновленный и перестроенный) храм Святых Апостолов Петра и Павла, один князь установил своей столицей известный с античных времен как главный перекресток Балкан город Ниш, Душан Сильный предпочел возложить стемму себе на чело в Скопье, а правил из Призрена. В пору феодальной раздробленности сербские княжества размещались и на землях нынешних Черногории, Герцеговины, юга Далмации, в широкой полосе от Дуная до адриатического побережья.

К концу XVII века новым центром сербского сплочения стали отвоеванные Габсбургами у басурман южновенгерские придунайские земли — Банат, Бачка, Срем. В Среме же еще через столетие спасался от султанской охранки Георгий Петрович, бежавший из родной Шумадии после убийства мусульманина. Бывший унтер-офицер австрийской армии, человек неграмотный, но бесстрашный, пугавший бескомпромиссностью даже товарищей по оружию, спустя время Карагеоргий вернулся на родину, чтобы возглавить православный бунт против поработителей.

Этот бунт вышел решительным и беспощадным и вызвал столь же беспощадный ответный террор султанских наместников. После разгрома в 1809 году отрядов повстанцев на холме Чегар, что близ Ниша, военачальник Хуршид Ахмед-паша, янычар грузинского происхождения, приказал обезглавить трупы врагов и соорудить из их черепов «пирамиду смерти». В без малого пятиметровую Челе-Кулу в 14 рядов вмуровали неполную тысячу мертвых голов. Со временем страшный памятник растерял свои морбидные элементы, османское государство несколько гуманизировалось, и почти все еще остававшиеся в башне черепа устранили. После того как сербы в 1878 году получили контроль над Нишской областью, «башню черепов» накрыли балдахином с православным крестом, а потом заключили в часовню, украшенную символикой смерти. Сейчас внутренняя конструкция зияет полусотней пар пустых глазниц, еще один череп — как считается, принадлежавший главарю гайдуков Стефану Синджеличу, ценой своей жизни взорвавшему пороховой погреб вместе с толпой подчиненных и противников, — помещен в стеклянный контейнер.

В описаниях подвига Синджелича — сербские в плен не сдаются! — явственно звучат жертвенные мотивы косовского эпоса, и этот герой тоже предпочел царствие небесное радостям земной жизни. Между тем непредвзятое изучение истории вопроса открывает некоторые особенности битвы на холме Чегар. До поры до времени действия сербских партизан были успешными, они теснили султанские рати и установили контроль над значительными территориями. Но избрали неверную тактику, окопались вместо того, чтобы развивать наступление на Ниш; между полевыми командирами возникли разногласия, одни покинули зону брани, другие (возможно, намеренно) не выручили товарищей. В героическом мифе и вопросах национально-освободительной борьбы эффектная смерть за родину ценится выше эффективных военных действий. Синджелич воспет в песнях, в стихах Йовановича-Змая, и менять их смысл никто не будет.

На поле боя на вершине холма Чегар теперь тоже установлен нарядный памятник, русской работы — в виде башни, символа сербского военного лагеря. Монумент находится под охраной двух пушек польского производства, из которых сербские артиллеристы якобы палили во время другого славного сражения — у горы Цер. Мемориальным комплексом заведует семья волонтеров-краеведов, и Срджан Маркович, с ходу предложив мне утреннюю рюмку шливовицы, привычно пускается в бойкий рассказ о геополитических обстоятельствах схватки храбрецов с оккупантами. И истории Срджана сродни эпосу, в них точно выдержан былинный метр. Гайдуки Синджелича рассчитывали на помощь русских братьев, но русские не пришли, потому что не смогли переправиться через набухший из-за наводнения Дунай. Хуршид Ахмед-паша первым делом бросил в бой албанских головорезов-наемников (Срджан делает многозначительную паузу), а решило исход сражения то обстоятельство, что англичане вооружили армию султана самым современным оружием. «Уже тогда британцы помогали врагам сербов», — делает вывод экскурсовод.

На протяжении всего XIX столетия Челе-Кулу и холм Чегар описывали и рисовали разные заграничные путешественники, изучавшие европейские владения Османов. Баталист Верещагин, сопровождавший русскую армию в победоносном балканском походе 1877–1878 годов, до Ниша, как известно, не добрался. Знаменитое полотно «Апофеоз войны» (изображение высокой пирамиды из черепов, над которой витают вороны) художник создал на несколько лет раньше, после возвращения из Средней Азии. На раме картины сделана надпись: «Посвящается всем великим завоевателям — прошедшим, настоящим и будущим». Не сомневаюсь, что и Челе-Кула, и памятник на холме Чегар Василия Васильевича очень бы заинтересовали.

