Балканы: окраины империй

Царёв мост через реку Зету. Фото. Ок. 1900 года

Такое светлое восприятие не учитывает несколько обстоятельств. Петровичей-Негошей при дворе Романовых воспринимали как бедных родственников (один из петербургских царедворцев насмешливо называл князя Николу «живописной фигурой») и уж точно не как ровню, видели в них эксцентричных говорунов, которые и не пытались скрывать за гордой осанкой и сладкими речами прагматические интересы. Черногорские князья, заверяя Россию в лояльности, просили вспомоществования и покровительства в других столицах, а кратчайший путь в Петербург из Цетине лежал через Вену. В хозяйственном отношении маленькая славянская монархия была периферией австро-венгерского экономического пространства, без которого не могла существовать. Тем не менее авторитет большой России в маленькой Черногории до самого горького финала Романовых и Петровичей-Негошей оставался высоким.

В 1806 году Петр I Петрович-Негош выдвинул идею создания славяно-сербского царства с русским соправителем на троне; армия его горных стрелков помогала флотской экспедиции Романовых на Адриатике, но из затеи совместной державности ничего не вышло. Преемник и племянник оставившего после себя завет «Богу молись да за Россию держись» Петра I, Радивой (в монашеском постриге Петр, князь Петр II), как гласит предание, остановившись на пути в Петербург во Пскове, посетил могилу Пушкина в Святогорском монастыре, чтобы вдохновиться на создание поэтических произведений.

Никола Петрович-Негош, пожалованный званием генерал-фельдмаршала российской армии, отец 12 детей, известный в столицах разных стран по прозвищу Европейский тесть, выдал двух своих дочерей за внуков Николая I Романова — великих князей Николая Николаевича, большого любителя псовой охоты, и Петра Николаевича, увлекавшегося живописью и архитектурой. Цетинские невесты, Анастасия и Милица, окончили Смольный институт; обе княжны, по воспоминаниям современников, были умны и влиятельны, но отличались высокомерием, за что их недолюбливали при русском дворе и дразнили черногорскими воро́нами. Другие дети Николы породнили Петровичей-Негошей с монархическими домами Сербии, Италии, Болгарии, а также с представителями звучных аристократических фамилий Гессен и Мекленбург.

Король Никола с семьей. 1910 год

Единственный черногорский король с королевством, Никола I, продержался на престоле в общем счете 58 лет, но в вихре Первой мировой войны потерял и власть, и свою маленькую страну. Помимо прочего ему неожиданным и неприятным образом аукнулась казавшаяся столь успешной «матримониальная политика». В 1882 году черногорская принцесса Зорка вышла замуж за Петра Карагеоргиевича, в ту пору — жившего в изгнании претендента на сербский трон, будущего короля Дядю Петю. Молодая чета провела в Цетине восемь лет, до смерти Зорки от последствий родов. После дворцового переворота 1903 года Карагеоргиевичи вступили на престол, а еще через полтора десятилетия принц-регент Александр лишил власти некогда качавшего его в люльке черногорского дедушку. Надежного престолонаследника Никола подготовить не смог: кронпринц Данило не выказывал устойчивого интереса к государственным делам, не проявлял особых талантов военачальника и не воспитал в себе твердого характера. Оказавшись после смерти отца во главе правительства Черногории в изгнании, всего через шесть дней он отрекся от престола в пользу малолетнего племянника.

В Цетине Никола, пока княжил и царствовал, обустроил двухэтажный дворец, по русским меркам гнездо аристократического рода среднего достатка — с библиотекой, индонезийским и венецианским салонами, чайной комнатой, бильярдным столом. Никола, правивший по горной узурпаторской традиции, в то же время как мог приближал Черногорию к европейским цивилизационным стандартам. К началу Первой мировой войны в столице его маленького царства работали дипломатические представители 11 стран, здесь выходили шесть газет. Цетине, очаровательный в своей скромности город с 10-тысячным населением и парочкой исторических кварталов, и теперь помнит своего единственного короля, ему даже посвящена международная велогонка «По дорогам Николы». Однако не Никола, одержавший много военных побед, но проигравший историческую схватку, главный культовый герой Черногории. Выбирая между двумя правителями, поэтом и солдатом, родина Петровичей-Негошей предпочла поэта. Здесь уверены, что именно Петр II, мечтая о счастливом будущем, первым употребил название «Югославия».

Главные национальные святыни — на одной из вершин горы Ловчен, в мрачном мавзолее, потолок которого покрыт золотой крошкой, — гробница Петра II Петровича-Негоша и 28-тонный памятник ему. Каменный пастырь восседает на троне, погруженный в тяжелые думы, за его спиной простирает крылья черногорский орел, а охраняют эту пару две огромные черногорские кариатиды. Разглядывая великолепный неоклассический монумент, я вспомнил рисунки Елены Киселевой: те же гордо посаженные головы, то же ощущение внутренней независимости. К мемориалу Негоша ведет лестница из 500 ступеней, но вершина Ловчена стоит утомительного восхождения: отсюда открывается редкой убедительности панорама — и старочерногорские горы, и новочерногорское море, и вечночерногорское небо.

Тонкий поэт, Петр II видел в русских освободителей славян. Вот как, в стиле ложного классицизма, воспел он Неву, свинцовый символ всего имперского: «С твоих берегов летят во все стороны орлы — верных защищают, неверных сокрушают… От морских пучин до небес гремит имя славянина, славного от своей колыбели!» Как и его владетельные предки, Петр II, статный мужчина с бравой выправкой, принял сан священника. При этом он был метким стрелком, пробивал из джефердара[40] подброшенное в воздух яблоко. Если того требовали национальные интересы, военный патриотизм брал во владыке верх над любовью к литературе. В 1834 году Петр Негош организовал в Цетине на русские деньги новую типографию, в которой печатал и свои произведения. Когда над родиной нависла угроза очередного османского нашествия, черногорцы переплавили литеры в пули.

