Балканы: окраины империй

Анастас Йованович. «Патриарх Иосиф Раячич благословляет армию Сербской Воеводины. 1848»

Сремски-Карловцы. Памятник барону Петру Врангелю. Фото автора

Впрочем, в Карловцах русский человек непременно почует горьковатый дым отечества, потому что именно в этом городе в начале 1920-х годов разместился штаб проигравших Гражданскую войну врангелевцев. Поясной памятник худощавому генерал-лейтенанту в боевой папахе воздвигнут несколько лет назад стараниями отечественных военных общественников. За «черным бароном» — билборд с начинающей желтеть «семейной» армейской фотографией, Врангель в центре солдатско-офицерского полукруга. Неподалеку — в аварийном состоянии — дом, где, как гласит мемориальная табличка, Петр Николаевич настойчиво, но безуспешно работал над реставрацией романовской монархии и укреплением Российского общевоинского союза. Генерал-лейтенант провел в сербской эмиграции пять лет, потом переехал в Брюссель, где в 1928 году неожиданно скончался (предположительно, мог быть отравлен большевистским агентом). Прах Врангеля перенесен в белградскую русскую церковь Святой Троицы в парке Ташмайдан, с настоятелем которой отцом Виталием мне как-то довелось беседовать на разные светские и духовные темы. А в Карловцах похоронен отец генерала, тоже барон, философ и переводчик «Фауста» на русский язык Николай Егорович Врангель. В сербском изгнании незадолго до своей последовавшей в 1923 году кончины он завершил работу над мемуарами под названием «От крепостного права до большевиков». Завершается эта книга так: «Жизнь окончена. Впереди одна смерть-избавительница. Остается подвести итоги. России больше нет».

Отчетливое русское присутствие сохранялось в Югославии четверть века, и конец ему как более или менее целостному фактору общественного бытия настал одновременно с крахом королевства. А до той поры на здешних сценах выступали бывшие актеры Московского художественного театра, в больницах и госпиталях лечили пациентов 440 русских докторов, в школах и университетах преподавали бывшие киевские и петербургские профессора, в местные газеты «Вера и верность» или «Русский стяг» писали бывшие одесские и харьковские журналисты, а казаки, которые бывшими не бывают, иногда развлекали публику представлениями джигитовки и вольтижировки. Дамы и господа из образованных семей давали местным жителям уроки французского языка и игры на фортепиано. Только в Нови-Саде, где на несколько лет собрался цвет русского дворянства (Голицыны, Трубецкие, Толстые, Воронцовы, Бобринские, Апухтины, Державины, Дашковы, Гагарины), насчитывалось 30 генералов и 90 полковников царской армии. В Бачке и Банате (как, впрочем, и южнее Дуная) появились донские, кубанские, терские станицы, некоторым из них давали имена походных атаманов — Булавина, Некрасова, Краснова, Шкуро; здесь заседал казачий парламент. Бывшие военнослужащие саперных полков Донского и Кубанского корпусов строили по всему королевству железные дороги, другие казаки и солдаты работали в шахтах и на рудниках, на лесозаготовках и фабриках. Военные историки указывают, что Кубанская дивизия, штаб которой дислоцировался в Пожареваце, сохраняла боеспособность вплоть до начала Второй мировой войны. В 1941 году подразделения этой дивизии влились в коллаборационистский Русский охранный корпус, участвовавший в боях с югославскими партизанами и частями Красной армии.

Вместе с Белой гвардией в южнославянском государстве спасались от советской власти важные русские архиереи во главе с митрополитом Антонием (Храповицким). Единоверным беженцам было позволено устроить на пороге Балкан уголок родной земли: в Сремски-Карловцах учрежден Архиерейский синод Русской православной церкви за рубежом, только в 1940-е годы передислоцировавшийся на запад Германии. Священник в митре, как и генерал в папахе, оставил по себе граду и миру память в виде мемориальной таблички. Память эта грустна, как грустно все, что мы потеряли и чего уже не вернуть. Сремски-Карловцы ловко вмонтировали в сербскую архаику середины XIX века русские хтонические мотивы начала века XX; здесь кажется очевидным ответ на вопрос, откуда и почему мы такие братья. Оттуда и потому, что темпы модернизации в двух странах сопоставимы, русские и сербы — и это хорошо видно на долгой дистанции — живут в одном историческом времени и черпают национальное вдохновение из схожих нравственных источников, почитая традицию прежде новации.

ДЕТИ БАЛКАН

ДАНИЛО КИШ

свободный литератор

Данило Киш, самый известный в мире югославский писатель-постмодернист, родился в 1935 году в Суботице в семье венгерского еврея и сербки из Черногории. Мальчика крестили в православной церкви Нови-Сада, его отец погиб в 1944 году в Освенциме. Киш начал публиковаться в середине 1950-х годов, будучи студентом, филологическое образование завершил в Белграде, специализируясь на русском и французском символизме. В 1960-е и 1970-е годы преподавал сербскохорватские язык и литературу в университетах Страсбурга и Бордо. Автор, в частности, романов «Псалом 44», «Сад, пепел», «Клепсидра», сборников новелл и эссе «Мансарда», «По-этика I» и «По-этика II», нескольких стихотворных циклов. Завоевал признание как тонкий переводчик русской, французской и венгерской поэзии. Всемирную известность получил после выхода в 1976 году антитоталитарного романа (точнее, это сборник тематически взаимосвязанных рассказов) «Могила для Бориса Давидовича». В Югославии эту книгу приняли неоднозначно: автора критиковали с партийных позиций, дискуссия о недобросовестных заимствованиях в тексте Киша затянулась на десятилетие. Писатель, категорически отметавший обвинения в плагиате, в 1979 году переехал в Париж. Спустя десять лет он скончался от рака легких. Последняя прижизненная книга Киша — вышедший в 1984 году сборник философских новелл «Энциклопедия мертвых». Писатель называл себя наследником традиций Борхеса и Бруно Шульца, а литературоведы отмечали, что на творческую манеру Киша оказали влияние Джойс и Набоков. Собственно, недоброжелатели упрекали его в эпигонском подражании всем этим писателям. Киш не был эмигрантом в полном смысле понятия, не был он и отчетливым диссидентом: не порывал связей с Югославией, регулярно получал в своей стране (как и за рубежом) литературные награды. Однако коммунисты Киша не любили, и его имя превратилось в символ свободного творчества в несвободной стране. В 1995 году в Белграде вышло полное собрание сочинений Данилы Киша в 14 томах, все его значительные произведения переведены на главные мировые языки, в том числе и на русский.