Павле Чортанович. «Стефан Синджелич во время Чегарской битвы». 1900 год. Музей «Матица Србска», Нови-Сад

Ниш. Холм Чегар и Челе-Кула. Фото автора

Из-под купола чегарского монумента в ясную погоду хорошо просматривается гора Каменички-Вис, на склоны которой жители Ниша по рабочей традиции отправляются справлять Первомай, с другой стороны видны снежные шапки Стара-Планины. Город — между прочим, родина древнеримского императора Константина, древний Наис, — лежит южнее, неподалеку от слияния Нишавы и Южной Моравы. Сербским он стал полтора века назад, а до того, как говорят, вся округа была преимущественно болгарской, хотя подтверждения этого обстоятельства от местной патриотической интеллигенции теперь не добиться.

Ниш основательно пропах умело прожаренным на углях мясом, которое продают здесь на каждом углу, и я удивляюсь, как местный McDonald’s со своими гамбургерами умудряется выдерживать конкуренцию плескавиц и чевапчичей. Ниш нетороплив, но многолюден и оснащен всем, что положено иметь третьему по величине городу Сербии: античной виллой Mediana с красивыми мозаичными полами, большущей византийско-османской постройки крепостью, в которой в летнее время проводят популярные кинофестивали, самой почтенной в стране военной больницей, футбольным стадионом в парке Чаир, где я не обнаружил розовых кустов. Имеется также традиционный набор пафосных памятников: межвоенной работы освободителям города (всем сразу, чтобы несколько не возводить: за 1874, 1878, 1915, 1918 годы) и королю-всаднику с саблей наголо Александру на таком высоченном пьедестале, что аж кепка падает. В тени этого пьедестала уцелели два покосившихся обелиска за скромными оградками, могилы подполковника Андреева и красноармейца Гиниатулина, погибших в Нише в боях с нацистами осенью 1944-го. Они не единственные советские воины, простившиеся здесь с жизнью, потому что однажды нишское небо стало полем боя между союзниками по антигитлеровской коалиции.

Феликс Каниц. «Челе-Кула». Рисунок. 1863 год

В день 7 ноября летчики американской 15-й воздушной армии открыли огонь по своим: атаковали транспортную колонну советского 6-го гвардейского корпуса, следовавшую согласно приказу в сопровождении праздничного оркестра. Погибли 34 солдата и офицера, в том числе командующий корпусом генерал-лейтенант, еще около 40 человек получили ранения, два десятка грузовиков были сожжены. В ходе ответной атаки советские истребители во главе со знаменитым асом Александром Колдуновым сбили от двух до пяти (данные разнятся) самолетов внезапно ставшего противником союзника, потеряв и несколько своих боевых машин. Командование США объяснило случившееся трагической ошибкой («сбились с курса», «приняли русских за немцев»), были принесены извинения, данные о бое, чтобы не афишировать неприятный инцидент, засекретили. 22-летний капитан Колдунов, проявивший чудеса храбрости и с опасностью для жизни настойчиво демонстрировавший американцам красные звезды «Яка», как полагают, именно за эту схватку получил свою вторую Золотую Звезду Героя Советского Союза. Всего он, будущий главный маршал авиации СССР, провел за годы войны 96 воздушных боев, сбил 46 вражеских самолетов и, получается, один союзнический. Один бой и одного американца ему не засчитали. Через 70 лет после победы в Нише открыли мемориал памяти 34 советских воинов, «погибших за независимость сербского народа в борьбе против фашизма».

Центр Ниша. Фото. 1930-е годы

Рассказ об асе Колдунове, блестящая военная карьера которого завершилась драмой (маршала сняли с должности главнокомандующего войсками ПВО в 1987 году после пролета на Красную площадь Матиаса Руста), привел в некоторое замешательство Срджана Тодоровича, моего компаньона в путешествиях по Шумадии и Нишавскому округу. Срджан, похоже, и не предполагал, что мир может быть устроен так нелинейно. Простой хороший человек с простыми мыслями, он дважды служил в военной полиции и с той поры, кажется, приобрел обыкновение в любой ситуации носить вольные спортивные штаны. Во всем последовательный и всегда традиционный, Срджан твердо верит в международный заговор против своего народа, каждое воскресенье ходит в церковь Святого Пантелеимона, в которой когда-то был крещен сам и в которой крестил двоих сыновей, и главным праздником считает «славу» святого Николая, когда три дня подряд собирает гостей в своем хлебосольном доме. По политике мы точно не смогли бы договориться, и я ловко переводил разговор на футбол, потому что Срджан в свои 45 лет все еще стоит в «калитке» за местную команду типа из пятой лиги, которую с добродушной любовью называет сельской. Он давно уже не выезжал за пределы бывшей Югославии, но, может, в следующем году запишется строителем в Россию или Швецию, потому что нынешняя работа водителя совсем не кормит. Срджан взял с меня обещание вернуться в Ниш в День святого Николая, потому что иначе мне никогда не понять, что значит настоящее сербское застолье.

Я пообещал и постараюсь это обязательство не нарушить.

6

Воjводина — Vajdaság

Славянское поле

Нам, жителям равнин, окруженные горами города

всегда кажутся похожими на птичьи гнезда.

