Балканы: окраины империй

Я стараюсь писать безоценочно: в конце концов, все молодые нации «делают это», именно так, а не иначе и складывалась современная Европа. XIX век оказался на западе Балкан временем вызревания проекта интеграции, в XX столетии этот проект при решающем участии сербов и Сербии дважды осуществился, чтобы в 1990-е годы продемонстрировать свою несостоятельность. Югославия, в благородных и искренних мечтах многих интеллектуалов (в том числе, конечно, и сербских) представавшая миром равного для всех процветания, в реальности демонстрировала жизнеспособность, лишь будучи спаянной обручами монархической или коммунистической диктатуры. Да что там говорить: баланс классовых, национальных, региональных, социальных, религиозных, культурных, каких угодно интересов на демократической основе на Балканах до сих пор складывается с неимоверным трудом. Сравните этот полуостров юга Европы с другим европейским полуостровом, северным Скандинавским.

«Балканские беды». Карикатура из британского журнала Punch. 1912 год

Постепенно встававшая с колен Сербия была независимой, но отсталой в технологическом отношении страной с неразвитой экономикой, основу которой составляли свиноводство и садоводство. У власти сменялись враждовавшие между собой дома Карагеоргиевичей и Обреновичей, и враждовавшие не на шутку. В 1817 году подосланные Обреновичами злодеи убили основателя рода Карагеоргиевичей и вождя Первого сербского восстания Георгия Петровича, а потом еще и отправили его отсеченную голову наместнику султана в знак своей лояльности. Страшная месть свершилась в 1903-м: офицеры из числа сторонников Карагеоргиевичей свирепо расправились с королевской четой Обреновичей, изрубив и выбросив из окон дворца их трупы. Борьбу за свободу и объединение южных славян это не остановило, памятники в Сербии ставят представителям и той и другой династий.

Столетие назад романтически понимаемая идея сербства переживала несомненный подъем, чему в немалой степени способствовали боевые победы и постепенное приращение территорий. Войны 1912–1913 годов принесли фактический слом Османской империи в ее европейских владениях, еще и умерив аппетиты восточного сербского конкурента, Болгарии. После начала Первой мировой уже не такая маленькая, как прежде, но все же небольшая Сербия с населением в 4,6 миллиона человек провела образцово эффективную мобилизационную кампанию, за считаные дни доведя численность армии почти до 500 тысяч штыков. Вена уведомила Белград о прекращении мирных отношений 28 июля 1914 года, активные бои начались через две недели. Дислоцированные вдоль линии фронта силы противников оказались примерно равными. При этом габсбургская армия, конечно, превосходила войско Карагеоргиевичей по всем мыслимым показателям, но только не в силе духа и боевой выучке. Сербы неожиданно выиграли значительную битву у горы Цер, и этой победе композитор Станислав Бинички, автор первой национальной оперы «На заре», посвятил бравурный «Марш на Дрину». В начале декабря, предвидя наступление противника, сербы оставили Белград, но тут же перешли в стратегическую контратаку, взяв верх в яростном многодневном сражении у реки Колубара, после чего отбили обратно и свою столицу. Цели войны правительство страны формулировало — для своих солдат и для всего мира — так: «Освобождение и объединение всех наших несвободных братьев сербов, хорватов и словенцев». На практике речь шла о присоединении к Сербии Боснии, Герцеговины, установлении контроля над севером Албании с выходом к Адриатическому морю и — чем черт не шутит! — о том даже, чтобы занять Салоники. Все это оказалось задачей трудной и потребовавшей больших жертв: уже в первые месяцы войны сербская армия потеряла почти 200 тысяч человек.

Горнист молодежной организации «Душан Сильный» трубит сбор. Фото из книги «Военный альбом. 1914–1918», изданной в Белграде в 1926 году

Ситуация на фронтах оставалась стабильной почти целый год, пока к осенней кампании 1915 года в зону боевых действий не были переброшены крупные немецкие подкрепления. Полки двух императоров (800 тысяч человек) повели наступление по всей 1000-километровой линии соприкосновения сторон, и тут в войну вступила Болгария, ударив славянского соседа в спину. Положение сербской армии, вытесненной во внутренние районы страны, становилось отчаянным. Главнокомандующий, престолонаследник Александр, отверг два одновременно поступивших в его штаб-квартиру предложения: оскорбительное (австро-немецкое о капитуляции) и самоубийственное (своих генералов о контрнаступлении). Регент принял иное решение: об эвакуации первой, второй, третьей армий (четвертой у Сербии не было) вместе с королевским двором и правительством за границу. Речь шла о бегстве целого государства, и я не уверен, что в мировой истории отыщется много подобных примеров.

Трагическая эпопея отступления вошла в сербскую историографию как «албанская Голгофа»: по обледенелым дорогам и тропам горных массивов Шар-Планина и Проклетие, в тяжелейших погодных условиях, колонны из нескольких сотен тысяч человек ползли к адриатическому порту Дуррес. Эти земли контролировал бывший османский полководец Эссад-паша Топтани, глава полупризнанной республики, топтавшийся у власти за счет финансовой и военной поддержки Карагеоргиевичей, а также благодаря общей военной неразберихе. Больше отправиться сербам было некуда, только к этому паше: враги перекрыли прочие линии коммуникаций.

Данные о сербских страданиях и потерях в годину «албанской Голгофы» заметно разнятся. Обобщая сведения, суммирую: в многодневный и многотрудный путь отправились около 300 тысяч офицеров, солдат, государственных служащих и иных гражданских лиц, с собой они взяли еще и некоторое количество пленных, и несколько полковых цыганских оркестров, а также мощи первого сербского короля Стефана Первовенчанного. Страны Антанты медлили с предоставлением морского транспорта, и только после ультиматума Николая II, пригрозившего союзникам выходом России из войны, в конце января 1916 года, французские, итальянские, британские корабли начали эвакуацию. Заботу батюшки-царя не забыли: век спустя, в пору нового всплеска русско-сербских симпатий, в центре Белграда подняли классических пропорций памятник Николаю II, с адекватной величию его умершей империи бронзовой осанкой. Площадка, на которой установили монумент, прежде называлась сквером Девушки из Косова, а теперь превратилась в Александровский парк, в память о погибших в авиационной катастрофе в 2016 году артистах российского армейского ансамбля песни и пляски. На церемонии открытия памятника один важный белградский политик недолго думая заявил, что Николай II «пожертвовал короной, царством и жизнью, чтобы спасти Сербию», то есть выходит: российский император, подобно князю Лазарю, сознательно выбрал путь небесный, а не земной.