Суботица. Открытка. Ок. 1914 года

В такие сентиментальные моменты, как те, что я пережил в Карловцах, важно не поддаться эмоции и не согласиться с ходу на предложение случайного знакомого приобрести вон тот просторный каменный дом всего за 180 тысяч евро — на том простом основании, что лучше и дешевле, чем здесь, новому русскому гостю (как и его соотечественникам столетие назад) нигде ничего не найти. От заманчивой сделки мне удалось отвертеться, но я четко понимал, что, отказавшись, проворонил всю свою дальнейшую жизнь.

Северный полюс современного сербского мира (46°5′55″ с. ш.) — город Суботица совсем неподалеку от границы Воеводины с Венгрией. Здесь нет и следа русской меланхолии, зато торжествует мадьярская печаль. На улицах наряду с сербской частенько слышна венгерская речь. Главное здание Суботицы, роскошный таун-холл, в котором хватило места не только всем органам местной власти, но также научной библиотеке, паре банков и дюжине различных негосударственных организаций, являет собой прямо-таки образцовый пример венгерской архитектурной сецессии. И крыша ратуши, и фасад дворца архитектора Ференца Райхла, как несложно приметить, декорированы цветной керамикой производства фабрики Миклоша и Вилмоша Жолнаи — эту глазурованную плитку, безошибочно мадьярский отделочный мотив, ни с чем не спутаешь. Обедал я неподалеку от улицы Шандора Петефи (венгерский патетический поэт словацко-сербского происхождения) в чарде, названия которой не запомнил, но в меню значились рыбный суп халасле, гуляш, паприкаш, токайское вино и ликер Unicum Zwack. Век назад, будучи третьим по численности населения городом Венгрии, Сабадка если и не бросала вызов Будапешту, то наверняка задавала тон соседним Сегеду и Байе. Все изменилось, когда по окончании Первой мировой войны сербская королевская армия эффективно вышла на новые рубежи и удержала их, действуя сообразно декларации Майского политического собрания и пребывая в уверенности в том, что Воеводина являлась исконно сербской землей. Теперь венгерское название области, Vajdaság, — только тень мадьярского прошлого.

Суботица. Открытка. Ок. 1914 года

Суботица. Ратуша. Фото автора

Закономерность такого исторического выбора подчеркивает белокаменный памятник царю Йовану Ненаду на площади Свободы. Этот феодальный правитель (вероятнее всего, самозванец) появился в период слабости центральной венгерской власти совершенно ниоткуда. В 1526–1527 годах Ненад — кажется, командир отряда сербских наемников, прозванный современниками Черным человеком, поскольку по всему его телу, от макушки до правой пятки, якобы проходила угольного цвета полоса, — смог на короткое время объединить своим мечом земли вокруг Суботицы. Правил царь вполне в балканской традиции, жестоко оборонялся от врагов и вскоре погиб, как выяснили историки-патриоты, от подлого выстрела венгерской пищали из засады. Утвердившись к северу от Дуная через 400 лет, южнославянская власть в 1920-е высекла на гранитном царевом постаменте: «Твоя мысль была праведной» — с намеком на то, что сербство в Воеводине образовалось не на пустом месте. О смысле такого «исторического права» можно, но не нужно спорить: территориальные приращения всегда нуждаются в идейном обосновании, но все-таки сила рождает власть чаще, чем справедливость. Как и многие другие проигравшие, Черный человек стал фольклорным героем, имя его вошло в легенды, хотя Сергей Есенин посвятил свою знаменитую поэму вовсе не ему.

Тот, кто когда-то в пылу романтических аллегорий назвал центральные области Сербии славянским Пьемонтом, придумал для Нови-Сада столь же сомнительный эпитет «сербские Афины». С этим городом, конечно, связаны многие имена национального возрождения XIX века, у него неплохая историческая топография, кроме того, местные предприимчивые молодые люди уже два десятилетия проводят в Петроварадинской крепости отличный фестиваль современной музыки Exit, на мой вкус, один из лучших в Европе. Придумывался он, что видно по названию, не только как исследование рок-н-ролльной танцевальной альтернативы, но и как поиск выхода из экзистенциального тупика, в котором Сербия оказалась в конце минувшего столетия. Многие посетители фестиваля нашли свой личный «экзит», переселившись с родных просторов в более благополучные страны, но многие и остались, чтобы честно поднимать придунайскую целину.

Нови-Сад неправильно сравнивать с Афинами еще и потому, что этот город задает Сербии, балканской по сути стране, центральноевропейский — никакой не слегка ориентальный, не античный, не православный, не византийский — стандарт. Новисадская кондиция Mitteleurope столь чистой воды, что даже грешит некоторой безликостью. Наверное, когда Мария Терезия в 1748 году вместе с именем даровала городу статус вольного королевского поселения, она что-то подобное и имела в виду. «Здесь будет город-сад»: конечно, это не австрийская проекция утопии Кампанеллы, но прогрессистская формула явственно прочитывается. В Крагуеваце она, скажу так, прописана простым карандашом, а в южносербском Нише от нее ни цифры и ни буквы. Первая половина XIX века, когда Нови-Сад с населением в 20 тысяч человек был самым крупным сербским городом на Земле (при этом только два жителя из трех были сербами), вообще превращена местными историками в благословенную эпоху Siècle des Lumières.

По соображениям логистической природы я остановился в профсоюзного типа отеле рядом с железнодорожным и автобусным вокзалами. До центра города прогуливался в направлении улицы Максима Горького бульваром Освобождения — мимо аккуратных, широко спроектированных многоэтажных кварталов, в которых просматриваются и мера, и стиль. На полпути мое внимание неизменно привлекал Футошкий сельскохозяйственный рынок, биржа народных новостей. Тамошние продавцы не уставали дивиться неосведомленности русского покупателя — ну кто же не знает, что именно они продают лучшую в мире крепкую капусту! Нови-Сад по причине своей особой равнинности не задал урбанистам задач повышенной сложности, может быть, поэтому здесь обнаружилось много логичных углов, спокойных линий, приятных закруглений. Этой мягкости соответствует ритм городской жизни: не слишком быстрый, но и не очень медленный, его естественная умеренность, подумалось мне, наверняка сопряжена с природными факторами вроде чередования времени суток или скорости течения Дуная.