Джордже Балашевич, «Прикосновение шелка» (1999)

Путешествие по Воеводине — незанимательное занятие. По обе стороны дороги без поворотов вы наблюдаете черные, бурые, зеленые поля, плоские как блин, без всяких шероховатостей. Номадам бы исполнять на этих просторах свои заунывные песни… Тусклое зимой и яростное летом небо накрывает это однообразие бездонной голубой или серой чашкой, и ничто не колышется вокруг. Прямо по Сергею Довлатову: пейзаж без излишеств. С другой стороны, прекрасная возможность для медитации — если перемещаться на запряженной волами повозке; прекрасная возможность для чтения — если ехать на пассажирском автобусе; прекрасная возможность для содержательного разговора — если в автомобиле рядом с тобой добрый попутчик. И я все эти возможности не упустил.

Воеводина, автономная область в составе Сербии, почти целиком расположена севернее Дуная и целиком севернее Савы, так что с точки зрения географии к Балканам она никак не должна относиться. Воеводину превращает в балканское крыльцо не география, а история, в конце концов связавшая эти земли с сербской народной судьбой так тесно, что Сербию без них теперь невозможно представить. Поглядим на карту: слева Бачка, справа Банат, то, что южнее Дуная и до Савы, — Срем[33]. На местности все организовано тесно. Скажем, исторические кварталы административного центра Воеводины Нови-Сада расположены в Бачке, а вот южные новисадские районы и крепость Петроварадин относятся к Срему. В Среме же, если верить карте, находится Новый Белград, как и еще одна важная часть сербской столицы, бывший австро-венгерский форпост Земун. Центр Белграда формально принадлежит Шумадии, а сразу за северо-восточной белградской границей, через речной остров и дунайские рукава, начинается город Панчево — это уже Банат. Как хотите, так и разбирайтесь. В Белграде и вообще к югу от Савы жителя Воеводины назовут лала, это жаргонное, но не пренебрежительное прозвище. Как считается, лалы сдержанны в эмоциях, неторопливы в поступках и по-особенному основательны в принятии решений, в отличие от более импульсивных и вспыльчивых шумадинцев, от боснийских братьев из-за Дрины или от сербов из Южного Поморавья, из Ниша либо Пирота. При более крупной фокусировке оказывается, что все это, конечно, так, да не совсем так. В Воеводине мне разъясняли, что настоящие, медленные лалы живут только в Банате, а остальное население области — огневые «сербы из Черногории». В Банате я об этом не спрашивал, но если спросил бы, то в ответ наверняка получил бы совсем иную оригинальную версию. На Балканах хаос и спокойствие гармонично сочетаются между собой, и даже если признать, что Нови-Сад меланхоличнее Белграда, не стоит делать вывод о Воеводине как о заснувшем царстве. Но вообще здесь есть ощущение некоторой отдельности. В ту пору, когда термин лала еще не был в ходу, сербов, перебравшихся из османских земель за Дунай и Саву, называли пречанцами, от слова преко — «через». Они и сейчас живут по другую сторону.

За политический контроль над этими территориями в Средние века сражались с аварами, болгарами, византийцами Венгерское королевство и его сербские феодалы, потом здесь воцарились Османы, Османов долго гнули и наконец сломали Габсбурги, а Габсбургов сломала Первая мировая война. Сербы переселялись за Саву и Дунай веками, бежали от султанского меча и исламской веры. Уже в начале XVI столетия западноевропейские картографы маркировали области Срем и Банат на особый манер, Rascia (от «Рашка»). Самих сербов часто называли «рацен», а основанный в 1694 году Нови-Сад получил от просвещенной императрицы Марии Терезии элегантное имя (лат. Neoplanta) только полвека спустя, а до того обозначался проще, Ratzen Stadt. Этноним «рацен» казался его носителям-сербам оскорбительным и постепенно исчез из употребления.

Уильям Генри Бартлетт. «Нови-Сад и Петроварадинская крепость». Гравюра. 1830-е годы

Кровавые габсбургско-османские баталии выносили на северный берег Балкан новые и новые сербские волны, вот примерный перечень военных кампаний, повлекших за собой цунами миграций: 1593–1606, 1683–1689, 1716–1718, 1720–1730… Прибой докатился и до Буды, где сербы поселились в известном веселыми кабаками районе Табан; переселенцы поднялись еще выше по Дунаю, до Эстергома и Дьора. О православном присутствии отчетливо напоминает, например, архитектура туристического городка Сентендре к северу от Будапешта. Сербов за Дунаем становилось все больше, но до поры до времени все же было не слишком много: не одно и не два столетия нынешняя Воеводина была южной Венгрией, перестав таковой считаться только в 1918-м. Распорядись история по-другому, эти земли сейчас не относили бы к балканским.