Подобные истории работали на восприятие Черногории во внешнем мире как земли «героев со стальной грудью», хотя своих Джеймса Фенимора Купера и Карла Мая на черногорцев не нашлось. Митрополит и поэт Петр II называл родной край «свободы сербским гнездом» и всегда вел себя соответствующим образом. Скажем, при посещении достопримечательностей Рима отказался приложиться к святой реликвии, честным веригам, которыми был опутан в темнице апостол Петр: «Черногорцы не целуют цепей». Эпические рассказы о доблести, о подвигах, о славе в черногорской традиции вообще играли важнейшую роль. Выдающимся представителем народной героической поэзии стал гуслар[41] из села Обров Авдо Меджедович, творческое наследие которого составляют 13 или 14 эпических поэм общим объемом в 80 или 100 тысяч строф. Знакомство с Меджедовичем позволило американскому филологу Милману Пери в 1935 году решить для мировой литературы так называемый гомеровский вопрос: способен ли один автор сочинить эпос размером с «Одиссею» либо «Илиаду»? Самородок с черных гор доказал: да, способен. Интересно, как здесь, в окрестностях городка Биело-Поле, смешались балканские влияния: исполнитель фольклорных юнацких песен Авдо Меджедович был мусульманином и в молодости девять лет прослужил в султанской армии.

«Гуслар из Герцеговины». Рисунок из книги «Сербские народные песни», изданной сербским просветителем Вуком Стефановичем Караджичем в 1823 году в Лейпциге. Предполагается, что играющим на гусле изображен сам Караджич

Когда царская Россия стала советской и уничтожила Романовых, когда Сербия изгнала Негошей и превратила Черногорию в часть королевской Югославии, отношения русских и черногорцев нарушились, потому что нарушилось единство целей их политических классов. Многое изменилось. Цетине потеряло столичный статус, Подгорица (буквально: «селение под холмом Горица»), наоборот, его приобрела. Этот важный опорный пункт османской власти разрастался вокруг крепости у слияния речек Морача и Рибница. В 1878 году, когда решением Берлинского конгресса Богуртлен (в переводе с турецкого «черника») был передан княжеству Николы Петровича-Негоша, каменные укрепсооружения разрушили. В годы Второй мировой войны британские бомбардировщики совершили на оккупированный нацистами город 70 налетов, которые оставили в Подгорице 4 тысячи мертвых, почти треть тогдашнего населения. Под бомбами союзников уцелело немногое из исторически ценного — две мечети да часовая башня, на которой совсем недавно для точного времяисчисления установили французский дигитальный механизм. Послевоенное бетонное восстановление принесло Подгорице урбанизацию, но не принесло уюта.

На протяжении почти всего XX столетия «особые» русско-черногорские связи оказались утопленными в проблемах и достижениях советско-югославских отношений. Поворот к старому произошел в новом веке, когда Черногория оказалась удобным адресом русской эмиграции. Бизнесмены из Москвы и Петербурга зачастили сюда с проектами и инвестициями, контакты оживились, и вскоре по традиции подоспели «подарки русского народа». В Подгорице через Морачу перебросили пешеходный Московский мост, воздвигли памятник Александру Сергеевичу с Натальей Николаевной, а еще Владимиру Семеновичу, вспомнив, что оба русских поэта сказали по черногорскому слову.

С Пушкиным вышло вообще-то забавно: в 1835 году он попался на уловку Проспера Мериме, приняв за подлинные «иллирийские легенды» выдуманные этим французским писателем «прозаические переводы» несуществовавших песен «полудиких народов», собранных несуществовавшим собирателем балканского колорита. Дюжину литературных мистификаций, одна из которых посвящена героике черногорской борьбы с Наполеоном, Пушкин вольно пересказал в стихотворном цикле «Песни западных славян».

Нам сдаваться нет охоты, — Черногорцы таковы! Для коней и для пехоты Камни есть у нас и рвы…

Теперь Пушкин — вестимо, с поднятой в творческом порыве рукой — обречен вечно декламировать эти строки своей сидящей под фонарем между зданиями парламента и центрального банка супруге. На бронзовой лавочке достаточно места, чтобы усесться рядом с N.N. и сделать эффектное селфи.

В отличие от Пушкина, который никогда не выезжал за пределы Российской империи, Владимир Высоцкий побывал в Югославии дважды. Один раз он играл Гамлета в спектакле Театра на Таганке на белградском фестивале БИТЕФ, а в другой, в 1974 году, принимал прямо в Черногории участие в съемках военно-героической драмы «Единственная дорога». Эта кинолента рассказывает о титовских партизанах, громящих колонну гитлеровских бензовозов, в кабинах которых сидят прикованные цепями советские военнопленные, — и вот югославы бьют врага, освобождая русских товарищей по антифашистской борьбе. Высоцкому, написавшему для этого фильма три песни, досталась роль погибшего на 24-й минуте действия шофера Солодова. Тогда же местные журналисты сняли посвященный полузапретному советскому барду получасовой фильм-монолог. Стоя на морском берегу, поэт читает только что написанное им стихотворение «Черногорские мотивы» о доле и яростном счастье умереть за родину, не дожив до тридцати. И вот теперь бронзовый Высоцкий — в динамической позе, с гитарой в руке, голый по пояс, с философским черепом у босых ног — навечно установлен у подгорицкого моста.