Сербская армия на Корфу. Февраль 1916 года. Фото из французского издания Le Miroir

В тунисский порт Бизерта союзники вывезли около 12 тысяч человек, а основные сербские военные и гражданские силы, около 150 тысяч, оказались на самом северном греческом острове Корфу (Керкира). Как следует подготовить прием такого количества беженцев не смогли, и войско изгнанников продолжало нести потери: измученные солдаты тысячами умирали от холеры и последствий голода, негде было их хоронить. Пролив между Корфу и островком Видо, где разместились карантинные службы, известен как «голубая могила», поскольку в его водах, как считается, нашли вечный покой 6 или 10 тысяч человек. В 1938 году по проекту архитектора Николая Краснова, русского белоэмигранта в Югославии, на острове Видо возвели еще и мавзолей, византийских пропорций некрополь на полторы тысячи тел.

Сербскому «железному потоку» из Метохии на «остров спасения» посвящены не парадные марши, а самые печальные песни, какие только смогли сочинить военные поэты и композиторы, — «Изгнанники» («Синее море глубо́ко…») и знаменитая «Там, далеко». Солдат, оказавшийся на острове Корфу («…где цветет желтый лимон»), вспоминает о погибших во время тяжелого горного перехода товарищах, о разрушенной врагами родной деревне, о сожженном храме Божием, в котором он когда-то венчался, и нет конца-края этой неизбывной тоске. В трагическом песенном пафосе скрыты, как представляется, некоторые особенности коллективного характера сербов: их своеобразная жизненная жилистость, умение переносить долгие невзгоды, вечная настырность в достижении цели, стойкое стремление первенствовать, готовность жертвовать сегодняшней прагматикой во имя абстрактного счастливого «завтра», зацикленность на идеалах своей освященной национальным лозунгом борьбы. В сербский язык благоприобретено из турецкого понятие inat (инат) — в буквальном переводе «свойство поступать наперекор». Применительно к характеру нации это качество рассматривают широко, как способность и даже склонность действовать назло судьбе, противнику, даже самому себе, иногда против здравого смысла. Есть, например, анекдот о сербском крестьянине, который радуется тому, что у него сдохла корова, поскольку соседу теперь не у кого будет купить молока.

Анастас Йованович. «Стефан II Урош Милутин, король Сербский». Литография. 1852 год

ДЕТИ БАЛКАН

СИМОНИДА ПАЛЕОЛОГ

византийская принцесса

Стефан II Урош Милутин считается одним из самых удачливых и могущественных королей из династии Неманичей. Милутин (ок. 1253–1321) был агрессивным и на поле боя, и в постели: он успешно воевал с венграми, татарами, болгарами, каталонцами, Византией, существенно расширил границы сербских владений и сменил пятерых спутниц жизни, причем иногда женился, фактически не успев развестись. Последняя жена Милутина, дочь византийского императора Андроника II Палеолога и графини Ирины (Иоланды) Монферратской, была младше своего суженого на четыре десятилетия и досталась ему в качестве трофея пятилетней девочкой. В 1298 году, истощенный поражениями в затяжной военной кампании против сербов, Андроник II предложил Милутину этот брак в обмен на отказ от нового наступления. Милутин после долгих переговоров согласился, прежде всего по статусным соображениям, поскольку получал шанс породниться с первой семьей православного мира. Византийскому императору торговая операция с участием малолетнего ребенка казалась выгодной, поскольку часть уже завоеванных неприятелем территорий официально стала считаться приданым, а другую часть Андроник получал обратно. Юная принцесса носила редкое для греков имя Симонис, как сообщает хронист, по апостолу Петру (Симону), перед иконой с ликом которого в момент рождения малютки горела свеча. До своей пятой свадьбы Милутин был последовательно женат на дочери одного из сербских владетелей Елене, на дочери фессалийского деспота Иоанна I Дуки (ее имя неизвестно), на венгерской принцессе Эржебет (Елизавете) Арпад и на болгарской принцессе Анне Тертер. Анна продержалась в супругах дольше всех своих предшественниц, вместе взятых, почти 15 лет, родила Милутину двоих детей, но ее семейная жизнь все-таки окончилась неудачей — брак в угоду новым политическим соображениям признали недействительным. Андроник передал Милутину свою дочь во время встречи посередине реки Вардар, а Милутин передал Андронику свою бывшую жену, тут же отправленную в изгнание. Эта комбинация не встретила понимания в клерикальных кругах и среди соратников обоих монархов; зять оказался старше тестя на шесть лет. Согласно уговору, принявшая сербское имя Симонида должна была воспитываться при сербском дворе до достижения 12-летнего возраста, в котором, согласно тогдашним представлениям о дворянских приличиях, могла приступить к выполнению супружеских обязанностей. Некоторые византийские хронисты сообщают, что Милутин консумировал свое брачное право, не дождавшись срока. Полагают, что в связи с этим Симонида потеряла возможность иметь детей. Большинство сербских историков такой версии не доверяют, считая ее византийским наговором. Так или иначе, Симонида оказалась несчастлива в семейной жизни. Повзрослев, она порывалась уйти в монастырь, но смогла исполнить это намерение только после смерти мужа. Коронованная вдова вернулась в Константинополь, постриглась в монахини в обители святого Андрея Первозванного, но оставалась при византийском дворе, пока ее отец не был свергнут с престола и сам не попал в заточение. Короля Милутина вскоре канонизировали, очевидно, еще и потому, что он эффективно замаливал грехи: за 40 лет пребывания на троне этот король повелел построить 40 храмов. В одном из них, в монастыре Грачаница под Приштиной, пока сестры распевали псалмы, я разглядывал озаренные солнцем фрески со строгими изображениями святого сербского короля и супруги его Симониды.