Уильям Генри Бартлетт. «Крепость Петроварадин». Гравюра. После 1830 года

БАЛКАНСКИЕ ИСТОРИИ

КАК ОСМАНЫ БРАЛИ «ДУНАЙСКИЙ ГИБРАЛТАР»

Петроварадин — одна из самых мощных крепостей империи Габсбургов, рассчитанная на гарнизон в 15 тысяч штыков с 400 пушками. Прежде на холме над Дунаем жили разные древние люди, там найдены руины кельтского и римского поселений, а в XIII веке, при венграх, обосновался цистерцианский монастырь Белакут. Монастырь окружали крепостные стены, не устоявшие в 1526 году перед османским штурмом. Габсбурги вернули эту выгодную стратегическую позицию христианскому миру через полтора столетия, и вот в 1692-м Карл Евгений де Круа, голландский принц на австрийской службе, заложил в Петроварадине новую систему укреплений. Недостроенную крепость уже через два года осадил султанский военачальник Сурмели Али-паша, но военного успеха не добился. Благодаря петроварадинской крепости возник будущий Нови-Сад, городок многонародный, но в ту пору не сербский, выросший из скромного посада на северном берегу Дуная, где жили торговцы, ремесленники, солдатские жены и прочий обслуживавший австрийский гарнизон люд. Летом 1716 года Евгений Савойский разгромил у стен Петроварадина 150-тысячную армию великого визиря Силахдара Дамада Али-паши, чем обеспечил Габсбургам успех в очередной войне за веру и территории. Пытаясь переломить ход сражения, паша геройски погиб; в белградском парке Калемегдан я навестил его мавзолей. Петроварадин, состоявший из двух разветвленных оборонительных систем, Верхней (Hornwerk) и Нижней (Wasserstadt), достраивали и совершенствовали до 1790 года — проложили, в частности, на четырех уровнях 16 километров подземных галерей. История сделала эти усилия малополезными: граница отступила к югу, и Петроварадин утратил оборонительное значение. В 1848 году гарнизон крепости перешел на сторону восставших против Габсбургов венгров и мощным артобстрелом спалил Нови-Сад, занятый верными империи полками. Бунт подавили, и еще столетие в крепости, получившей за неприступный вид название «дунайский Гибралтар», по-прежнему размещались казармы, штабы, госпиталь, склады, тюрьма (знаменитыми ее узниками в разное время были Карагеоргий и Иосип Броз Тито) и прочие объекты инфраструктуры. Когда в 1918 году Австро-Венгрия распалась, власти в Белграде планировали срыть укрепления, но ответственный за выполнение приказа полковник Драгош Джелошевич оказался ценителем инженерного искусства и добился пересмотра решения. Стены, башни, равелины, форты, казематы, эскарпы и контрэскарпы Петроварадина и впрямь производят впечатление бессмысленного военного совершенства. Снаружи, особенно с другого берега Дуная, крепость кажется пригнувшейся, она вгрызается в землю, чтобы враг не смог ее легко разбомбить. В подземелье есть 60-метровой глубины колодец, в который, улучив момент, я бросил камешек. Темнота булькнула примерно через три секунды.

В череде знаменательных дат сербской истории, связанных с походом на север, сакральное значение придается событиям 1690 года. В ходе так называемой Великой Венской войны, эпизодом которой стала неудачная осада неприятелем столицы Австрийской империи, габсбургская армия при поддержке сербского ополчения продвинулась далеко в глубь Балканского полуострова, однако завоеванные земли не удержала и вынуждена была отступить. Император Леопольд I призвал недовольных османским владычеством переселяться под габсбургскую руку. Но о формате толком не договорились: радикальный предводитель православных христиан, сербско-румынский политик Джордже (Юрий) Бранкович, поначалу получивший от императора графский титул, был австрийскими властями пленен, хотя и не заточен в тюрьму или крепость. Бранкович мечтал об обновлении сербской государственности в облике обширного Иллирийского королевства, но отпущенные ему до конца жизненного срока 22 года просидел не на троне, а под домашним арестом, составляя объемную «Славяно-сербскую хронику».

За Дунай православных христиан вывел «сербский Моисей», патриарх Арсений III Черноевич. Под его руководством Рашку, Косово, области центральной Сербии в страхе перед османскими репрессиями и в надежде на счастливое завтра покинули во второй половине 1690 года не то 30 тысяч человек, не то 37 тысяч семей, кто как считает. Политико-административную автономию, на которую рассчитывали сербы, они за Дунаем не получили. Драматические события того времени закреплены в народной памяти разными вариантами исторической картины живописца Паи Йовановича «Переселение сербов», прекрасно знакомой сербским школьникам разных поколений и, подозреваю, многим из них надоевшей. В 1895 году Йованович, реалист венской выучки, получил выгодный заказ от патриарха Георгия I, который готовился к участию «габсбургских сербов» в будапештской выставке Тысячелетия, на которой дети населявших мадьярскую часть Австро-Венгрии народов представляли свои достижения. К договоренному сроку Йованович создал монументальное, самое большое в истории сербской живописи полотно (380 на 580 сантиметров): со строгим патриархом Арсением верхом на гнедом скакуне, под гордым знаменем, с усатым всадником в шлеме и пурпурном плаще, пожилым пехотинцем с перевязанной рукой, сурово вглядывающимся в будущее, юной матерью, держащей в объятиях младенца, и сербским народом до горизонта. Картина выдержана в библейском духе и исполнена многих смыслов, но критики пожимали плечами: какой же это Моисей, если он ведет свой народ не на Землю обетованную, а прочь, в изгнание?