Георг Ковальчук. «Собор Святого Трифуна в Которе». Олеография, 1909 год

Характерно, что и Пушкин, и Высоцкий с интервалом без малого в полтора столетия проэксплуатировали главный балканский исторический миф — о славной смерти во имя свободы, то есть о такой смерти, которая и цениться должна выше жизни. Чего же удивляться: это первое, и во многих случах единственное, из того, что известно о черногорцах за пределами южнославянских территорий. Скульптор Александр Таратынов, со своей стороны, собрал для производства памятников П. и В. главные стереотипы восприятия русских поэтов.

В Черногории ныне обосновались тысячи выходцев из путинской России — предприниматели с кошельками разной толщины, креативная либеральная публика, люд попроще, захвативший с собой на чужбину полный набор ценностей и ухваток родной земли. Отечественное присутствие заметно не только в Подгорице: в Которе расцветают, а потом отцветают артпроекты галериста Марата Гельмана, в Будве открываются парикмахерские салоны для русскоязычных красавиц, фитнес-центры для русскоязычных физкультурников, детсады для русскоязычных малышей. С новостями и полезными советами знакомит «Русский вестник», любимую песню на ультракоротких волнах исполняет «Русское радио», вилла за пару миллионов черногорских евро продается в жилом комплексе Царское Село. Примерно так в кремлевских мечтах должны бы выглядеть курорты южного берега Крыма. История совершила петлю, ведь когда-то от неустроенности бежали на северо-восток Европы с ее юго-востока, а не наоборот.

8

Hrvatska

Славянская звезда

Хорватия похожа на женщину, которая, хотя и мечтает о полной свободе, снова и снова выходит замуж — чтобы опять взбунтоваться в браке и добиваться развода.

Владимир Дворникович, «Характерология южных славян» (1939)

Хорватию я знаю много лучше других балканских территорий, поскольку прожил в этой стране не неделю и не месяц, а несколько лет. Дело было в середине 1990-х годов — как раз на это бурное и интересное время пришлась пора моей журналистской молодости: первая долгая заграница, первая настоящая война, наслаждение красотой жгучей южной природы и южными славянскими характерами. Я так увлеченно углублялся в подробности местной жизни, что обширное новое знание и разнообразный новый опыт в конце концов сыграли со мной неприятную шутку — произошла информационная интоксикация.

После того как воооруженные конфликты в Боснии и Хорватии потухли, профессиональные обстоятельства перенесли меня в Прагу, прекрасный город в самом центре Европы, в котором балканское эхо если и звучит, то только иногда и совсем приглушенно. Еще несколько лет я по инерции следил за событиями в бывшей Югославии, пока не почувствовал безразличие ко всему, связанному со странами, которые совсем недавно с таким рвением изучал. Я свернул поездки в Загреб, Белград и Сараево, перестал читать Милорада Павича и Миленко Ерговича, листать сербские политические газеты и хорватские глянцевые журналы, слушать боснийские рок-группы, цыганские свадебные оркестры и далматинских авторов-исполнителей, смотреть передовое словенское и традиционное болгарское кино, вообще интересоваться тамошними новостями. Казалось, что эти новости движутся по замкнутому кругу и что сказанное однажды Петром Столыпиным о России «Здесь за десять лет меняется все, а за двести лет не меняется ничего» в такой же, если не в большей, степени верно и в отношении Балкан. Разве что на Балканах и за десять лет ничего не меняется: через время включишь телевизор, откроешь газету, а там все те же лица. Или точно такие же.

Прошло немало лет, прежде чем ко мне — как кажется, тоже по не вполне линейным причинам внутреннего характера — вернулась чувствительность к уже подзабытым краям. Я не то чтобы вновь с удовольствием зачастил на европейский юго-восток, скорее пришло осознание того, как заметно происходящие там процессы в конечном счете влияют на судьбы многих дальних стран до самого Ла-Манша. Конечно, Балканы по-прежнему чаще объект, чем субъект большой международной политики, но различные европейские циклоны часто формируются как раз на пространстве от Дуная до Босфора, чтобы потом малопонятным образом влиять на чужую погоду и чужие общественные настроения. Между двумя зонами моего профессионального интереса к бывшей Югославии пролегли полоса в 12 лет — полный цикл зодиака — да десяток написанных на другие забавные и важные темы книг, четверть полки из шкафа.

В Хорватии я впервые оказался утром 22 июня 1993 года, это был, как напоминает календарь, вторник. Душный и жаркий. В аэропорту я с любопытством разглядывал клумбу с цветочным рисунком в виде герба Загреба с выложенным по случаю грядущего юбилея хорватской столицы горшками с бегониями числом 900. Бросив дорожную сумку в гостинице Dubrovnik, я отправился осваивать новую страну — прямо на центральную площадь Бана Йосипа Елачича[42]. На просторном плацу только под крупом бронзового жеребца и можно было укрыться от зноя; казалось, совершенно пустой город, выжженный горячим солнцестоянием, замер в параличе, без всякого движения. В сторонке бессильно булькал опоясанный низким гранитным кольцом родник Мандушевац, замурованный было в конце XIX века при ремонте мостовой и еще через столетие, во время очередной реконструкции, вновь обретенный. Легкий ветерок колыхал плакаты с траурными портретами хорватской баскетбольной легенды и кумира моей юности Дражена Петровича (несколькими днями ранее исполнилась годовщина его гибели в автокатастрофе), но эти слабые дуновения не способны были принести прохладу и развеять июньское марево.