С одной стороны, такие выводы близки к раскритикованной Карлом Поппером теории субстанциализма, согласно которой у всех вещей и понятий имеется глубинная реальность, потаенная истинная природа; этот неизменный набор свойств нельзя узреть напрямую, но именно он и важен, поскольку якобы «все объясняет». Однако подобрать более логичное объяснение некоторых поворотов сербской национальной судьбы я не в состоянии. Характеристики из моего перечня, конечно, не врожденные, они выкованы обстоятельствами бурной истории, которая в течение веков передвигала с юга на север и с севера на юг центр тяжести сербской государственности, не раз помещая народ и его страну на грань гибели. Сербы не сдавались и выстояли. За эти качества их уважают друзья, эти качества неприятны их соперникам и всегда вызывали ярость у их военных врагов. Не исключаю, что в некотором смысле — если говорить о национальной психологии — Никола Пашич, измеривший Балканы странным аршином, оказался прав.

В первые месяцы 1916-го союзники подлечили и подкормили сербских солдат, полки беглецов переформировали, и в середине весны шесть дивизий (150 тысяч человек) отправились на салоникский фронт. Еще две добровольческие дивизии, командированные в Добруджу, против болгар, собрали из перебежчиков, сдавшихся в плен на русском фронте — южных славян, мобилизованных в габсбургскую армию. Капитан Никола Петрович, в 1920 году издавший эмоционально убедительный мемуар под названием «Агония и возрождение», описал состояние своей армии так: «Это была сила, движимая жаждой мести и ждущая того мига, когда безжалостные часы истории пробьют наконец час возмездия». Позиционная война на севере Греции, казалось, тянулась без конца, и час пробил лишь осенью 1918-го, когда союзники смогли взломать оборону противника. Сербский анабасис завершился счастливым финалом: к началу ноября 1-я армия воеводы (фельдмаршала) Петара Бойовича заняла Белград.

Греки с Корфу оказались на редкость гостеприимными. Почти на три года зеленый остров в Ионическом море превратился в центр сербской политической и общественной жизни. Заседания парламента проходили в греческом Национальном театре, местные жители предоставили единоверным гостям сразу три православных храма. На «острове спасения» давала уроки сербская школа, тиражом в 10 тысяч экземпляров выходила сербская газета, здесь издавались учебники и детская литература, работали сербские харчевни и культурные общества. Королевское правительство разместилось в отеле Bella Venezia, владелец которого к концу войны удачно выдал за видных сербских интеллектуалов трех своих дочерей. Летом 1917 года все на том же Корфу правительство Сербии и руководители Южнославянского комитета, сформированного политиками с австро-венгерских территорий, подписали декларацию о создании по окончании войны общего государства. В документе, помимо прочего, сообщалось, что сербы, хорваты и словенцы «одинаковы по крови, по языку, по культуре, по чувству единства, по безграничности и целостности собственных земель, а также по общим жизненным интересам». Вскоре к инициативе присоединился Черногорский комитет национального объединения. Вот так, понемногу, в греческом изгнании рождалась югославская монархия.

Момчило Гаврич и престолонаследник Александр. Самый молодой участник Первой мировой войны получил звание капрала в 8-летнем возрасте после участия в битве у горы Цер. Фото ок. 1914 года

Югославский комитет в Лондоне. Второй справа в нижнем ряду — скульптор Иван Мештрович. Фото. 1915 год. Национальная и Университетская библиотека Словении

В 1920-е сербская слава воссияла как никогда ярко. Со времен Душана Сильного власть южнославянского монарха не простиралась на столь обширные территории, за одно только десятилетие XX века увеличившиеся пятикратно. Со стародавних времен подданными сербского короля не оказывались представители едва ли не дюжины балканских народов. В первом названии нового государства (Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев) были упомянуты самые многочисленные из них, поэтически именовавшиеся в пропагандистских листовках той поры разными ветвями одного южнославянского дерева. Дерево это, однако, бросало густую сербскую тень. «Первая Югославия» пыталась подравнять под общую мерку пусть близкие по происхождению и языку, но значительно отличавшиеся по самоощущению и характеру этнические сообщества, сформировавшиеся в зонах множественных исторических влияний — византийского, османского, германского, романского, венгерского, кратковременного, но мощного французского. Разные края этой страны нескольких религий и конфессий не были связаны между собой единой транспортной сетью или общими экономическими интересами. Наряду с южными славянами в Югославии жили албанцы, турки, немцы, итальянцы, венгры, румыны, цыгане, для которых интеграционные идеи оставались не имевшим содержания звуком.

Эфес почетной шпаги, преподнесенной сербскому престолонаследнику Александру Карагеоргиевичу французской учащейся молодежью. Сербский крестьянин душит трех переплетенных змей (аллегории Австро-Венгрии, Германии, Османской империи), попирая ногой четвертую (аллегория Болгарии). Фото из русского журнала «Нива». 1916 год

Александр I Карагеоргиевич из-за слабого здоровья своего престарелого отца (вступивший на престол почти в 60-летнем возрасте Петр I в народе получил прозвище Чика Пера, Дядя Петя) приступил к управлению государством, будучи еще принцем, а короновался после смерти родителя в 1921 году. В жены Александру была суждена самая красивая из дочерей Николая II Романова, Татьяна, но успешному завершению переговоров о браке помешала сначала война, потом кровавая русская смута, потом мученическая кончина великой княжны, расстрелянной большевиками. Александр в конце концов женился на румынской принцессе Марии. Отец троих сыновей и заботливый супруг, в политике создатель Югославии оказался деспотом: отменил конституцию, установил военно-монархическую диктатуру («между народом и королем не может и не должно быть посредников»), не заботился о равноправии народов, напротив, выстроил, как сказали бы сейчас, жесткую вертикаль власти. «Монарх-объединитель» и его подручные наивно пытались силой репрессий и декретов слепить подданных королевства в югославскую нацию, но из этого ничего не получалось, отовсюду лезли идеи сербства. Попытки административных и экономических реформ в том числе и поэтому были обречены на провал, страна оставалась бедной и плохо организованной. Лучи славы Колубары и Корфу погасли весной 1941-го, когда югославская армия под командованием сербских генералов смогла организовать лишь сугубо номинальное сопротивление гитлеровской агрессии.