Патриарх Георгий остался недоволен композицией. Он потребовал переделать ту часть полотна, на которой изображались обоз беженцев, и стадо овец заменить отрядом гайдуков. Патриарху претила картина бегства сербского народа, нужно было показать, что Арсений и его паства просто распространяют в северном направлении православную веру. Георгий попросил художника вложить в руку спутника Арсения, священника Исайи Джаковича, письмо от императора Леопольда, приглашавшее сербов к переселению. Йованович подчинился, но от собственного видения темы, надо отдать ему должное, не отказался и вскоре нарисовал еще одну картину, поменьше, 120 на 196 сантиметров, на которой овцы остались овцами. Из-за этих разногласий и затяжек во времени в Будапешт поехала совсем другая, идеологически нейтральная работа Йовановича — триптих со сбором урожая, счастливыми крестьянами и рынком родного для художника банатского городка Вршац. В годы Второй мировой войны по заказам белградских меценатов Йованович выполнил еще две, менее известные версии своего знаменитого полотна.

Картина «Переселение сербов» — та, что в большом формате, — выставлена теперь в здании Патриархии в Белграде. Осматривать другое полотно, более дорогое сердцу художника, я отправился в Национальный музей города Панчево, где смог насладиться талантом Йовановича, заодно выслушав обширный комментарий словоохотливого куратора. Кроме меня, посетителей в музее в тот день не было. Немноголюдным оказался и центр Панчева — наверное, потому, подумал я, что жители заняты на производстве. Бо́льшую часть своей тысячелетней истории этот тихий городок у впадения Тимиша (Тамиша) в Дунай развивался как погранично-торгово-военно-речное поселение, наполовину немецкое, немного венгерское, немного сербское, чуть-чуть румынское. После Второй мировой войны немцев (тех, которые не уехали сами) отсюда выгнали, их хозяйства экспроприировали или разорили, зато понастроили индустриальных объектов вроде нефтеперерабатывающего завода, фабрики стекла и предприятия легкого авиастроения. Все это наверняка усилило экономику города, но не сделало его красивее и комфортнее.

Некоторый шарм Панчеву придает прибрежный, у тихих вод Тимиша, парк, протянувшийся от старого вокзала до законсервированного и постепенно, как куколка в бабочку, превращающегося в ресторанно-художественный хаб пивного завода Вайферта, в свое время самого большого на пространстве от Константинополя до Триеста. Заводом владел промышленник Джордже (Георг) Вайферт, удачливый финансист и крупный меценат, первый руководитель Национального банка Югославии. Этот почтенный господин являет собой образцовый пример немецкой интеграции в старосербское общество, в том числе и поэтому его портрет украшает ныне банкноту в тысячу динаров. Вайферт скончался в 1937 году, и трагические события Второй мировой войны уже не смогли сказаться на его судьбе и репутации, коммунисты такого буржуя наверняка не пощадили бы.

Панчево, всего в четверти часа езды к востоку от Белграда, ловко прикрепляет область Банат — исторически и венгерскую, и немецкую, и румынскую, но и сербскую, конечно, тоже — к «основной», балканской части Сербии. Пройдет еще сколько-то лет, и Панчево наверняка сольется со столицей страны, превратится сначала в окраину, а потом и просто в большой район главного сербского мегаполиса. Такая судьба уже постигла еще одну «скрепку Воеводины», Земун. Самостоятельный венгерский город на другом, правом, берегу Дуная, по другую, западную, от Белграда сторону, Земун сначала, в 1918 году, втянуло в себя южнославянское королевство, а в 1934-м — югославская столица, фактически стерев с географической карты. А ведь некогда Земун даже пытался соперничать с Белградом, и на эту тему в начале XIX века в пафосных стихах о конфликте христианской и исламской цивилизаций импровизировал молодой Виктор Гюго.

Джордже Вайферт. Фото Милана Йовановича. 1930-е годы

Ривалитет возник еще в глухом Средневековье, когда венгерский король Иштван III из династии Арпадов, очередной покоритель Белграда, использовал камни из его старой крепости для строительства новой цитадели, в Земуне, точнее, для укрепления руин древнеримского поселения Таурунум. Потом Земун взяли штурмом византийцы, оттеснили Иштвана, и император Мануил I Комнин поступил ровно наоборот — вернул камни туда, откуда они были взяты. В историческом смысле Земун считался южным пределом венгерского мира, и в 1896 году здесь не случайно построили один из памятников Миллениума, все к тому же тысячелетнему юбилею заселения венгров на паннонские равнины. Как раз об этом я думал, шлепая под зимним дождем по лужам вокруг нарядной башни Гардош: когда-то ее верхушку украшал не громоотвод; там сидела, изо всех сил размахнув бронзовые крылья, мифическая птица Турул, вестник богов. В четырех (по другой версии, в семи) самых дальних краях своего подчиненного Габсбургам королевства венгры выстроили такие башни, но XX век пережила только одна, и вот теперь она возвышается посередине Сербии символом былого мадьярского величия. Или символом бренности национальной гордыни.