Загреб. Площадь Бана Елачича. Фото. 1880 год

22 июня Хорватия в безмолвии отмечала новый праздник, придуманный после провозглашения независимости День антифашистской борьбы. Считается, что одновременно с нападением гитлеровской Германии на сталинский Советский Союз — фактически прекратившим действие пакта Молотова — Риббентропа, что позволило коммунистам разных стран начать борьбу против нацистов, — в лесу Брезовац у города Сисак в полусотне километров от Загреба под могучим старым вязом был учрежден первый на югославской территории отряд Сопротивления. Партизаны сражались против немецких оккупантов и местных сторонников фашистов — вооруженных сил Независимого Государства Хорватия (НГХ). Прямо назавтра отважные бойцы заминировали железнодорожную ветку, через пару дней пустили под откос еще один эшелон. Партизаны сисакского отряда народного освобождения (почти все хорваты) проводили разные подрывные мероприятия, совершали диверсии, ликвидировали усташских чиновников и полицаев. В конце сентября отряд попал в окружение, но под покровом ночи его бойцы смогли переправиться через Саву и соединиться с другими товарищами по борьбе. В канонической версии истории Югославии утверждалось, что Иосип Броз Тито принял решение о всеобщем восстании 4 июля 1941 года (впоследствии — День борца), поэтому брезовацкую инициативу и не замалчивали, и не выпячивали. Мемориал, абстрактный бетонный вяз, появился в партизанском лесу после смерти маршала.

В социалистической Хорватии памятную дату начала антифашистского сопротивления назначили на 27 июля — на так называемый День народного восстания в местечке Срб в отрогах Велебитских гор. В титовской историографии эти события представлены как первый яркий пример вооруженного отпора (преимущественно сербского) злодеяниям НГХ. Монументальный памятник — стелу с бронзовыми скульптурами знаменосца, бойца с ружьем, крестьянина с вилами и матери-защитницы в платке — установили в 1951 году. Хорватская историческая школа рассматривает восстание в Србе как противоречивое явление: больше, чем антифашистская борьба, это была вооруженная акция против хорватов, в основном против мирного хорватского населения. Повстанцы якобы были разными — и коммунистами, и националистами-четниками, и рассчитывали они на вмешательство в ситуацию на своей стороне итальянских оккупационных сил. В первой половине 1990-х годов Срб (большинство населения городка по-прежнему составляют сербы) опять попал в зону вооруженного конфликта, и памятник разрушили. По одной версии, хорватские танкисты, чистого злодейства ради. Через 20 лет мемориал восстановили и повторно ввели в эксплуатацию в присутствии президента республики.

Плакат «Все на фронт! Все в партизаны!». Ок. 1943 года

Нюансировка памятных дат имеет под собой ясную национально-идеологическую основу, как и почти всё на Балканах. Новая Хорватия, начиная отсчет истории сопротивления со «своих» партизан, тем самым утверждает связь государственной традиции с антифашистским движением, а не с НГХ, младшим союзником и послушной марионеткой немецких национал-социалистов, страной, в которой действовали концентрационные лагеря и расовые законы. Ведь первый опыт восстановления хорватской государственности (через паузу в восемь с половиной веков[43]) оказался печальным, если не сказать трагическим, и все же опытом, от которого загребские политики в 1990-е годы не смогли или не захотели полностью отказаться. То обстоятельство, что в апреле 1941-го многие хорваты приветствовали приход к власти усташей — поскольку, как объясняется, были разочарованы положением своего народа в королевской Югославии, — конечно, не затеняет многочисленные преступления режима Анте Павелича. Как, впрочем, не отменяет и тот факт, что относительно общей численности населения антифашистское сопротивление в Хорватии к концу войны оказалось самым массовым во всей Югославии.

Казнь командира партизанского батальона хорвата Степана Филиповича в оккупированном нацистами Вальеве. Эта фотография, сделанная 22 мая 1942 года, считается одним из символов югославского коммунистического сопротивления. Филипповичу приписывают слова, ставшие лозунгом партизанской борьбы: «Смерть фашизму, свободу народу!»

В 1992 году, в разгар военного конфликта с сербами, на должность начальника генерального штаба вооруженных сил Хорватии был назначен 73-летний генерал-полковник Янко Бобетко, давно уже находившийся в запасе. На военную пенсию генерала отправил в начале 1970-х сам маршал Тито за сочувственное отношение к обновленческим настроениям в руководстве хорватской компартии. А летом 1941 года Бобетко был молодым бойцом того самого сисакского отряда народного освобождения; он ушел в партизаны, как утверждает биограф генерала, после того как усташи казнили его отца и троих братьев. В кадровом решении‐92 несложно усмотреть политическую символику: армию новой Хорватии возглавил проверенный патриот, но вовсе не националист, а напротив, заслуженный борец с хорватским и немецким фашизмом[44]. Однако это не помогало изменить общую картину: и в Белграде, и в Загребе память о Второй мировой войне проецировали на происходящее здесь и сейчас: сербская (югославская) пропагада едва ли не в каждом хорвате видела усташа-гитлеровца; хорватская пропаганда едва ли не в каждом сербе видела националиста-четника. Коммунистов при этом ненавидели почти все. Два народа, так получается, по крайней мере отчасти, сводили между собой исторические счеты.

Неизвестный автор. «Барон Франц фон дер Тренк». 1742 год. Музей военной истории, Ингольштадт