Рядом с храмом Имени Девы Марии имеется пафосный ресторан Atina, хотя лучше, чем в нем, посидеть в шумном, но вполне живом хипстерском заведении Loft по соседству, такие в Москве были популярны в начале 2000-х. Белградско-новисадские разницы за бокалом местного красного мне растолковывала модный писатель Мирьяна Новакович, автор отличного, населенного вампирами мистического романа «Дьявол и его слуга» из сербской истории XVIII века. Мирьяна давно уже перебралась из столицы, в которой родилась и выросла, в Нови-Сад, поскольку перестала выносить напряжение Белграда, утомилась от воспаленного городского пространства. Тут и спорить не о чем, и мне Нови-Сад показался самым приспособленным для какой-никакой комфортной жизни сербским городом. Я наводил собеседницу на мысль о противопоставлении балканского и центральноевропейского, традиционного и обновленческого начал, но Мирьяна на уловку не поддалась: Белград и Нови-Сад ей в равной степени представляются исконно сербскими, ведь 80 километров не составляют цивилизационной дистанции.

Ну что ж, и нам знакомы бесплодные сравнительные дискуссии о «русской» купеческой Москве и «европейском» дворянском Питере.

7

Црна Гора — Montenegro

Славянская Спарта

Пока курок в ружье не стерся, стреляли с седел и с колен. И в плен не брали черногорца — он просто не сдавался в плен. <…> Цари менялись, царедворцы, но смерть в бою всегда в чести — не уважали черногорцы проживших больше тридцати. Владимир Высоцкий, «Черногорские мотивы» (1974)

Елена Киселева родилась и выросла в Воронеже в профессорской семье, живописи училась в Петербурге, в мастерской Ильи Репина, старательно писала, преимущественно портреты, напоминающие работы знаменитой парижской эмигрантки Зинаиды Серебряковой, но не только портреты — пейзажи и сцены быта тоже: девушки тонкого стана с печальными глазами, славные буржуазные мальчики в матросских курточках, запоздалые луговые цветы, задастые крестьянки в красных сарафанах. И киселевская судьба схожа с серебряковской: в начале 1920-х вместе с мужем, молодым математиком и будущим академиком, Елена Андреевна бежала из советской России в Белград, где жила в достатке, но почти перестала быть художником. Тем не менее из поездок по дальним краям королевства Карагеоргиевичей она привезла несколько симпатичных живописных циклов, один из которых посвящен черногорским краям и дальнему югу Далмации.

Елена Киселева. «Черногорка». 1920 год. Воронежский областной художественный музей имени И. Н. Крамского

Есть картины маслом на холсте, есть рисунки карандашом или пастелью на бумаге — «Базар в Будве», «Базар в Которе», вот черногорка, вот конавлянки[35], вот три далматинки. Женские фигуры с гордыми поворотами голов, с орлиными взглядами; дамы брутальной, жгучей, контрастной красоты. Главное в работах Киселевой — прекрасная благородная дикость, элемент bon sauvage, ощущение внутренней независимости, вот точно так же Серебрякова рисовала в своих путешествиях по Магрибу свободных от общества арабских нищих и жиголо. Славяне европейского востока, господа с аккуратными бородками и гуманитарные барышни из среднерусских имений, все наши девочки с персиками — неженки со стертыми лицами по сравнению с этими жгучими адриатическими типажами. Работы Киселевой, талант которой, увы, зачах в далеком краю, хранятся в Воронежском областном художественном музее. Похоронена она в Белграде, где прожила до 95 лет. В стране пребывания эта художница забыта; в сербской Википедии нет даже статьи о Киселевой, а черногорской Википедии пока не существует.

Я не случайно рассказал о художественных работах Киселевой, рисунках сильных портретных линий: на крайнем юге славянской Адриатики многие черты балканских характеров кажутся особенно резкими, необыкновенно выпуклыми. Составитель первой расовой карты Европы, французско-российский ученый Жозеф Деникер, совершив в конце XIX века путешествие по Балканам, перечислил признаки отдельного антропологического типа — динарского. Это сочетание внешних особенностей Деникер посчитал типичным для населения горных районов южной Далмации и особенно Черногории: высокий рост, стройное телосложение, крупные черты продолговатого лица, прямой орлиный нос, матовая кожа. Красивые, волевые, грубоватые люди, устроившие свою жизнь на очень непростой и в природном, и в социальном отношении территории.

На этой каменистой земле, где складчатые горы тугой гармошкой согнаны к берегу моря, острыми углами столкнулись сразу несколько цивилизаций. Славянские племена обитали в местных долинах и на взгорьях с VII столетия, здесь строились и рушились средневековые княжества Дукля, Зета, Травуния, Захумье. Княжество Дукля периода своего расцвета стало важным центром собирания сербских земель, и это государство теперь в Цетине и Подгорице считают предтечей славяно-греческого царства Стефана Душана. Приморскую полосу колонизировали сперва греки и римляне, позже Византия и Венеция, в начале XIX века Которский залив перешел под власть Габсбургов. Континентальные области в самом конце XV столетия подчинились Османам, но сопротивление завоевателям не прекращалось здесь никогда, оттого и возникло определение Черногории как «православной Спарты». Морской офицер Владимир Броневский, попавший на адриатический берег с русской эскадрой, например, узрел в Черногории «…отечество равенства и истинной свободы, где обычаи заменяют закон, мужество стоит на страже вольности, несправедливость удерживается мечом мщения». Черногорцы считают себя народом воинов и поэтов, так вот они, с песней смерти на устах и с оружием в руках, и продержались 500 лет на страже своих суровых Фермопил.

Западные историки видят причины такой славянской гордости не только в неуступчивости местных жителей, но и в особенностях местной географии. «Черногорцы формально покорились Османской империи, — пишет Деннис Хупчик. — Поскольку их деревни были труднодоступными, а условия жизни откровенно примитивными, султанские власти решили: не стоит затрачивать усилий, чтобы устанавливать прямой контроль за этими малозначимыми землями. Горцев фактически предоставили самим себе». То есть, продолжаю я мысль американского автора, Черногория сохранила внутреннее самоуправление и потому тоже, что мало какому басурману хотелось лезть к вершинам с риском получить пулю в лоб из-за какой-нибудь угольного цвета скалы. Безжизненные шапки гор здесь действительно темно-серого, аспидного оттенка, это прекрасно видно хоть с моря, хоть с самолета.

Османские чиновники без необходимости не вмешивались в дела обитателей черных вершин, позволяли им свободно выбирать себе лидеров, признавали решения собрания местных племен (сбора). Здесь установили щадящую норму дани — по 55 акче с семейства в год, примерно стоимость двух баранов, но и эти суммы выплачивались нерегулярно. Во владения черногорцев допускались только посланники султанского двора, иным османам доступ был воспрещен. Экономическая бесперспективность этих краев лишала завоевателей охоты и необходимости жестко управлять; карательные экспедиции чаще всего оканчивались либо поражением захватчиков, либо бегством местных жителей на соседние венецианские территории. Черногорцев без особого успеха пытались использовать в качестве пограничных стражников; они нехотя отрабатывали положенное на прибрежных соляных месторождениях, доходы от которых перечислялись напрямую в султанскую казну.