На пустынных придунайских равнинах славянские мигранты представляли и для венгерских королей, и для Габсбургов несомненный практический интерес — в качестве младших союзников и верных подданных. За то, что они несли военную и патрульную службу, эти умелые и дешевые солдаты получали земельные наделы, налоговые привилегии, религиозную свободу, некоторое административное самоуправление. Постепенно вдоль дуги христианско-исламского соприкосновения сложилась система оборонительных укреплений, постоянных лагерей, новый limes, выстроенный Европой от варваров. Население 700-километровой, от Адриатического моря до Трансильвании, пограничной полосы-загогулины составило в итоге около миллиона человек, и каждый двенадцатый был солдатом одного из 17 пехотных полков. На Дунае и Тисе православные славяне, умелые речники, формировали флотилии из маневренных лодок-«чаек» (серб. шаjка) с плоским дном, на которых решали вспомогательные полицейские и боевые задачи. В составе императорской армии дольше столетия, с 1763 по 1873 год, действовал «шайкашский» речной батальон, первым командиром которого стал получивший австрийские офицерское звание и дворянский титул майор Теодор фон Станисавлевич.

Башня Гардош в Земуне в день торжественного открытия. Фото, 1896 год

С конца XVI столетия Военная Граница (Военная Краина[34]) управлялась австрийской администрацией из Граца как самостоятельная территориальная единица с опорой на Карлштадт (теперь Карловац в Хорватии) и Вараждин, города, по-современному говоря, федерального подчинения. К местным крестьянам и сербским, хорватским, влашским граничарам постепенно присоединялся разный пришлый или присланный венскими властями, готовый встать под ружье люд. Больше языковой либо национальной принадлежности, часто смешанной или неопределенной, этих военных колонистов разделяла конфессия — католиков и православных здесь набралось примерно поровну.

Разглядываю иллюстрации в исторических книжках: молодцеватые пограничники в красных, синих, белых мундирах; бравые всадники с саблями наголо и усатые пехотинцы с булавами и штыками; хитроумные схемы сложных земляных, бревенчатых, каменных фортификаций. Бытие «австрийских казаков» отличалось своеобразием. Обособленная жизнь по военному календарю, неизменная готовность сменить плуг и косу на мушкет и пику сформировали «краинский» менталитет, сочетавший свободолюбие и бесстрашие с упрямством и черно-белым восприятием мира. История распорядилась так, что эти особенности местного характера влияли на развитие политических событий, а в трагическую пору развала Югославии самым непосредственным образом сказались на судьбах Сербии и Хорватии.

Военная Граница просуществовала, если считать от даты появления первой капетании в приморском городке Сень (теперь в Хорватии), больше 300 лет — формально антиосманский «санитарный кордон» учредил в 1553-м император Фердинанд I. В 1870-е годы, после оккупации Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины, все пять составлявших к той поре систему военных поселений генералитатов демилитаризовали за ненадобностью. Османская угроза к тому времени отступила, однако Габсбургам казалось важным иметь на рубеже империи отмобилизованную армию, готовую под командованием немецких и венгерских генералов выдвинуться на какой-нибудь далекий театр боевых действий. Что и происходило: граничары воевали не только против Османов, но и в Баварии, и в Силезии, и при Аустерлице, и при Маренго.

Южные районы нынешней Воеводины занимал важный Банатский участок Военной Границы, прикрывавший сердце Венгрии и Трансильванию. Если следовать исторической логике, можно прийти к выводу: этот край представляет собой настоящий плавильный котел, в котором переваривались и успокаивались горячие характеры. На Среднедунайскую равнину совсем не обязательно бежали «от турок», сюда часто переселялись по экономическим причинам, в поисках лучшей жизни. Крупнейшей организованной кампанией по колонизации южновенгерских земель стало постепенное перемещение на берега Дуная в XVIII веке 150 или даже 400 тысяч немцев из разных регионов германского мира. «Дунайские» и «банатские» швабы вместо ненависти к басурманам привезли с собой передовые методы хозяйствования, навыки мелиорации и осушения болотистых земель, умение работать в мастерских; немецкие обычаи сочетались, но не сливались с местными. Миграционные процессы были характерны для Дунайской монархии, как и для любого другого универсального государства; в Банате, Бачке и Среме рядом с венграми, сербами, немцами поселились хорваты, чехи, словаки, русины, болгары. Всем им тоже позволялось обрабатывать плодородные поля и развивать свободные ремесла. К северу от Дуная появились армяне, евреи и греки, как они появлялись всюду, где только люди вздумали заниматься торговлей.