ДЕТИ БАЛКАН

ФРАНЦ ФОН ДЕР ТРЕНК

бретер и виньяк

Сын прусского офицера, служившего Габсбургам в разных краях империи, Франц фон дер Тренк воспитывался в иезуитском колледже, однако его интересовала карьера не священника, а солдата. Первый военный опыт оказался неудачным: в 1731 году 20-летнего офицера уволили из армии за своеволие и отказ подчиняться приказам. Несколько лет фон дер Тренк провел в семейном поместье в Славонии, в пограничной с Османской империей зоне, однако после смерти жены и четверых детей от чумы вернулся в военный строй, поступив на службу Российской империи. Характер барона сочетал безрассудную храбрость с жестокостью и способностью беспрестанно конфликтовать с сослуживцами; утверждают, что за свою жизнь фон дер Тренк дрался на дуэлях 102 раза. Неспособность соблюдать субординацию подвела его под трибунал; смертный приговор, по воле генерал-фельдмаршала Миниха, заменили тюремным заключением. Фон барона помиловали, и он вернулся на Военную Границу, в Брод (теперь Славонски-Брод), где его отец командовал гарнизоном крепости. После начала войны за австрийское наследство (1740–1748) фон дер Тренк получил от только что восшедшей на престол императрицы Марии Терезии разрешение экипировать за свой счет иррегулярный пехотный корпус. Вначале тысяча (позже 2 или 5 тысяч) сербских и хорватских крестьян под командованием получившего полковничье звание барона — пандурский полк — совершала рейды по тылам прусского, баварского и французского противника. Пандуры, действовавшие в летучей партизанской манере, отличались отвагой и дерзостью в бою, не проявляя милосердия не только к врагам, но и к мирным жителям и покоренным городам. Фон дер Тренк подавал пример: он никогда не отступал, никого не жалел, получил в боях и драках 14 ранений. В 1746 году барон вновь предстал перед судом по обвинениям в своеволии, незаконной выдаче офицерских патентов и присвоении зарплаты подчиненных, вновь был приговорен к смерти и вновь был помилован. В 1749-м, сочинив два тома военных мемуаров, он умер в крепости Шпильберк в Брюнне (теперь Брно в Чехии), где находился под вольным домашним арестом. Фон дер Тренк похоронен в крипте храма Воздвижения Креста Господня, и мне доводилось стоять у его гроба со стеклянной крышкой: мумифицированный барон вовсе не выглядит героем. Франца фон дер Тренка не следует путать с его младшим двоюродным братом Фридрихом. Ловелас и авантюрист, офицер прусской армии и отец 14 детей, Тренк-младший был обвинен в измене государю Фридриху II, бежал из тюрьмы в Россию, потом вернулся на родину и опять оказался за решеткой. Он окончил свои дни в 1792 году, обвиненный в шпионаже в пользу Австрийской империи, под ножом революционной французской гильотины. Оба Тренка превратились в фольклорные фигуры. Франца, который якобы называл себя славонцем, в Хорватии считают образцом гусарской удали, как поручика Ржевского в России. В Загребе и Осиеке принято думать, что именно благодаря полку барона хорваты снискали в Европе славу искусных воинов. Слухи о жестокости фон дер Тренка в Хорватии объясняют интригами недоброжелателей. Полковнику посвящено немало книг (одну, «Пандур и гренадер», написал автор цикла романов о вожде апачей Виннету Карл Май, другая называется «Дьявольский барон»), о его похождениях повествуют пьеса и оперетта, о нем снят кинофильм, барон попал в список кумиров марк-твеновского Тома Сойера. В 1912 году местечко Митровица неподалеку от Пожеги, где расположено заброшенное теперь имение фон дер Тренков, переименовали в Тренково. Главная достопримечательность Тренкова — ресторан Barun Trenk; в меню — виньяк Trenk в бутылках с пробкой в форме головного убора пандура. Пандурские полки сохранялись в армиях европейских государств до начала XIX века. Время поменяло смысл понятия: в Хорватии, Сербии, Венгрии слово «пандур» стало обозначением тупой полицейской силы, вроде жандарма в России.

«Пандур». Литография. Середина XVIII века. Библиотека Университета Белграда

Сербско-хорватские отношения всегда были определяющими для судьбы южнославянского государства, и когда в 1980-е годы окончательно нарушился их баланс, перестала существовать и вся эта вполне искусственно составленная страна, которая, если смотреть издалека, казалась устроенной довольно естественным образом. Хорваты в обеих Югославиях (и в довоенной, монархической, и в послевоенной, коммунистической), по мнению многих, представали главными смутьянами, не защищавшими «общее дело». Тем более любопытно, что самые известные теории южнославянской и панславянской интеграции выдвигали вовсе не сербские, а хорватские прогрессистские умы.

Одним из первых на этом поприще отличился богослов и лингвист Юрай (Юрий) Крижанич, в середине XVII века разработавший всеславянский язык и считавший, что будущее связанных родственными узами народов способна гарантировать только общая для всех Русская империя. С 1649 года этот католический ученый принялся наезжать в Москву, продвигая идею церковной унии (Крижанич полагал, что русский народ по случайности принял неправильную версию христианства). Православному царю Алексею Михайловичу эти взгляды не понравились: в 1661-м миссионера сослали на 15 лет в Тобольск, правда, с приличным жалованьем. В Сибири Крижанич и проводил свои научные изыскания. В конце жизни он успел вернуться в Европу, обосновался в Польше, а потом геройски погиб, защищая осажденную османами Вену.

Русский язык Крижанич считал главным в славянской семье, а русских называл «старшим славянским племенем»: «Русский народ испокон веков живет на своей родине, а остальные, вышедшие из Руси, появились как гости в странах, где до сих пор пребывают. Не русская отрасль — плод словенской, а словенская, чешская, ляшская отрасль — отродки русского языка». Свой очищенный от чужеродных заимствований лексикон Крижанич составил, соединяя старославянскую и русскую речь с сербскими и хорватскими выражениями (лингвистически точнее, с заимствованиями из штокавского и кайкавского наречий[45]), вкрапляя еще и слова из языков других славянских народов. На этом идеальном говоре — относительно понятном каждому славянину, но полностью ясном только одному его автору — Крижанич и проповедовал родоплеменное братство. Многие ученые считают его основоположником сравнительной славянской филологии. В России сочинения Крижанича (особенно переведенный со всеславянского на русский тираноборческий труд «Политика») переиздают до сих пор.