Не стоит сводить национальную историю к анекдоту, а национальный характер к антропологии, но географические параметры черногорского участка адриатической зоны действительно крайне своеобразны. Южные области Динарской цепи (в частности, горные массивы Проклетие и Дурмитор) — пронзительно красивый, однако на редкость негостеприимный, к тому же самый дождливый район Европы, в местечке Црквине ежегодно выпадает 8 тысяч миллиметров осадков. Устремленные к пустому небу скалы и почти отвесные каменные стены кое-где перемежаются бездонными провалами, глубина самого известного из которых, каньона реки Тары (этой пропасти нет равных во всей Европе), превышает 1300 метров. Конница здесь бесполезна, с пушками сюда не подняться, на танке не пройти. Условия для прибыльного хозяйствования в черных горах долго не складывались, и многочисленные, но немноголюдные племена, кормившиеся скотоводством, главным образом выпасом овец, вели полуголодное полукочевое существование, зато крепче становились, в лишениях закаляя волю.

Немецкая карта Черногории. 1862 год. Атлас Дитриха Раймера

Эти люди были готовы к вечной обороне от любых захватчиков и природных катаклизмов, к грабежам тех, кого считали неприятелями или нарушителями своих обычаев. Они жили общинами по законам кровного братства и кровной мести, поскольку сохраняли убежденность в том, что только так и могли зацепиться за жизнь в угрюмой стране горных козлов и горных орлов. Мораль диктовалась обычаями предков, православный священник был не только пастырем, но и товарищем по оружию, конфискация чужой собственности, особенно в голодные годы, расценивалась не как необходимость, но и как доблесть, ценность женщины определялась ее способностью поскорее нарожать побольше сыновей. «Турки взяли поле, латиняне взяли море, а черногорцы стеснились в скалах, им остались бесплодные вершины», — сетовал в путевых записках белградский писатель и дипломат Любомир Ненадович. На западе Европы уже совершилась промышленная революция, а в Черногории все еще сохранялось натуральное хозяйство. Горные села существовали в изоляции друг от друга, первую гужевую дорогу здесь проложили в 1840-м, через семь лет после открытия первой школы. До 1878 года в этой области с населением в 100 или 150 тысяч человек не существовало городов. Побывавший в Петербурге николаевских времен черногорский владетель, сравнивая свое и чужое, поразился тому, «до какой степени храбрость черногорского народа превосходит степень его образования, если можно слово сие употребить при обозначении качеств, которыми обладают черногорцы, — качеств доблестных, но облеченных мраком невежества».

По своей патриархально-героической структуре это общество напоминало албанское, правда, кодификацию ежедневного бытия славяне не довели до дидактического совершенства «Кануна». Гордившиеся бесстрашием черногорцы, как отмечали западноевропейские путешественники, только албанцев и считали равными себе, остальные народы казались им в большей или меньшей степени женоподобными. Между албанскими и славянскими хайлендерами складывались разветвленные отношения, и вовсе не всегда враждебные. Бытовали легенды об общем происхождении пяти славных черногорских и албанских родовых общин. Смешанные браки не были редкостью, некоторые знатные семьи перемешали в себе славянскую и иллирийскую кровь и порой счастливо правили, приумножая богатства. Самая известная такая фамилия — то православная, то католическая династия Балшичей (в албанской традиции Балшу), представители которой управляли княжеством Зета, 650 лет назад вобравшим в себя почти все нынешние черногорские, часть косовских и североалбанских земель.

Интересно, что Джурадж (Георгий) II Балшич, владевший Зетой в конце XIV — начале XV века, не принял участие в Косовской битве, несмотря на то что главный трагический герой этой военной драмы, сербский князь Лазарь, приходился ему тестем и старшим союзником. Согласно легенде, войско Балшича по неясным причинам опоздало на сражение на три дня, но историки обращают внимание на следующее обстоятельство: если с сербскими князьями Джураджа связывали родственные узы, то с султаном Мурадом I — куда более щепетильные обязательства вассала. Тем не менее традиционный косовский миф получил в Черногории широкое распространение, в XIX столетии превратившись и в этих краях тоже в ресурс романтической концепции сербства. Эпос указывает, что после битвы некоторые витязи нашли убежище в черных горах, откуда продолжили сопротивление иноверцам; в конце концов именно их потомки и взяли обратно свою свободу. В образе косовского героя Бановича Страхиньи знатоки фольклора узнают фигуру Джураджа II Балшича. В 1981 году в свет вышел югославско-западногерманский кинофильм «Банович Страхинья» (в международном прокате «Сокол») с итальянским актером Франко Неро в заглавной роли. Даже сегодня этот исторический боевик удивляет натурализмом сцен насилия, особенно сажания на кол. Замечу еще, что Джурадж правил своей Зетой из Улциня, где помимо прочего чеканил княжескую монету. Сейчас две трети населения этого милого курортного городка на крайнем юге черногорского приморья, с крепостью на горе и с пляжами под горой, составляют албанцы.

В крепости Улциня (в турецкой традиции Улгун) в 1676 году закончил свой земной путь каббалист Шабтай Цви, сосланный из других пределов Османской империи. Вина каббалиста заключалась в том, что он объявил себя мессией. Еретическое учение, саббатианство, вызвало ажитацию в иудейском мире. В силу обстоятельств Цви, выходец из общины романиотов (евреи с бывших византийских территорий), принял ислам и магометанское имя Азиз Мехмед. Это разочаровало его сторонников, хотя ортодоксальные последователи саббатианства считали: веру сменил не мессия, новую веру взяла его тень, сам мессия ушел на небо и вскоре вернется исполнять освободительный долг. По доносу о тайном соблюдении иудейских обрядов Азиза Мехмеда арестовали и отправили в изгнание к берегам Адриатики. По легенде, несколько лет он просидел в крепостной башне, названной именем Балшича.

«Шабтай Цви». Гравюра. Еврейский исторический музей, Амстердам

В Улцине, по другой легенде, еще долго существовала община саббатианцев — мусульман, вдали от чужих глаз практиковавших иудаизм. В югославские времена этот почтенный город вдруг разом сломал консервативную традицию: в окрестностях Улциня, в устье пограничной с Албанией реки Бояна (Буна), подальше от посторонних глаз, коммунистические власти построили нудистскую деревню для иностранных туристов. Такого черногорцы и албанцы, рыбаки и пастухи, еще не видывали. В новые времена FKK Resort Ada Bojana, конечно, уже не так шокирует местных жителей, а вот долгие закаты с видом на море здесь по-прежнему сногсшибательны.