Некогда пустынные равнины, прорезанные капиллярной сетью речных потоков, стали балканским Новым Светом, дарившим пионерам с юга надежду, но часто и разочарование. В XX веке сюда отправляли как на советскую целину — за высокими урожаями, да еще чтобы подправить национальный баланс, проще говоря, чтобы, уничтожив или вытеснив одних, обустроить других. Сто лет назад сербов и венгров на территории нынешней Воеводины насчитывалось почти поровну (33,8 и 28,1 % населения), а каждый пятый житель был немцем. Время с той поры выдалось бурное: «сербский процент» вырос вдвое, «венгерский» вдвое сократился. Немцев в Воеводине стало в 125 раз меньше, чем до войны, потому что их, в массе своей поддержавших гитлеровский режим и добивавшихся от властей в Берлине почетной автономии, после окончания боевых действий депортировали или поубивали. Панчево в этом отношении — показательный пример. Швабов заменили «победители»: в опустевших домах разместились крестьяне из Черногории, из Хорватской и Боснийской Краин, так что в 1948 году сербы впервые составили в Воеводине большинство населения. Чужие имения по логике классовой и освободительной борьбы доставались в первую очередь семьям партизан из бедных горных районов; из Черногории в Воеводину в первое послевоенное пятилетие перебралась десятая часть населения маленькой республики, 40 тысяч человек. Область слыла югославской житницей, здесь открывали высокотехнологичные производства, уровень жизни был повыше, чем во многих других краях титовского царства. Сейчас на этом пятачке европейской территории, если верить властям, проживают представители 26 этнических групп, официальный статус в автономной области имеют шесть языков. Кто-то глухо жалуется на ассимиляцию, но, похоже, этот процесс не остановить. Идут и другие процессы: местные венгры получают вторые, венгерские паспорта, местные словаки — вторые, словацкие. По зову языка, крови, а также руководствуясь практическими соображениями.

Революционный 1848 год принес Банату, Срему и Бачке межнациональные столкновения. Венгерская политическая элита требовала у австрийского императора демократических и национальных свобод, но на тех территориях, которые венгры сами контролировали, они настойчиво занимались формированием единой и неделимой natio hungarica, отсекая румынское у румын, еврейское у евреев, славянское у славян. И вот вполне лояльный габсбургскому престолу митрополит Иосиф Раячич по настоятельному требованию сербских, назову их по-модному, гражданских активистов и их прибывших из собственно Сербии сотоварищей созвал в городе Сремски-Карловцы (тогда Карлоча, если по-венгерски) многолюдный митинг, вошедший в историю как Майское собрание. Делегаты из числа уважаемых горожан и селян объявили с балкона административного здания о создании автономного воеводства в составе Австрийской империи и, главное, о восстановлении «исторических прав», дарованных прежде сербским переселенцам Габсбургами, но постепенно отжатых и императорским двором, и венгерской шляхтой.

Воеводой объявили полковника (потом генерал-майора) Стевана Шупликаца, серба из Военной Краины, послужившего и в австрийской, и во французской армии. Вместе с хорватским полком этот офицер участвовал в трагической «русской кампании» Бонапарта, от щедрот которого даже получил орден Почетного легиона, за проявленную в боях со славянскими врагами отвагу. 35 лет спустя, в дни Майского собрания, Шупликац был занят подавлением антигабсбургского восстания на севере Италии, но, как только отвоевал свое и дождался одобрения императора, вернулся на берег Дуная, чтобы заняться формированием «королевского австрийско-сербского корпуса». Завершить это дело он не успел, поскольку умер от лихорадки. Скончался Шупликац в Панчеве; у городской больницы с недавних пор стоит выполненный в современной пластичной манере памятник генералу, с выпуклыми орденами, с пушистым султаном над кивером, с широкой перевязью и острой саблей. Подумайте только, как пересекались в Европе XIX столетия освободительные и охранительные тенденции: Шупликац, оккупант России и душитель Рисорджименто, разделял стремление своего народа к большей самостоятельности, оставаясь верным слугой императора!

Анастас Йованович. «Стеван Шупликац фон Витез». Рисунок. 1845 год. Национальная библиотека Сербии, Белград

В конце 1849 года, когда венгерский бунт был (с решающей помощью российских войск) подавлен, Франц Иосиф учредил отдельную административную единицу, которой присвоили сложное название Воеводство Сербское и Темешварский банат. Неформально это территориальное образование называли Воеводиной. Великим воеводой (Grosswojwod der Wojwodschaft Serbien) был сам император, а вице-воеводой, то есть руководителем на месте, он назначал одного из своих похожих выправкой и храбростью на Шупликаца генералов, но вовсе не обязательно южного славянина, скорее наоборот. Сербы остались недовольны, поскольку ожидали большего — уж вовсе не того, во всяком случае, что администрацию области разместят в немецкоязычном Темешваре (теперь Тимишоара в Румынии), а не в высокодуховных Сремски-Карловцах или не в купеческо-ремесленном Нови-Саде.