Александра I Карагеоргиевича застрелил в 1934 году во время визита короля во Францию болгарско-македонский террорист Владо Черноземски (Георгиев) по прозвищу Шофер. Это цареубийство, вошедшее в историю как операция «Тевтонский меч», организовали Внутримакедонская революционная организация и хорватские националисты-усташи, в равной степени не воспринимавшие великосербскую идею. Легенда гласит, что смертельно раненный монарх, кровью искупивший свои политические ошибки, теряя сознание на заднем сиденье автомобиля, прошептал: «Берегите мою Югославию!» Но это всего лишь легенда.

Покушение на короля Югославии Александра I в Марселе. Фото. 1934 год

На темы о злоключениях сербской судьбы, сочиняя в своем прохладном словенском кресле фундаментальный труд «Югославия. 1918–1992», интересно импровизирует историк Йоже Пирьевец. Он считает: сербы не смогли сориентироваться в реалиях постиндустриальной эпохи, дважды подряд попытавшись построить замкнутую на саму себя Югославию, при этом лелеяли исторические мифы, берущие истоки в концепции «почвы и крови». В проблематичных сербско-хорватских попытках создать государственный союз, подмечает Пирьевец, не все было так уж безнадежно, периодами присутствовала даже любовь. По крайней мере отчасти, думаю, словенский ученый прав. Вскоре после образования южнославянского королевства поэт Юрай Вранкович охарактеризовал обстановку всеобщего воодушевления так: «Серб для хорвата как бриллиант для золотой оправы, а хорват для серба как золотая корона на гербе». Национализм Белграда и Загреба — я продолжаю следить за развитием мысли Пирьевеца — представляет собой полярно разные явления одной и той же природы, основанные на схожих системах ценностей. А словенцы подались к Карагеоргиевичам (потом и к Тито) из прагматических соображений, поскольку до определенного момента нуждались в «сербской охране» от германских и итальянских притязаний. Но ситуация изменилась, и в новой Европе для Любляны главными оказались другие факторы; конфликт Сербии со Словенией имел в своей основе выбор принципиально разных мировоззренческих ценностей.

В Белграде в 1980-е годы набрали популярность новые рассуждения о том, что сербы больше всех других дали Югославии, но меньше всех других народов от Югославии получали. Массовый послевоенный энтузиазм и эпизодическая жестокость титовского социализма приглушали такие разговоры, потом их сгладило пусть относительное по западным меркам, но невиданное прежде в этих краях хозяйственное процветание; и вот ко времени прихода к власти Слободана Милошевича дискуссии о судьбе и воле сербов оживились. Антрополог Иван Чолович в этой связи обращает внимание на то обстоятельство, что коммунисты не только выкорчевывали националистические идеи, но и периодически вступали в диалог с их проводниками-интеллектуалами. Скажем, памятник героям Косовской битвы под Приштиной воздвигли в 1953 году, когда в Югославии царил режим вполне сталинского образца. В тот же период правительство Сербии заказало маститому сербскому художнику-монументалисту Петару Лубарде фреску «Косовская битва» для одного из своих административных зданий. Коммунисты использовали «политику символов», считает Чолович, чтобы национализм не слишком сильно противоречил их идеям. Конечно, главным для страны товарища Тито оставался героический партизанский миф — о семи наступлениях нацистов, о битвах на Сутеске и Неретве, о братстве-единстве, о не менее славных, чем косовские, юнаках-коммунистах, но на более низком, республиканском уровне позволялось жить и националистической идее. Как только коммунисты, предложившие принцип классовой, а не этнической идентичности, потеряли контроль над ситуацией, национализм вернулся, то есть выяснилось, что он никуда и не уходил.

Концентрированным выражением этих общественных настроений стал обнародованный в 1986 году меморандум Сербской академии наук и искусств, в котором выражалась обеспокоенность по поводу якобы имевшего место ущемления прав сербов и предлагалась свежая, но по сути все та же наступательная национальная программа. В складную литературную и митинговую форму выдвинутые кабинетными учеными идеи привел ставший политиком (впоследствии и первым президентом Союзной Республики Югославия) писатель и теоретик национального движения Добрица Чосич: «Сербы побеждают в войнах и проигрывают в мирное время», «Сербия может или быть великой, или не быть вовсе». Тут Чосич ошибся: теперь-то понятно, что Сербия вполне может быть и не великой, но осознание этого пришло через целую череду новых жестоких войн. Ироничный итог подвел в остроумной книжке «СФРЮ для второгодников» журналист Деян Новачич: «В историческом смысле понятие ‘югославы’ обозначает балканский народ, который вымер в последнем десятилетии XX века».

Успех литературной экспедиции зависит от того, сколь тщательно она продумана и как плотно спланирована. График работы над книгой отпустил на поездку по Сербии, в которой я не бывал с середины 2000-х годов, семь дней. В путь я пустился в лучшее время года из всех возможных — стоял дождливый январь. Но согреться на Балканах всегда помогут гостеприимство и ракия.

Я дважды пересек страну по ее главной оси, с севера на юг и обратно: из столицы добрался до Ниша, потом отправился к границе с Венгрией и опять вернулся в Белград. Политические драмы последних десятилетий сделали Сербию компактнее, но никак не ограничили пределы метафизического национального пространства. Небольшая теперь страна, показалось мне, существует в двух измерениях: в реальной повседневности сербов окружают почти всеобщая бедность, горькие и сладкие воспоминания о материальном достатке и политических притеснениях югославских времен, безотчетный страх перед будущим, но в воображаемом мире многие по-прежнему питаются нектаром национального величия. Главные препятствия для превращения сказки в быль, как правило, видят в кознях мировой закулисы: империализм (американский, конечно) якобы расчленил Югославию для того, чтобы получить доступ к дешевой рабочей силе. Парадоксальным в этом контексте выглядит желание многих сербов старшего и среднего поколений воспитать умных детей, чтобы они получили пристойное образование, вызубрили пару иностранных языков и немедленно уехали в США, Норвегию или Германию счастливо жить, то есть строить чужие дома и развивать заграничные интернет-технологии. Такими жизненными планами сербы делятся непринужденно, Балканы вообще являют собой зону ограниченного частного пространства. Здесь сложнее сохранить анонимность, здесь чаще спрашивают о личном и охотнее делятся информацией, которая в других районах Европы открыта только для близких.