Сменившая Балшичей на скромном престоле Зеты династия Черноевичей (Црноевичей) до последнего храбро и хитро сопротивлялась османам силой оружия и дипломатического маневра. Упомяну об этом знатном семействе в том числе потому, что с его возвышением связано появление в европейском политическом словаре термина «Черногория». Впервые в узком географическом смысле этот термин употребил в 1376 году летописец из Рагузы/Дубровника. Визуальным символом «земель над морем» стали мрачные вершины нагорья Ловчен, а Зета в конце концов осталась лишь тихой речкой в долине посреди топких болот. Под давлением неприятеля Черноевичи вместе со своими подданными забирались по горным кручам, оставили центровую крепость Жабляк-Черноевича, чтобы обосноваться в новой временной столице, живописном местечке, известном теперь как Рьека-Черноевича, а оттуда перебраться в Цетине, где долго теплилась, а потом начала крепнуть новая черногорская государственность.

Последние и самые славные Черноевичи, Иван и Джурадж (Георгий), вошли в историю прямо-таки как люди эпохи Ренессанса — оба не раз бывали на Апеннинском полуострове и напитались там духом Возрождения. Строителей православного монастыря в Цетине, главной духовной крепости горцев, явно вдохновил не только византийский, но и италийский архитектурный канон. Обученные в Венеции мастера с иеромонахом Макарием во главе вернулись домой со сложным типографским оборудованием и запасами бумаги, чтобы в 1494 году отпечатать первую в истории южных славян богослужебную книгу на кириллице. «Октоих первогласник» (сборник церковного пения на восемь голосов) вытеснен оловянными буквами на 270 листах черным и красным цветами; до сих пор, представьте себе, сохранилась сотня экземпляров этой чудесной книги. Типография Черноевича функционировала три года, а когда власть династии пресеклась и началось османское владычество, Макарий бежал в Валахию, где дважды благочестиво отпечатал Евангелие.

Степан Малый. Факсимиле обложки книги Стефана Зановича. 1784 год

ДЕТИ БАЛКАН

СТЕПАН МАЛЫЙ

царь-самозванец

Талантливый проходимец, втершийся в доверие к горцам и выдававший себя за низложенного в 1762 году и таинственно простившегося с жизнью в Ропшинском дворце российского императора Петра III, оказался умелым политиканом и продержался у власти почти шесть лет. В своих тщаниях Степан (Стефан, Шчепан) Малый был не одинок: помимо Емельяна Пугачева внуком Петра I во второй половине XVIII столетия объявляли себя десятки претендентов. Этот примерно 40-летний малый, знахарь родом из Далмации или Боснии (как предполагают, его настоящее имя Стефан Раичевич), появился в Черногории в 1766 году. Первым якобы бежавшего из Петербурга императора в чужестранце узнал капитан Мирко Танович, служивший в свое время в России и видевший Петра III. Кажется, император и самозванец действительно были похожи. Слава «чудесно спасшегося монарха» росла, и осенью 1767 года по инициативе черногорских старшин Степан Малый был посажен на царство. Он пытался укрепить централизованную власть, искоренить межплеменную рознь, запретил кровную месть, довольно успешно противостоял османской и венецианской экспансии, учредил первый в черногорской истории суд, провел перепись населения (насчитали 70 тысяч человек), предпринял усилия по сбору налогов. Свои указы он подписывал так: «Малый с малыми, добрый с добрыми, злой со злыми». Против самозванца неудачно выступал митрополит Сава Петрович-Негош, но Степан на время ловко заточил его в монастырь. Прибывший из Петербурга разбираться в ситуации князь Юрий Долгорукий (Долгоруков) также не смог убедить черногорских сербов в том, что их царь ненастоящий, хотя лично удостоверился: Степан не говорил по-русски. Со временем Степан наладил отношения с Петербургом, получил даже звание генерал-лейтенанта императорской армии и орден Святого Владимира. Однако внутренняя и внешняя оппозиции крепчали. В 1770 году на лжецаря совершили покушение, он получил тяжелые ранения, потерял зрение, но продолжал, как мог, править разобщенными черногорскими племенами из монастыря Доньи-Брчели. Достали самозванца осенью 1773-го: подкупленный османами греческий врач-убийца перерезал царю горло. Степан Малый, трагикомический персонаж сомнительных роду и племени, превратился в популярного героя высокой и народной черногорской культуры. «Лжецарь» — так называется первый снятый в Черногории полнометражный художественный фильм. В 1979 году маститый режиссер Велько Булайич представил публике фантазийную ленту «Человек, которого нужно убить: легенда о царе Степане Малом» — самозванец предстает слугой Сатаны по имени Фарф, посланным на Землю, чтобы изменить баланс добра и зла. Оказавшись в окружении добросердечных горцев, Фарф влюбляется в местную девушку и отказывается возвращаться в пекло. Сатана карает его страшной смертью. Этот остроумный кинофильм с отважными по социалистическим меркам элементами эротики Югославия представила на «Оскар».

Политической самостоятельности от османов Черногория добилась 300 лет спустя — в 1796 году, после битв у Мартиничей и при Крусах. Выплата дани прекратилась. Четыре или шесть тысяч славянских бойцов дважды победили многократно превосходившее их по численности войско Махмуд-паши Бушатлии, разбили в буквальном смысле слова наголову: череп османского военачальника выставлен трофеем в монастыре Цетине[36]. Гористый овал размером примерно 70 на 30 километров вокруг монастыря, дважды дотла сожженного врагами, но поднятого из пепелища братией и людом православным, Стара Црна Гора, превратился в ядро будущих страны и нации, и идеи сербства были здесь неотделимы от понятия черногорской родины.

Ярослав Чермак. «Черногорские беженцы времен черногорско-турецкой войны». 1877 год

Чешский балканист Франтишек Шистек, автор толковой монографии по истории Черногории, отыскал удачный образ для характеристики местной самоидентификации — концентрические круги, наложенные один на другой: жители этих краев ощущали себя прежде всего черногорцами, потом сербами (православными), а если говорить шире, то южными славянами и славянами вообще. При этом постоянные контакты между сербами из Сербии и черногорцами установились довольно поздно, а отношения не всегда складывались благоприятно. Это было прежде всего соперничество: черногорцы видели себя главными свободными от Османов жителями Балкан, потому что якобы больше других страдали во имя независимости. Со временем сказался решающий перевес Сербии — демографический, военный, экономический, научный. Общая граница между двумя государствами возникла только в 1913 году. Объединительные планы до поры до времени сводились к поискам моделей совместного царствования разных династий и определения справедливой очереди престолонаследия, пока Сербия не воспользовалась политической ситуацией и, выражаясь циничным современным языком, не отжала у черногорцев независимость. В Белграде сочли, что, сыграв важную роль в антиосманском сопротивлении, Черногория выполнила самостоятельную историческую миссию.