В ту пору над землями южных славян веяли ветры объединения, сербы и хорваты робко мечтали об общей свободе. В разных краях и разных общественных кругах ее благородный образ представляли себе по-разному, причем собственная государственность являлась во снах только к самым отъявленным мечтателям. В 1860-м закончилось даже урезанное сербское самоуправление: Франц Иосиф уступил интересам немцев и требованиям венгров и упразднил воеводство, сохранив за собой пустой титул, а православным подданным оставив только религиозную свободу. До 1918 года то, что замышлялось как Wojwodschaft Serbien, именовалось венгерскими комитатами (областями) Бач-Бодрог и Срем. Вот как раз на краешек комитата Срем шпилькой воткнули земунскую башню Гардош. Название «Воеводина» вернулось на политическую карту — уже титовской Югославии — только в 1940-е.

И вот я отправился исследовать спиритуальный центр императорской Воеводины, Сремски-Карловцы, теоретически изящный городок к югу от Дуная, километрах в десяти от Петроварадина. В Карловцах обнаружилось подобие продуманного архитектурного ансамбля: солидные, чисто габсбургского вида, здания, стоящие бок о бок друг с другом храмы восточного и западного христианских обрядов, красивый фонтан с четырьмя извергающими холодные струи львиными мордами. В сторонке, но неподалеку обнаружились еще Институт сербского народа (очевидно, центр изучения его земного и небесного путей), а также примета новых времен, агрессивно наступающий на местные традиции китайский торговый центр.

Центральная площадь Карловцев идеологически выполнена по формуле «православие — патриотизм — образование». Тягу к знаниям олицетворяет основанная больше двух веков назад гимназия, справа от нее через улицу — длинная желтая двухэтажка с высоким цоколем, с балкона которой тем самым дивным майским вечером провозгласили Воеводину. Все остальное — внушительная резиденция патриарха, семинария Святого Арсения, церкви Божии — неразрывно связано с верой. На габсбургских землях с начала XVIII века функционировала автономная, хотя и находящаяся в каноническом общении с Сербской патриархией в Печи (Косово), митрополия. Под воздействием войн и политики она несколько раз переформатировалась, а потом превратилась в самостоятельную патриархию, упраздненную только в 1920-е годы как следствие сербского политического и церковного объединения. Его Святейшество патриарх пребывал в Сремски-Карловцах до 1936 года, пока не перебрался в Белград.

Православие сыграло ключевую роль в формировании и сохранении сербского национального сознания. На протяжении XVIII и XIX столетий из-за Дуная и Савы на юг, к томящимся под османским гнетом братьям, все увереннее проникали идеи просвещения и эмансипации, православный клир был важным проводником различных европейских практик и знаний в традиционное сербское общество. Империя Габсбургов была в ту пору куда более продвинутым государством, чем империя Османов, в том числе и с лучшими условиями для формирования южнославянского образованного класса. Политические сербские кружки и вольнодумные сербские газеты раньше, чем в Белграде и Крагуеваце, возникали в Вене и Пеште; в Пеште открылись и первая сербская типография, и литературно-научное товарищество Матица српска. В Воеводине центром передовой мысли считался Нови-Сад, а зоной нравственного средоточия слыли монастыри Фрушки-Горы, изолированного горного кряжа на юго-западе области. В Средние века этих монастырей насчитывалось три десятка, ныне их сохранилось 16. Когда-то, задолго до всяких ислама и православия, фактически сразу после сотворения мира, над нынешней Воеводиной плескалось мелкое Паннонское море (оттого она и получилась такая плоская), а Фрушка-Гора была тогда островом. Воды морские высохли, но Франкская гора изолированность отчасти сохранила, чем и сберегла в себе долю сербской духовности.

Павле Симич. «Майское собрание в Карловцах». Провозглашение Воеводины. Калоча (Сремски-Карловцы), 1848 год

Karlowitz впервые отчетливо отметился в мировой истории в 1698–1699 годах — международным конгрессом, зафиксировавшим потерю Османской империей по итогам как раз вот той затяжной Великой Венской войны сразу нескольких эялетов (понятнее говоря, Венгрии, всей Трансильвании и кусочка современной Украины). Чтобы подписать Карловицкий мир, представители семи держав, в их числе России, провели за круглым столом 36 рабочих заседаний. Венецианский дипломат прямо во время этих консультаций взял и умер… Он похоронен во дворе монументальной часовни Мира, возведенной на месте деревянного павильона переговорщиков. На часовню и могильный крест я глядел из-за запертых на амбарный замок ворот. Набрать телефонный номер с пришпиленной к забору записки и дождаться служки у меня не хватило пороху: шел скучный дождь, меня утомила сложная поездка по Сербии, я озяб и, главное, чувствовал себя отравленным бесконечными музейными комментариями и непрошеными лекциями о славянском братстве, обязательной составляющей любой здешней разговорной программы.