В Белграде я ощущаю себя не очень уютно, для меня этот город чересчур бетонный, излишне хаотичный, почти совсем бесстилевый, вот примерно как родная с детства Москва. Речь идет о субъективном ощущении — возможно, мне просто не удалось прочувствовать и понять душу Белграда, говорят ведь, что у каждого города есть бессмертная душа. Другими словми, я все знаю и про савско-дунайскую панораму со стен и террас древней крепости, над которой каменно-бронзовым карандашом торчит голая скульптура Победителя, и про австро-венгерского разлива кварталы Земуна, и про веселые шаланды на речной набережной, и про квартал гурманских соблазнов Скадарлию, адрес самых вдохновенных гедонистических строк, какие только сочинили сербские поэты, и про парки Ташмайдан и Топчидер знаю, и про площадь Теразие с гостиницей Москва и фонтаном-чесмой, и про благородную тишину (только воробушки чирикают) в респектабельном вилловом районе Дединье, и про виртуальную перекличку звонниц старого храма Святого Михаила Архангела и новодельного собора Святого Савы.

Продавец шербета в Белграде. Рисунок. Конец XIX века

Но, когда думаю о Белграде, благостная картинка не возникает. Не помогли изменить отношение к этому городу ни вдумчивые прогулки, ни попытки взглянуть на хорошо знакомое новыми глазами, ни посещение корчмы Tri šešira («Три шляпы») с народной музыкой, ни утренний кофе от приветливого официанта в том же отеле Москва, под пианинный наигрыш. Бессильным оказался авторитет воспевавших Белград талантов: и классик Иво Андрич с «Белградскими рассказами», и автор «Магии Белграда» Момо Капор, неплохой прозаик с плохой репутацией националиста, и популярный у отечественного читателя магический реалист Милорад Павич пытались своими книгами переубедить меня, да не переубедили.

Нет, впрочем, оснований сомневаться в том, что именно Белград — первая столица и главный град южнославянского мира. В последние годы этот тезис получил новое неформальное подтверждение: на разные праздники, а то и просто на выходные сюда охотно, тысячами тысяч, съезжается балканская молодежь. Здесь безопасно и совсем недорого, здесь мощная туса, открытые к общению девушки, клубные площадки европейского уровня и повсюду горячий ночной танцпол. Так что добродошли в Hangar с его рейв-вечеринами, в Drugstore c его славой лаборатории техно, в KPTM («Сколько денег, столько и музыки») с его бесконечными афтерпати, в навсегда пришвартованный неподалеку от скейт-парка Ушће танцевальный кораблик 20/44. Правда, все это насквозь прокуренное: Сербия логично использует то обстоятельство, что свои законы устанавливает, не подчиняясь евросоюзовским прописям. В кабаках, отелях, а то и в квартирах можно вешать топор, общение проистекает только под сигарету, что заставило меня вспомнить о насыщенной интеллектуальными и куртуазными дискуссиями московской жизни 1980-х.

Белград — всебалканский магнит. В этом городе собирается воедино все самое превосходное сербское, так хозяйка отсортировывает в кастрюлю для борща лишь отборные овощи. На линии Вена — Константинополь, прямо скажем, особых мегаполисов не наблюдается еще и потому, что умные здешние города завоевывают сердца отнюдь не архитектурным размахом, а небоскребы ведь способны все только испортить. Соревнование со своим естественным конкурентом, Софией, которой Белград уступает по формальным показателям, он выигрывает вследствие особенностей урбанизации, случившейся с югославской столицей во второй половине XX века. Белград расстраивался как центр 20-миллионной страны площадью в четверть миллиона квадратных километров. Для России, положим, это пустяк, но Болгария о таких параметрах и не мечтала. И кто же тогда знал, что в конце XX столетия история отпилит от титовских владений две трети и площади, на которых воздвигнуты фараоновские здания вроде Палаты федерации, окажутся велики для съежившегося государства?!

Южнославянской федерации уже и в помине нет, но нервный центр, откуда коммунисты управляли ее полетами, по-прежнему украшает плоское левобережье Савы, стоит между многоквартирными коробками 12-го и 17-го микрорайонов Нового Белграда. Пролетарские партизанские мозаики в гулких фойе Палаты, как и полвека назад, переливаются всеми цветами марксистской радуги. Этот крупноформатный административный комплекс возвели в 1950-е годы по проекту загребских архитекторов силами молодежных бригад на болотистой — чтобы не отступать перед трудностями — местности как образец стабильности самоуправляемой Югославии. Главный зал заседаний на 2 тысячи человек с девятитонной сверкающей люстрой под потолком именно так — «Югославия» — и назывался, шести просторным салонам для приема почтительных делегаций присвоили имена шести республик-сестер. Теперь, когда сестры разбежались, гостевые салоны называются как тюбики с красками: «Голубой», «Бежевый», «Красный». В самом роскошном из 744 кабинетов работал над документами Иосип Броз Тито, хотя здание своего правительства, Союзного исполнительного совета, он навещал нечасто. Мне доводилось пару раз бывать в Палате федерации (здесь ныне размещается несколько министерств, причем места еще полно осталось), так что свидетельствую: тень маршала маячит в бесконечных и бесцельных коридорах власти. У парадного подъезда, даром что мокрая зима, бьет фонтан и посетителей приветствуют, слева-справа, по 15 государственных флагов.

Центральные кварталы Белграда межвоенного периода. Фото

Белградский стеклобетонный циклоп, с архитектурной точки зрения являющий собой удачный образец школы тотального дизайна, конечно, не один такой не то что в мире, но даже и в близких европейских окрестностях. С Дворцом парламента в Бухаресте, чудом-юдом имени Николае Чаушеску, Палате федерации по степени зодческого сумасшествия точно не тягаться. Оказавшись в таких палатах, думаешь о грехе человеческого тщеславия, о том, что камень оказывается долговечнее и прочнее всесильных учений, какими бы верными они ни казались. Об этом писал Николай Бердяев, считавший человеческую культуру сплошным провалом: люди стремятся выйти к вечным истинам, к новому бытию, к новым земле и небу, но способны создать, сочинить, построить, выдумать лишь картины, романы, соборы, симфонии, административные комплексы.