Свободная территория черных гор складывалась как теократическая монархия. Управлявший с 1697 года Цетинской митрополией, а потом и княжеством род Петровичей-Негошей соединял в своих руках бразды и светской, и духовной власти. Поскольку монахам полагалось быть бездетными, полномочия передавали от дяди к племяннику. Православная церковь оставалась главным черногорским феодалом, владея практически всеми пригодными для обработки земельными участками. Церковь выступала хранительницей традиций и единственной просветительницей, кого следует, карала, кого хотела, миловала. Крест православный встречал каждого обитателя черных гор при появлении на этом свете и каждого провожал на тот; для многих поколений крест представлял собой ключевой символ бытия, символ малой родины и символ мира как глобальной человеческой общины. Так и сказано в местной патриотической поэме: «Мир, вставай за крест!»

Петровичи-Негоши настойчиво добивались расширения своих земель. Постепенно к Старой Черногории присоединили прилегающие к Цетине с севера земли, Брда (серб. «горы»), потом районы Черногорской Герцеговины с центром в Никшиче, а позже и нынешнее Черногорское Приморье. Еще столетие с небольшим назад демографы регулярно подсчитывали домохозяйства, управлявшиеся черногорскими племенами. Каждое (этнограф Йован Цвиич классифицировал в начале XX века 46 племен) собиралось из братств-кланов, членов которых связывали пусть отдаленные, но родственные узы по мужской линии. До начала XX столетия, когда передвижение современных армий и развитие инфраструктуры принесло дыхание глобального мира и в эти труднодоступные балканские края, братства и племена оставались важными институтами самоуправления.

Один из исторически значимых черногорских вождей — воевода племени кучи Марко Мильянов Попович Дрекалович. Он отважно сражался с завоевателями, после победы над османами стал первым градоначальником Подгорицы, а потом, уже зрелым мужчиной, научился грамоте и сочинил несколько занимательных в этнографическом отношении книг: «Примеры человечности и геройства», «Жизнь и обычаи албанцев», «Кое-что о братоножичах». Братоножичи, белопавличи, васоевичи, морачане, пиперы, ровцы и прочие, как кажется, существуют и поныне. Влияние братств заметно не только в звучании фамилий и режиме бытового протежирования, оно сказывается и на схемах распределения финансовых потоков, отчасти даже на некоторых действиях черногорской власти; идентификация «свой — чужой» в этой стране не обязательно связана с идеологическими предпочтениями. Об общественной роли племен и братств вам, может быть, расскажут в дружеской беседе, но в интервью прессе ни один политик так ставить вопрос не согласится: принято считать, что в Черногории завершено формирование — по гражданскому принципу — современной политической нации; иначе, говорят, не было бы у нас своих страны и языка.

Воевода Марко Мильянов. Фото. Не ранее 1901 года

После русско-турецкой войны 1877–1878 годов Черногория получила международное признание, приросла Подгорицей (теперешней столицей, в которой к началу XXI века собрана треть населения страны, составляющего 620 тысяч человек). Государство из крошечного превратилось в маленькое. В 1906 году князь Никола I распорядился ввести в обращение собственную валюту, перпер, позаимствовав название денежной единицы у Византии. Национальный банк в Черногории так и не появился, эмиссией занималось министерство финансов, и казна наполнялась не столько из собственных доходов, сколько из русских субсидий и занятых у австро-венгерских банков средств. К 1900 году, например, Цетине задолжало Вене сумму, почти пятикратно превышавшую государственный бюджет.

На темы добродетельной черногорской скромности в ту пору эффектно пошутила европейская культура: в Вене с шумным успехом прошла премьера оперетты Франца Легара «Веселая вдова», действие которой разворачивалось в вымышленном балканском княжестве Понтеведро. Остроумный австро-венгерский композитор адаптировал комедию французского драматурга Анри Мельяка, присвоив его персонажам многозначительно славянские имена — граф Данило Данилович, барон Мирко Зета, секретарь посольства Негуш. Все они решают задачу государственной важности, ведь если веселая вдова богатого банкира Ганна Главари выйдет замуж за иностранца, то ее состояние, существенная часть национального богатства, уплывет из княжества: «Наша маленькая родина может обанкротиться!» Легковесная музыкальная пьеса с любовными авантюрами, переодеваниями и счастливым финалом произвела фурор в театральных кругах, но сопровождалась демонстрациями протеста обучавшихся в Вене южнославянских студентов. Князь Никола Петрович-Негош усмотрел в насмешливой оперетте оскорбление горской гордости и представления «Веселой вдовы» в своих пределах запретил. В Цетине тогда уже существовал театр, но, в общем, его репертуар от цензуры не сильно пострадал, — здесь исполняли написанную самим Николой стихотворную драму «Балканская царевна».

ДЕТИ БАЛКАН

МИЛОВАН ДЖИЛАС

комиссар и диссидент

Студент Белградского университета, выходец из черногорского села Подбишче, Милован Джилас присоединился к коммунистическому движению в 1932 году, едва отметив 20-летие. Вскоре на три года попал в тюрьму, в заключении перевел на сербскохорватский язык несколько романов Максима Горького. В 1938-м стал членом Центрального комитета Коммунистической партии Югославии. Выполнял важные партийные задания, занимался отправкой югославских добровольцев на гражданскую войну в Испанию. Вторую мировую начал организатором партизанской борьбы в Черногории, продолжал главным редактором партийной газеты Borba, закончил генерал-лейтенантом, руководителем влиятельного Управления агитации и пропаганды и, что много важнее, любимцем маршала Тито. В первом социалистическом правительстве получил пост министра по вопросам Черногории, одновременно занимаясь публицистикой, развитием марксистской идеологии и теорией черногорской национальной самобытности. Считается, что именно Джилас выстраивал идейную линию Югославии во время конфликта Тито и Сталина. В начале 1950-х годов Джилас, высокий харизматичный красавец, слыл вторым (и самым популярным) человеком в партии и возможным преемником главы государства. Именно по его предложению компартия сменила название на более неформальное — Союз коммунистов Югославии. В декабре 1953 года Джилас занял пост председателя югославского парламента, однако удержался в этом кресле всего три недели. К началу 1954-го он опубликовал в белградской печати полтора десятка статей о путях развития югославского социализма, в которых осудил сформировавшийся в стране слой партийной номенклатуры, выступил против бюрократии, за бóльшую независимость печати и судебной системы, поставив всем этим под сомнение святое — методы руководства Иосипа Броза. Джиласа немедленно лишили всех партийных постов, о нем перестали говорить как о «самом великом черногорце XX века». Он подал заявление о выходе из партии и продолжал критиковать систему. За «враждебную пропаганду» бунтовщику сначала присудили условный срок, а в 1956 году отправили за решетку. В 1957-м на Западе был опубликован политический бестселлер Милована Джиласа «Новый класс: анализ коммунистической системы», изданный к настоящему моменту на 40 языках тиражом в 3 миллиона экземпляров. Джиласу добавили еще семь лет тюрьмы, в заключении он, по обыкновению, занимался литературным творчеством, перевел «Потерянный рай» Джона Мильтона (как гласит предание, делая записки на рулонах туалетной бумаги). В 1962 году, снова за рубежами Югославии, вышла еще одна яркая работа Джиласа, политический мемуар «Разговоры со Сталиным». Диссидента амнистировали в 1966 году, но не вернули ему гражданские права, а из наград оставили только советский орден Кутузова. До конца жизни — Джилас скончался в 1995-м — он занимался публицистикой, возвращаясь к общественной деятельности по мере ослабления коммунистической системы. В 1988 году был снят запрет на издание его книг в Югославии. Джилас — самый высокопоставленный политик из стран Восточного блока, бросивший вызов вскормившей его системе.