Через два столетия после Крижанича филолог Людевит Гай, автор латинского алфавита хорватского языка и редактор первой в национальной истории политической газеты, сформулировал главные положения романтической концепции иллиризма — теории духовной, языковой и иной общности южнославянских народов, расселившихся в пределах некоторой существовавшей в древности Великой Иллирии. Все эти народы, считал Гай, произошли от коренных жителей балканского северо-запада, покоренных римлянами. В Сербии теорию иллиризма приняли с прохладцей, поскольку тамошние процессы формирования национального самосознания ставили прежде всего задачу объединения всех сербов в границах одного государства. Вук Караджич, например, выражал надежду на то, что, несмотря на трудности, хорваты-католики постепенно поймут: они на самом деле сербы. Такие надежды вызывали обиду и резкую реакцию: хорваты — это храбрый государствообразующий народ, а сербы — «нищее простонародье», слово «серб» — от servus (лат. «раб»); сербы и словенцы в действительности хорваты. Великохорватская идеология прямо противостояла великосербской, национальные чаяния не желали соответствовать «общему делу».

Идеология вообще-то не предназначена для поисков истины, она служит для выражения интересов различных социальных, национальных, политических групп. Полемика о происхождении народов и их языков — то угасая, то вспыхивая, то бурно, то вяло — ведется в разных краях бывшей южнославянской федерации до сих пор. Объединительная тенденция вот уже полтора столетия борется с тенденцией обособления. Сейчас кажется, что первая на западе Балкан проиграла окончательно, что сама идея единства оказалась политическим самообманом и, следовательно, чревата непрестанной драмой. И 100 лет, и семь десятилетий назад большинство думало по-другому, а сегодня никто не знает, каким образом национальные и наднациональные интересы будут сочетаться, скажем, еще через полвека в единой Европе нашего общего — естественно, светлого — будущего.

Андреас Стауб. «Людевит Гай». Литография. 1830 год

Термин «Югославия», как считают ученые, не согласные с «черногорской теорией», предложил для употребления во второй половине 1860-х годов деятель хорватского национального возрождения, епископ из Джякова Йосип Юрай Штросмайер. Кстати, он был не совсем славянином, а потомком офицера-немца, выходца из Штирии. В Хорватии почтенного епископа почитают как отца отечества, в том числе и потому, что Штросмайер деятельно (и относительно успешно) выступал за автономизацию разобщенных хорватских земель в составе Австро-Венгрии. Современник и мировоззренческий противник Штросмайера Анте Старчевич считал унизительной любую форму национального подчинения: «Будь ты в тюрьме один, будь с товарищем, все равно ты заключенный». Этот политический писатель обосновывал требования национальной независимости популярной в Европе XIX столетия концепцией «исторического права»: ведь Хорватия как государство непрерывно существовала со времен Средневековья, добровольно приглашая иноземных королей на царство. В работе «Избранные письма» (1871) Старчевич предложил хорватским патриотам программу действий сразу на несколько поколений вперед: «Все исторические народности на своей земле равноправны, нет ни первой, ни второй, ни средней, ни последней, каждая народность имеет право на сущестование и развитие… Пусть будет счастлив мадьяр в Венгрии, Австрия — у себя дома, но превыше всего — да будет счастлив хорват в Хорватии».

Старчевич тоже считается отцом отечества, и он куда популярнее нацеливавшегося на солидарность между народами Штросмайера. Мой сын, друживший с пареньком по имени Борна (тезка первого князя Приморской Хорватии), поступил в среднюю школу имени Старчевича, и мне доводилось присутствовать на линейках в фойе учебного корпуса у бюста этого великого гражданина. Как-то раз мы даже отправились на экскурсию на могилу Старчевича в загребский пригород Шестине. Одна из мраморных фигур монументального надгробного памятника — прекрасная Croatia, дама со стиснутыми кулаками, уставшими от иноземных оков. Хорватский историк Иво Голдстейн сообщает: Старчевич перед смертью настоял на том, чтобы его похоронили за границами Загреба, протестуя против засилья австрийцев в городе. Редкой чистоты принципиальность.

Почему же у хорватского отечества такие разные отцы? В Хорватии принято считать, что югославизм возник не просто из безотчетного и беспричинного желания объединиться в братстве, но, в частности, как реакция связанных «общностью языка и чувств народов» (выражение журналиста Натко Нодило) на попытки германизации, мадьяризации, итальянизации или на османскую угрозу. В этой теории тоже много романтизма: например, ее основоположники намеревались превратить Хорватию в центр южнославянской если не политики (эту роль играла уже имевшая государственность Сербия), то культуры — мечтали о «южнославянской Тоскане», а Загреб представляли «южнославянской Флоренцией», хотя на эту роль претендовал еще и Дубровник. Нодило в 1860-е или 1870-е годы предсказывал возникновение «Южной Славии», страны от Дуная до Эгейского, Черного и Адриатического морей.

Загреб. Площадь Анте Старчевича. Фото. 1943 год. Государственное агентство «Архивы», София

Усилия народов по «определению себя» на Балканах предпринимались точно таким же образом, как и в остальной Европе, разве что с некоторым отставанием по фазе — либо через языковую, либо через религиозную идентификацию. Российский историк Владимир Фрейдзон верно заметил: наднационального и нейтрального югославизма не существовало — в Сербии эти настроения в XIX веке были выражены довольно слабо, а в Хорватии стали формой такой национальной интеграционной идеологии, в которой национальный компонент был важнее интеграционного. Хорваты, получается, постигали свою суть через солидарность с соседними славянскими народами.