Вид на белградский район Савамала через Саву. Открытка. 1890 год

Новые времена предложили моду XXI века. Теперь в Белграде созидают сверхсовременный «город на воде», символом которого станет 168-метровая (конечно же самая высокая на Балканах) кукурузина дубайского вида, наполовину оплаченная абудабийскими инвестициями. Выполнение амбициозного проекта с философией «от Савы до неба» рассчитано не на пять лет, а на целых 25. Предполагается застроить прекрасными деловыми, торговыми и жилыми сооружениями территорию, известную как Савский амфитеатр, — две сотни гектаров низкого берега почти от Белградской крепости до корпусов выставочного комплекса. Железнодорожный и автобусный вокзалы со всеми их рельсами и асфальтом Belgrade Waterfront законсервирует или уничтожит, несколько старых кварталов (в том числе дорогой сердцам многих горожан район Савамала) идут под снос. Критики предупреждают: прямо по-над речкой строить в таких количествах и такой высоты опасно, не зря здесь веками ничего серьезнее складов-амбаров не возводили, но азарт устремленного в будущее руководства города и страны берет верх. Я любопытства ради поболтался вокруг громадных раскопок, размышляя о том, как сладко, должно быть, осваивать 3,5 миллиарда евро. Асимметричные бетонные корпуса уже возвышаются над городом и рекой, а с моста через Саву занимательно глядеть, как суетятся в котловане сотни работяг в желтых касках. «Мы построим икону XXI столетия», — обещают инвесторы.

Путеводитель по Палате федерации поясняет: главное коммунистическое здание Югославии символизирует «сложность политических, общественных и культурных отношений, складывавшихся в нашем регионе». В этом смысле тягостная доля резиденции титовских правительств есть всего лишь короткий, но показательный фрагмент 23-вековой, считая от древних римлян, судьбы Белграда, вставшего на слиянии двух больших рек, на рубеже Среднедунайской низменности и Балканского полуострова, пограничного города-крепости, который всем и всегда был интересен, не раз и не два менял государственную принадлежность и название, горел дотла и рушился до подвалов. Может, и не случайно так получилось, что именно Белград стал последней в XX веке столицей европейского государства, подвергшейся систематическим — пусть «умным» и точечным — бомбардировкам.

Они продолжались 78 суток: с 24 марта по 10 июня 1999 года вооруженные силы 14 стран НАТО выпустили — как сообщалось, исключительно по военным и имевшим военное значение объектам на территории Союзной Республики Югославия — почти 25 тысяч управляемых бомб и ракет. Причиной боевой операции послужили этнические чистки, которые проводили в Косове военные и полицейские Милошевича и жертвами которых, по данным международных организаций, стали 10 тысяч человек. Против ударов возмездия в Совете Безопасности ООН выступали Россия и Китай. Страны НАТО оправдывали «гуманитарную интервенцию» массовыми нарушениями прав человека, власти Югославии назвали вторжение «агрессивной войной».

Обреченную на поражение схватку с западным миром застали в Белграде многие мои знакомые. К счастью, никто из них не погиб и не получил ранения. Ни один не поддерживал действий сербских военных в Косове, как не поддерживал и политику Милошевича; ни один не сказал доброго слова в адрес НАТО. Жертвами операции «Союзная сила» стали примерно 1700 человек (из них около 500 гражданских лиц, включая 300 погибших в Косове), политическим результатом — вывод из области югославских подразделений и учреждение там администрации ООН. Прагматики с одной стороны уверены: в 1999 году Милошевич заставил Югославию расплатиться за собственные жестокость, упрямство и спесь. Скептики с другой стороны убеждены: «гуманитарная интервенция» не соответствовала нормам международного права и принесла больше вреда, чем пользы. В Белграде, выдержавшем 212 воздушных ударов, разрушены или пострадали, помимо прочих, здания министерств обороны и внутренних дел, генерального штаба, бизнес-центр Ушће с канцеляриями партийных чиновников, телебашня на горе Авала и телецентр на улице Таковска (16 погибших и 16 раненых), резиденция президента, посольство Китая (по ошибке; трое погибших и 20 раненых), больница Драгиша Мишович (тоже по ошибке; десять погибших).

Монастырь Хиландар в дни визита короля Сербии Александра Обреновича. Фото. 1896 год

БАЛКАНСКИЕ ИСТОРИИ

КАК МОНАХИ ЖИВУТ НА СВЯТОЙ ГОРЕ

Автономное монашеское государство Святой горы Афон на восточной оконечности трехпалого греческого полуострова Халкидики — один из тех балканских уголков, куда мне пока не удалось добраться. Главная вершина полуострова (довольно сурового вида, если смотреть с моря, пик высотой в 2033 метра) тоже называется Афон, в честь античного гиганта, осмелившегося бросить огромный камень в Посейдона. Самоуправляемое сообщество 20 православных общежитных монастырей и 12 скитов (более 2 тысяч монахов), относящееся к юрисдикции Константинопольского патриархата, считается крупнейшим центром православия. Три афонских монастыря — условно говоря, славянские, каждый из них «духовно поддерживается» соответствующей автокефальной поместной церковью: русский монастырь Святого Пантелеимона (67 иноков), сербский Хиландар (58), болгарский Зограф (32). Господь, конечно, не различает страждущих и кающихся, все они его смиренные рабы, но число иноязычных иноков в афонских обителях ограничено 10 % от общего состава насельников. Обычай Святой горы, обитатели которой посвящают все свое бытие духовному подвижничеству и спиритическим практикам, — запрет на въезд женщин и ввоз женских особей животных (кроме куриц, яйца которых используются в церковной живописи, и кошек, которые ловят грызунов). Самый древний из афонских монастырей, Великая Лавра, основан преподобным монахом Афанасием в 963 году, и эта дата считается исходной точкой организованного иночества на Афоне, хотя византийский император Константин Погонат передал полуостров в собственность людям Божиим почти на три столетия ранее. Святая гора почитается как удел Богородицы (земля, находящаяся под покровительством Девы Марии), поэтому полуостров православия и выдержал тысячелетнее испытание невзгодами времени и политики. Монашеское сообщество неоднократно попадало под оккупацию, но православные святыни щадили от разрушений и разорений и османские султаны Мурад II и Махмуд II, и даже Адольф Гитлер. Зато не щадила природа (или, быть может, промысел Божий), испытывая каждую из обителей-крепостей многочисленными пожарами. В 2004 году от огня сильно пострадал Хиландар, старший в иерархии из славянских монастырей. Заложенный в 1198 году ушедшим из мира великим жупаном Стефаном, первым князем из династии Неманичей, и его младшим сыном Растко, больше известным теперь как святой Сава, но по причуде истории носящий имя греческого монаха, Хиландар считается единственной непрерывно существующей сербской институцией и, следовательно, важнейшим национальным кладезем духовности и мудрости. Мой белградский знакомый Мирко Ковачевич работает в этом монастыре реставратором, а его жена Лильяна пишет иконы и религиозного содержания картинки на липовых досках, освященных хиландарскими иноками. Один из Лильяниных подарков — список фрески «Житие Онуфрия Великого» из Соловецкого монастыря — хранится у меня дома вот уже много лет. В начале 2000-х годов я серьезным образом собирался в паломничество на гору Афон, даже написал очерк об этом воображаемом походе. Побывал в селении Уранополис (греч. «град небесный») на границе православной республики и остального мира, откуда паромы «Святой Пантелеимон» и «Достойно есть» отправляются к пристани Дафни; в Салониках посетил бюро паломников министерства Македонии и Фракии, узнал, какие документы нужны для получения разрешения на посещение Святой горы. Дальше этого, однако, дело не двинулось, отвлекла мирская суета. Наверное, мое время для такого духовного путешествия еще не пришло.