В 1910 году черногорское княжество превратилось в королевство. Оно снова расширилось, по итогам Балканских войн, но после Первой мировой утратило независимость вместе с валютой и монархической династией.

А «своих» денег, кстати, у Черногории нет и теперь — в надежде вступить в Европейский союз эта страна, как и полупризнанное Косово, использует евро. На перперы можно только посмотреть — вон они, лежат под стеклом в музейной витрине. Как напоминание о черногорской финансовой самостоятельности прочитывается название самой популярной местной рок-группы Perper, исполняющей сильные баллады и цельнометаллические гимны вроде «Цетинских дождей» и «Храбрых соколов».

Реалии южнославянского братства, за которое пролито немало крови, понравились не всем. Из равноправного военного союзника Сербии в 1918 году Черногория превратилась в лишенную даже автономии область, подотчетную Белграду. Обстоятельства, при которых Великое народное собрание сербского народа, так называемая Подгорицкая скупщина, принимало решения о низложении Петровичей-Негошей и объединении с Сербией, квалифицируют по-разному. Сторонники собственной монархии, выступавшие под лозунгом «Один король, одна страна, один народ», подняли восстание, но их отряды были рассеяны. Теперь созыв Подгорицкой скупщины считается незаконным, пребывание Черногории в королевстве Карагеоргиевичей называют сербской оккупацией, а парламент республики в принятом в 2011 году на этот счет законе использовал термин «насильственная аннексия».

Правосубъектность Черногории вернули коммунисты-титовцы, провозгласив ее одной из шести республик южнославянской федерации, да еще добавили землицы: почти две сотни километров побережья с похожим очертаниями на взмахнувшую крыльями бабочку Которским заливом, самым большим на Адриатике. Приморский юг и горный север остаются двумя главными и совсем разными регионами страны — богатым и бедным, оптимистическим и депрессивным, перспективным и безнадежным. Побережье Montenegro — черногорское Monte Carlo, здесь появляются и расцветают отели, марины, спа, казино. Туризм и торговля развиваются на исторически новоприобретенном юге, а на севере жизнь словно замерла.

Жителям самой маленькой югославской республики после наступления социализма присвоили статус народа, и первая же перепись населения, 1948 года, выявила, что черногорцами, а не сербами считают себя 90 % населения. Со временем национальные чувства подзавяли: черногорцы составляют в Черногории чуть меньше половины, а таких, кто ощущает себя сербом, здесь примерно треть. Смешанная идентичность остается важной местной общественно-политической характеристикой, национальные цвета отличаются особой тонкостью оттенков. Бывает и так, поясняет моя приятельница Елена, что один из двух братьев считает себя сербом, а другой черногорцем[37]. Сама Елена, все семейные корни которой — на этой земле, с детства ощущала себя черногоркой, но во время последней переписи населения вдруг записалась сербкой: «Наверное, я устала от того, что сограждане с таким энтузиазмом по любому поводу машут государственными флагами».

Черногория была экономически отсталой, но важной для концепции югославизма федеративной единицей. Число выходцев из этой республики в партийном и государственном аппаратах СФРЮ, как и в Народной армии, заметно превышало черногорские 2,5 % от общей численности населения страны. В годы Второй мировой войны черногорцы сыграли важную роль в коммунистическом движении сопротивления. Парадом победителей в освобожденном от нацистов Белграде в конце октября 1944 года командовал 32-летний генерал-черногорец Пеко Дапчевич, верхом на белом коне; каждый четвертый партизанский боец, получивший звезду Народного героя Югославии, был родом из черных гор. Титовские времена многим жителям республики до сих пор представляются благословенными, сожаления о распаде Югославии в Черногории сильны, партизанская символика в моде, авторитет красного маршала высок. И понятно почему: слаборазвитым в экономическом и социальном отношениях территориям титовский социализм давал больше, чем тем республикам, которые делали решающие взносы в общий бюджет.

В союзе с Белградом Подгорица[38] состояла до 2006 года, но в конце концов и этот государственный брак был признан, как и все прочие в Югославии, неудачным. Началась третья — если считать княжества Дукля и Зета, если не забывать о юнацких усилиях Черноевичей и Петровичей-Негошей — эпоха госстроительства. Началась с размежевания: предмет «сербской язык» в школьной программе стал называться «родной язык», а еще через пятилетие превратился в «черногорский язык». Эти языки отличит друг от друга только чуткое ухо лингвиста или патриотически ориентированного политика, который нет-нет да и добавит в свои тексты одну из двух новых букв черногорского алфавита. Определенные фонетические различия наличествуют, некоторые способен уловить даже я, но существовали они и в то время, когда в Черногории изъяснялись на сербскохорватском. И так проявляется своеобразие демократии: кем себя считать, как называть язык, на котором говоришь, — вопрос произвольного выбора, нация определяет себя прежде всего через язык и субъективные ощущения единства.

Историки указывают, что начало «русскому культу», константе самостоятельной черногорской политики на протяжении двух с лишним столетий — всемерной оглядке и опоре на империю Романовых, положил первый из пришедших в своей сельской местности к духовной и светской власти Петровичей-Негошей. Молодой митрополит Данило проявил своеволие в отношениях с Османской империей: отказался сотрудничать с Печской патриархией, которой заправляли утверждавшиеся великим визирем греческие священники, и отправился за благословением на габсбургскую землю, где нашли убежище сербы из Косова и Рашки. Россия, по мере своего приближения к Балканам, выдвигалась в попечительницы Черногории. Помимо османских султанов и императоров Австрии на местные обстоятельства исстари влияла еще и Венеция, но общая с русскими вера и славянская солидарность в долгой игре оказались более крупными козырями.