Посеянные епископом Штросмайером и его единомышленниками идейные зерна дали нескорые, но бурные всходы: в конце Первой мировой войны югославизм стал raison d’etre расширенного сербского королевства под скипетром династии Карагеоргиевичей, а после Второй мировой способствовал продвижению проекта Балканской федеративной республики. Но размах исторического маятника широк: в 1947 году государственное объединение Югославии и Болгарии выглядело перспективой столь же реальной, сколь утопическими кажутся теперь сербско-хорватское или болгарско-македонское государственное братство.

В начале XIX века на месте нынешнего исторического центра Загреба располагались два самостоятельных — наполовину деревянных, а потому регулярно горевших — городка с населением едва ли в 3–4 тысячи человек каждый, и оба были защищены от потенциального неприятеля линиями крепостных стен. Они раскинулись на отрогах невысокого горного массива Медведница, прикрывающего Загреб от северных ветров. Со склонов Медведницы, узнаем мы из стародавних летописей, к долине Савы стекали сразу десять чистых ручьев. Дворянско-ремесленный, в основном светский Градец (Грич), который в XIII столетии получил милостью венгерского короля статус свободного города, и возникший вокруг подворий и резиденции епископа Каптол (от лат. capitulum — собрание членов монашеского ордена) объединились в одну урбанистическую сущность по воле императора только в 1850 году.

Но до того как Градец и Каптол стали одним целым, отношения между их жителями складывались непросто: селения разделял самый знаменитый из всех ручьев, Медвешчак, а через него был перекинут Кровавый мост, не случайно получивший свое название. На берегах этого живого ручья возникла первая загребская протопромышленная зона: колеса водяных мельниц приводили в движение прядильные машины, барабаны для дубления кожи, жернова для помола муки. Из-за прав на владение и пользование хозяйственными объектами и случались рукопашные споры «градецких» и «каптольских», которые к тому же иногда поддерживали претендентов на хорватский престол из разных династий или от разных партий. И это также добавляло внутризагребским конфликтам ярости.

Загреб. Каптол. Открытка. 1905 год. © Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C / Reproduction Number: LC-DIG-ppmsc‐09347

От оригинальной средневековой застройки в Верхнем городе мало что сохранилось, в основном фундаменты домов, планировка кварталов да кирпичи стен. Как принято считать, с высоты птичьего полета до сих пор можно различить древнее деление Градеца на девять самостоятельных инсул, как бы микрорайонов. Я честно изучал соответствующую аэрофотосъемку, но ничего подобного не обнаружил. В толще единственных уцелевших ворот Градеца, Каменных, выставлена икона Богоматери с младенцем на руках, изображение на льняном полотне. Икона конечно же чудодейственная, защитница; она тоже горела в пожарах, да не сгорела. Сын Божий, по загребской версии, — довольно взрослый любознательный мальчик, в левой руке он держит небольшой глобус, такой, какими, наверное, были бы глобусы в его время, если бы тогда уже выяснили, что Земля круглая. Вот рассказывающая об этом уголке Градеца строфа из романтического стиха Антуна Густава Матоша[46] «Серенада», написанного в 1909 году:

Я так люблю тебя, ты как любовь Земли, Чья дочь — моя Хорватия родная: Мадонна, что на Каменных вратах, Сияет духом, лишь перед порогом Окажется вдруг грешный ангел мрака[47].

В 1880 году Загреб (в немецкоязычной традиции город назывался по-другому, Аграм) довольно чувствительно тряхнуло. Проведенным после стихийного бедствия реставрационным работам обязаны своим нынешним внешним видом два самых известных здесь объекта культа. Кафедральный собор Вознесения Девы Марии и Святых Стефана и Владислава в Каптоле получил две 100-метровые готические башни вместо одной ренессансной, которая выглядела, судя по рисункам XIX столетия, поинтереснее новых. Церкви Святого Марка в Градеце землетрясением снесло крышу. Новое покрытие сделали оригинально черепичным, из разноцветных плиток выложили огромные гербы — города Загреба (белый замок на красном фоне) и существовавшего номинально Королевства Хорватии, Далмации и Славонии. Выглядит красиво, узнаваемо и по-современному туристически, словно рекламный проспект.

Медвешчак примерно в ту же пору спрятали под землю — сперва в деревянные, а потом в бетонные трубы. Кровавый мост превратили в недлинный проулок Крвави-Мост. Поверх ручья уложили брусчатку, и улица первое время, напоминая о былом, называлась попросту Поток. В начале XX века ей присвоили имя городского историка Ивана Ткалчича. Теперь Ткалчичева — популярная гастрономическая зона, со столиками бесчисленных ресторанов, пивных, баров, кафе. Это не всем загребчанам нравится, планировщиков уже четыре десятилетия критикуют за то, что при переустройстве района они якобы выбрали самый коммерческий вариант из всех возможных. А «Медвешчак» уже почти 60 лет — клуб профессионалов хоккея с шайбой, трехкратный чемпион Югославии и типа стократный хорватский чемпион (в первенстве этой страны участвуют всего четыре команды); в 2013–2016 годах, в усиленном составе (пока были деньги), еще и участник Континентальной хоккейной лиги. Игроков клуба прозвали «медведи» (настоящие медведи в лесах Медведницы уже не водятся), а любимая кричалка хорватских поклонников хоккея с шайбой (есть в южняцком Загребе и такие): «Zik-zak, Med-veš-čak!» Я и сам так кричал, сидя на трибуне городского спортивного дворца.

Ниже Градеца и Каптола, собственно, и организовалась площадь Бана Елачича, на которой исстари раскидывали товары лавочники и купцы, а люди государевы взимали с них мыто. Елачич-плац задумывалась еще и как место для народных собраний и романтических свиданий, теперь здесь сходится десяток трамвайных маршрутов, ведущих и на запад, и на восток, и куда еще душе угодно. Загреб, по моим ощущениям, — открытое, свободное городское пространство, ритм и пульс которому задает как раз центральная площадь.