Эту балканскую войну вблизи мне наблюдать не довелось — югославские власти тогда без объяснения причин отказали в визе. Я попробовал зайти с тыла, из Македонии, но добрался только до косовской границы, вдоль которой гуманитарные агентства ООН срочно разбивали лагеря для сотен тысяч албанских беженцев. В Белграде я оказался уже после того, как Милошевич, через год с лишним, потерял власть. Его режим смела не бесславная баталия против НАТО, но вызванная очередным жульничеством на выборах волна гражданских протестов. Новые власти выдали уже бывшего президента, обвиненного в совершении военных преступлений, международному правосудию. Весной 2006 года Милошевич, не дождавшись приговора, скончался в камере Гаагского трибунала, как гласит официальная версия, от болезни сердца. Так вот, я целыми днями ходил по послевоенному Белграду, изучая его свежие ранения и шрамы. Многие еще не заросли, не зарубцевались, не были заштопаны ремонтниками, некоторые попавшие под бомбы и ракеты здания стояли полуразрушенными, в окружении строительных оград. Граффити на заборах и стенах давали ясное представление о том, какие уроки извлекли местные патриоты из проигранных их страной сражений: «Косово — это Сербия!», «Сербия — до Токио!». Общественное сознание, зараженное национализмом, меняется медленно, если вообще меняется.

Сербия, очевидно, до сих пор не залечила тройственную травму, выпавшую на жизнь одного поколения, но аукающуюся и детям, и внукам: распад Югославии, бомбардировки НАТО, потеря Косова. Напоминания об этих бедах стали белградской повседневностью, которую горожане стараются не замечать, но которой, похоже, все еще вынуждены жить. Вот безногий ветеран балканских войн в потертом камуфляже продает в подземном переходе иконки православных защитников и значки с патриотическими надписями, все за грош, но никто не интересуется. Книжные магазины полны монографий с заголовками «Агония Югославии», «Распятое Косово», «Как в XX веке убивали сербский народ», но никто не покупает. Вот плакат с объявлением о митинге в защиту Ратко Младича, но озорники испортили портрет боснийско-сербского генерала черным фломастером. А вот будничные последствия этих травм — неважная жизненная устроенность большинства населения. В Белграде популярны подержанные автомобили, потому что мало у кого есть деньги на новые. В рассрочку здесь можно приобрести не только мебель или кухонную технику, но даже ботинки или турпоездку, потому что многим и такие покупки не по карману. Балканы, это я ощутил и в Белграде, не до конца еще вплыли в XXI век. Где-то сортировка бытового мусора и семейный поход в интерактивный музей уже давно стали обыкновением, а где-то посиделки в прокуренных кафе и дискуссии о всемирном заговоре все еще остаются повседневной медитативной практикой.

Под сербское господство Белград впервые попал в конце XIII века, на короткий срок превратившись тогда в столицу князя Драгутина. Вторым, и последним, средневековым сербским владетелем, обустроившим в этой крепости свой княжеский двор, стал деспот Стефан, сын косовского героя-мученика Лазаря, управлявший Белградом до 1427 года, тоже в качестве вассала Венгерского королевства. Венграм город был известен как Нандорфехервар, и он долго оставался самым южным мадьярским оплотом. Окончательно отбившие Белград у христиан в 1521-м османы переназвали его на арабский манер Дар-аль-Джихад («крепость войны за истинную веру»). Православные славяне селились на селе, в посадах у стен твердыни Аллаха на протяжении трех с половиной столетий обустраивались греческие, еврейские, латинские купцы. Дар-аль-Джихад был типичным восточным городом с мечетями и минаретами, мало чем отличаясь от Эдирне или Босна-Сарая. Эти отличия стали разительными только во второй половине ХIX столетия, когда вслед за османским гарнизоном Белград покинули практически все мусульмане. Исламские постройки перепрофилировали или превратили в руины, смену вех пережили в Белграде только Знаменная мечеть да некоторые памятники внутри периметра крепостных стен. В последний раз эта мечеть Байракли горела в 2004 году — так сербские православные активисты выразили отношение к очередному всплеску насилия в Косове, — и я видел, как ее потом восстанавливали.

«Белградчане отличаются от остальных европейцев тем, что прадеды не оставили им домов, в которых можно было бы жить, а деды не оставили библиотек, книги из которых можно было бы читать», — написал о своем городе один из его современных летописцев. Самому древнему в Белграде гражданскому сооружению, невысокому зданию габсбургской постройки на улице Царя Душана, не исполнилось еще и 300 лет. Столица Сербии вечно молода в том плане, что новые здания здесь сооружают не рядом со старыми, но скорее на месте старых. Первыми Белград пытались — в современном смысле этого понятия — европеизировать австрийцы, оккупировавшие город в 1717–1739 годах, предварительный эскиз плана урбанизации (точнее, приведения центра хотя бы в относительный порядок) местный профессор Эмилиян Йосимович составил в 1867-м. Архитектурный ансамбль городского центра в главном сложился в югославское королевское время: Дядя Петя и Александр Объединитель приводили свою столицу в порядок, добавляя ей бульваров, блеска, дворцов, нарядности. Этим же, с новыми силами и с новой идеологией, деятельно занимался Иосип Броз, добар скроз («всем хорош»).