Митрополит Данило установил связи с Россией и в 1711 году получил от Петра I грамоту с призывом к восстанию. Предание гласит, что Данило созвал племенной сбор, на котором обратился к пастве и подданным с яркой речью о кровном единстве и православных идеалах. Черногорская мина, однако, не сработала: армия султана подавила бунт, а поход русского царя через реку Прут, на другом фронте войны, окончился поражением. В невыгодном для России мирном договоре о южных славянах даже не упоминалось; османы сожгли Цетине, Данило нашел убежище у венецианцев. В 1715 году он посетил Петербург, где получил деньги, церковную утварь и полные святых книг сундуки, проторив этой дальней поездкой дорогу для всех своих преемников на кафедре митрополита и на черногорском престоле.

Данило I Негош. Иллюстрация из книги «Горный венец», изданной в Вене в 1847 году

В династии Петровичей я насчитал шестерых важных властителей. Почти все они правили подолгу, и каждый по-своему пытался избавить родные земли от бедности и лишений, сбросив иностранную зависимость. Каждый уповал на защиту России, и каждый такую поддержку, пускай иногда лишь моральную, получал. Если в Петербурге подозревали черногорских сербов в намерении сблизиться с Австрией или иными державами, случались размолвки. Но Романовы, грезившие о пришествии в Константинополь, в походе за русский горизонт опирались и на слабое черногорское плечо.

Сербы из Черногории получали в России образование да дивились богатству и тороватости далеких братьев; бойцы черногорской армии, когда она появилась, носили русские мундиры старых образцов и стреляли по врагам из русских ружей; черногорских княжичей иногда воспитывали русские генералы, княжон нет-нет да и выдавали замуж за родственников русского императора. Эти императоры, от Петра I до Екатерины II, от Александра I до Николая II, назначали для митрополита, монастыря в Цетине, черногорских князей и полуголодных черногорских краев в целом финансовые и вещевые субсидии. Упомяну, например, о щедрости Александра III, который повелел отсыпать зерна, на доходы от продажи которого в 1894 году близ Никшича построили длинный Царев мост через болотистую долину реки Зеты, в каждую из 19 опор замуровали по золотой монете. Романовы в политическом и духовном смыслах утверждали Петровичей-Негошей на престол. На северо-востоке Европы и на ее дальнем юго-востоке молились одному Господу, били в похожие колокола, говорили на близких языках, вместе ненавидели турок. Постепенно сварился миф о нерушимой дружбе русских и черногорцев, исполненный банальных исторических анекдотов и поговорок, которыми и теперь питается квасной патриотизм в обеих странах. Однако у этого мифа есть серьезная теоретическая основа, вырастающая из православной эсхатологии: Россию в общесербской традиции принято рассматривать как катехон, исторический субъект, препятствующий торжеству зла и приходу антихриста. Братство с русскими, будучи божественного характера, не ставится под вопрос.

Джузеппе Томинц. «Петр II Негош в одеянии владыки». 1833 год. Монастерь Рождества Пресвятой Богородицы, Цетине

БАЛКАНСКИЕ ИСТОРИИ

КАК ПОЭТ СПЛЕЛ ГОРНЫЙ ВЕНЕЦ

Героико-эпическую поэму «Горный венец», сочиненную Петром II Петровичем-Негошем в 1846 году, подписанную просто Негош и отпечатанную в типографии монастыря Армянской католической церкви в Вене, принято считать вершиной сербского стихотворного творчества. В середине 1840-х годов черногорский владыка находился в расцвете творческих сил, из-под его пера в тот период вышли также ставшие южнославянской классикой поэма «Луч микрокосма», действие которой разворачивается в межпланетном пространстве, и стихотворная документальная драма «Лжецарь Степан Малый». В «Горном венце» описан трагический рождественский вечер, события начала XVIII века: черногорские сербы «всенародной волей» истребляют и изгоняют со своих земель османов и перешедших в ислам «потурченцев». Многим историкам это событие представляется вымышленным. Поэма, так или иначе, воспевает священное наказание предателей родины и веры, или, как цинично сострил один исследователь, «попытку окончательного решения национального вопроса». В героической интерпретации рождественский вечер предстает как выбор между потерей национальной идентичности и необходимостью очищения расы во имя идеалов независимости. Исламизация черногорцев, в которой стихотворец видит предпосылки разрушения сербского культурного кода, вызывает в его душе такие отчаяние и ярость, что вероотступникам он не оставляет права на жизнь. Обычаи трудного времени позволяют поэту только мечтать о гуманизме, толерантности, милости к падшим. Расправа со «своими» — пролог борьбы за освобождение от власти «чужих», и не случайно исторический фон поэмы составляет прошлое «сербского рода», со времен Неманичей и битвы на Косовом поле. В южнославянском языковом пространстве «Горный венец» считался гимном вольности и чести, и рабочее название поэмы «Искра свободы» не кажется случайным. 2819 строф написаны сложным десятистопным хореем и стилизованы в соответствии с традициями народного фольклора. В XXI столетии книгу Негоша сложно воспринять некритически. С вековой дистанции хорошо видно, как разительно тогдашнее балканское понимание поэтической романтики отличалось от общеевропейской традиции. Еще один южный славянин, словенец Франце Прешерн, в тот же период сплел совсем другой поэтический венец, «Венок сонетов», в котором прежде других ценностей воспел любовные чувства. «Стихи его словно вытесаны из скал черногорской земли», — сказал литературовед о книге Негоша и не ошибся. «Горный венец» — жестокое чтение, хотя даже строгие критики признают за поэмой незаурядные литературные достоинства, объясняя идеологию автора особенностями его становления как мастера слова и политическими обстоятельствами. Биограф Петра II охарактеризовал истоки его дарования так: «Сербская слава была первая Негошева любовь, а звездное небо — первая загадка». Поклонники таланта Негоша, считая «Горный венец» шедевром, рассматривают эту поэму как попытку диалога черногорцев с другими народами и культурами (автор пространно описывает османские, славянские, венецианские обычаи) и свидетельство открытости природе и вселенной, явленной в философских рассуждениях. «Горный венец» — многоплановое произведение с десятками персонажей, характеры которых больше чем в действиях раскрыты в рассуждениях. Центральная фигура, владыка Данило I, целостен в стремлении объединить черногорские племена, ненависти к завоевателям и преданности делу сербства, но идеал его жизни, борьба за счастье народа, остается недостижимым.

Поколенье рождено для песен! Тяжек ваш венец, зато плод сладок, Ведь и смерти нет без воскресенья![39]