Все, что находится южнее Елачич-плац, «ниже» Медведницы, построено за последние полтора столетия — согласно по-венски тщательно продуманному и не чуждому симметрии плану; построено вольготно, до самой железной дороги и открытого в 1891 году респектабельного главного вокзала. Километровый каменный прямоугольник правильно разрезан стройными улицами (есть и Гая, и Крижанича, и барона фон дер Тренка) и прорежен по бокам двумя гирляндами тенистых скверов и парков (есть и Штросмайера, и Короля Томислава), в которых по утрам обитают мамы с младенцами, по вечерам — подростковые компании и круглосуточно — скульптуры выдающихся хорватов. Выкованная в 1880-е годы «зеленая подкова» работы не кузнеца, а садового архитектора Милана Ленуцци, секвенция из семи организованных широкой буквой U не каменных, а травяных площадок, — подлинная гордость Загреба, его бесспорно лучший урбанистический проект.

Почтовая открытка Итальянского регентства Карнаро с изображением Габриэле Д’Аннунцио, отправленная в марте 1921 года

БАЛКАНСКИЕ ИСТОРИИ

КАК АВАНТЮРИСТЫ ЗАХВАТЫВАЛИ ФИУМЕ

Риека — крупный порт на побережье Кварнерского залива и третий по численности населения город современной Хорватии. В XIX веке Риека (дословный перевод — «река», в немецкой традиции Флаум, в итальянской и венгерской — Фиуме) находилась под административным управлением Будапешта. После окончания Первой мировой войны права на город заявили Италия и новообразованное Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев. В обстановке всеобщего беспорядка и безвластия, не дожидаясь окончания затянувшихся переговоров о статусе города, в сентябре 1919 года Фиуме захватили 2 тысячи итальянских добровольцев под командованием 57-летнего поэта и авантюриста Габриеле Д’Аннунцио. Этот модный в Европе литератор сочетал в своем творчестве традиции декаданса с мотивами эротики и эпикурейства. В России начала XX века популярность Д’Аннунцио была сродни мании: в 1904 году вышло полное собрание его сочинений, ему подражали акмеисты, Николай Гумилев посвятил ему оду («Судьба Италии — в судьбе / Ее торжественных поэтов»). Д’Аннунцио — автор дюжины романов (наиболее известна трилогия «Романы Розы»), десятка трагедий и пяти стихотворных сборников. На родине он был, помимо прочего, депутатом парламента и популярным светским львом; его роман с актрисой Элеонорой Дузе фраппировал высшее общество. В 1911 году Д’Аннунцио из-за финансовых неурядиц переехал во Францию, но вскоре после вступления Италии в Первую мировую войну добровольцем отправился на фронт. Вначале служил в авиации, затем, после потери глаза, — в ударных пехотных подразделениях, получил звание подполковника. Захватив Фиуме, этот поэт и воин провозгласил создание независимого города-государства Итальянское регентство Карнаро. Первый проект конституции Д’Аннунцио, привычно эпатируя публику, написал в стихах; этот основной закон, в частности, вводил обязательное музыкальное образование. На ярком гербе регентства, под латинским изречением «Кто против нас?» изображался пожирающий собственный хвост золотой змей. Д’Аннунцио, проводник фашистских и корпоративистских идей, опробовал в своем карликовом государстве элементы нового политического стиля: шествия чернорубашечников, древнеримские приветствия, эмоциональные диалоги вождя с толпой. Сам Д’Аннунцио принял титул регента (дуче), а знаменитого дирижера Артуро Тосканини уговорил занять пост министра культуры. Новые хозяева Фиуме ожидали, что «освобожденную» ими область аннексирует Италия, однако из-за дипломатического вмешательства стран Антанты этого не произошло. Подписанный Белградом и Римом в ноябре 1920 года Рапалльский договор предоставил Риеке/Фиуме статус вольного города, в котором, как предполагали, могла бы разместиться штаб-квартира Лиги Наций. Д’Аннунцио отказался признать это соглашение и объявил Италии войну. Регент удерживал власть еще полтора месяца, но в конце 1920-го был наконец вынужден сдать город и вернулся на родину. Область Фиуме еще три года сохраняла формальный статус буферного государства. Осенью 1923-го итальянцы нашли предлог высадить в городе десант и вынудили южнославянское королевство отказаться от претензий на эту территорию. Д’Аннунцио приветствовал политику Бенито Муссолини и прославлял его колониальные захваты. В 1938 году поэт умер. После Второй мировой войны Риеку вместе с полуостровом Истрия включили в состав Югославии.

Вообще Загреб — удачный объект для любителей альтернативной истории, ведь этот город вовсе не был обречен на то, чтобы стать хорватской столицей. Тишайший теперь Вараждин и в XVII, и в XVIII веке выглядел и помноголюднее, и поблагороднее — не случись в этом городе в 1776 году испепеляющего пожара, императрица Мария Терезия вряд ли приняла бы решение о переводе земельного правительства хорватской территории в Градец и Каптол. Промышленность до поры до времени быстрее развивалась в Риеке/Фиуме, но благоприятных условий для брожения хорватской идеи в этом населенном преимущественно итальянцами городе не складывалось. Далмация, бедный край виноделов и рыбаков, один из двух, наряду со Среднедунайской низменностью, исторических центров хорватского королевства, лежала слишком далеко от Вены и вообще от любого политического бурления. Так и случилось, что Загреб, расположенный посередине важных для национального сознания исторических территорий, в итоге оказался на скрещении торговых путей и хорватских интересов. Хотя сейчас до границы страны от ее столицы, между прочим, всего-то с полчаса неспешного хода пассажирского поезда.