Открытка Первого Сокольского слета 1922 года в Любляне. Использованы мотивы работы сербского художника-фольклориста Драгутина Инкиостри Меденяка «Белый орел». Эта хищная птица, символ сербской и югославянской монархической государственности, попирает знаки австро-венгерской императорской и королевской власти

В Белграде, вот по этим причинам, весьма своеобразное ощущение исторической укорененности. Оно не римско-афинское, конечно, и даже не московско-питерское, то есть нет такого чувства, что шагаешь по святым камням, но вовсе и не американское, которое, по мнению многих европейцев, благополучно обходится вообще без «подложки» из прошлого. Белград хорош не мертвыми камнями, а другим: это подвижный, бессонный, умело свингующий город, в этом отношении он составляет удачную пару, скажем, Милану, на который, как кажется, сербская столица держит культурно-технологическое равнение.

Белград заложен и построен не у моря, но все равно у подвижной водной границы, поэтому его жителям, как я заметил, претят чопорность и отсутствие вольности. Любая изоляция, хоть военная, хоть политическая, хоть финансовая, душит этот город, изоляция Белграду противопоказана и для Белграда противоестественна. Отчасти поэтому автаркичная по сути своей политика Милошевича и вызывала такое сильное общественное сопротивление. Не случайно главным лозунгом студенческих демонстраций в годы международной блокады малой Югославии, вызванной все теми же злосчастными военными конфликтами, была кричалка Београд jе свиет! («Белград — это мир!», в старорусском значении мipъ — «вселенная», «открытое общество»). То есть требовали в первую очередь не власти для оппозиции, не социальных гарантий для родителей, даже не качественного образования для себя: добивались соотнесения жизненных возможностей, темпа развития страны с передовым европейским графиком.

Сетовать было на что: ежемесячная инфляция в начале 1993 года составила 313 миллионов процентов, в обращении находились банкноты номиналом до 500 миллиардов динаров. На этой купюре изобразили портрет литератора Йована Йовановича-Змая, автора сатирических рассказов, патриотических стихов, которые учат наизусть младшеклассники, и важного сборника трагических повестей «Увядшие розы». Я наблюдал, как ветерок гонял по аллеям белградского парка купюры с многочисленными нулями и печальным лицом Змая: эти деньги не стоили бумаги, на которой были напечатаны. Один мой знакомый пошутил горько и остроумно: «У нас одно яйцо стоит килограмм денег», — и был он недалек от истины. В конце концов правительство провело финансовую реформу, и новые динары обменяли на старые в пропорции 1 к 13 миллионам.

Сербы — гордый и горделивый народ. Белград семь с лишним десятилетий оставался столицей первого в новой истории самостоятельного славянского государства на Балканах, потом объединил под своим крылом соседей, потом еще почти полвека хвалился открытостью и умением при социализме жить как при капитализме. Оказавшись в новых исторических условиях, сербы не хотели отставать. Но все равно отстали.

Сербская традиция, конечно, таится не в космополитичном Белграде, в поисках корней нужно отправляться из столицы куда-нибудь на холмы Шумадии, в долину Моравы, в густые леса Златибора и Сувобора, на тихие берега Колубары и Студеницы. За аутентичностью нужно ехать в Ужице, потому что именно там производят лучший в стране мягкий сыр каймак; или в Крагуевац, где десятилетиями выпускали по итальянской лицензии югославские народные автомобили семейства Застава, а теперь наладили сборку Fiat 500 и где проживает самый что ни на есть рабочий сербский человек; или в Лесковац, где каким-то уникальным способом коптят на гриле несчастных телят и поросят; нужно ехать, наконец, в глубоко народные Крушевац, Кралево, Ягодину. Здесь дремлет и иногда просыпается богатырская сила: из среднесербского города Чачак в октябре 2000 года двинулась на Белград колонна строительной техники, чтобы отодвигать с пути полицейские посты и совершать в столице новую сербскую революцию.

Все брутальное, героико-патриотическое, вне зависимости от идеологической направленности, политического вектора развития и гастрономических пристрастий, рождается в Шумадии, Златиборе, в Поморавье. В живописных краях цветущих садов — сливовых, яблоневых, грушевых, абрикосовых. В любой сербской деревне, да хоть под Белградом, найдутся мастера изготовления фруктового и ягодного бренди — ракии, крепкого напитка, грубоватого, но, несомненно, выдающихся вкусовых качеств. Собственно, с рюмки шливовицы (слива), кайсиевачи (абрикос), лозы (виноград), вильямовки (груша), траварицы (полевые травы), ораховачи (орех), смоквовачи (инжир), клековачи (можжевельник) и т. п. начинается в пределах сербской географии любой мужской разговор, новыми рюмками тех же напитков этот вдумчивый разговор продолжается и заканчивается.

Запасы ракии отыщутся в каждом уважающем себя сербском доме. Будь ты хоть тысячу раз городской, столичный житель, хоть какой метросексуал, твои дед или дядя, в крайнем случае тесть или шурин, ну или деверь соседа все равно загодя прислали из-под Заечара или Алексинаца пару приятных пузатых бутылей. Те, у кого по недоразумению нет сельских знакомых и родственников, могут легко пополнить запасы, отправившись в необременительное путешествие за городскую околицу: объявления о продаже напитка высококачественной выгонки («выпечки», если точно переводить с сербского) вывешены на воротах деревенских домов. Дорогого русского гостя всенепременно угостят также историческим рассказом об обычае предков — закапывать в саду дубовый, обмазанный смолой бочонок с ракией, произведенной по случаю рождения первенца, и откапывать этот драгоценный сосуд лет через 18, по случаю проводов выросшего сына в армию или в честь его свадьбы. Это и есть самое натуральное из натурального, не обжигающее горло, но стекающее прямо в сердце, до 60 градусов крепостью, да под плач скрипки, да под духовой оркестр… Однако не пробуйте пойло под названием brlja, даже ко рту не подносите, как бы вас ни уговаривали, — этот самогон злее табуретовки.

Король Сербии Петр I Карагеоргиевич. Фото. 1904 год. © Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C / Reproduction Number: LC-DIG-ggbain‐01058