Балканы: окраины империй

Ажиотаж вокруг имени и дела Принципа и через век с лишним не утихает, кое для кого он выглядит предшественником Че Гевары. В столице Сербии я видел яркое граффити с портретом Принципа и надписью «Бунт!», на одном книжном развале обнаружил хвалебную монографию о нем с оригинальным названием «Принципы Гаврило». В последние годы ему принялись ставить памятники — и в Белграде, и в сербском Сараеве.

Через административную границу мусульманско-хорватской и сербской половин Боснии я отправился на троллейбусе номер 103, который следует от Латинского моста через сараевские районы Грбавица и Алипашино-Поле до последних кварталов Добриньи. За ее домами и дворами улица Мимара Синана как бы сама собой переходит в улицу Сербских правителей. Троллейбус доползает до конечной, пассажиры дальше следуют пешком, рассеиваясь по окрестным новостройкам. Вывески на латинице сменяются вывесками на кириллице, в роли пограничного поста, как кажется, выступает кондитерская Солун, которой заведует отнюдь не грек из Салоник, а хмурый сербский малый в спортивных штанах.

Это другой идеологический мир — края, политкорректно названные Восточным Новым Сараевом. На полках местного книжного магазина покупателей ждут произведения сербских авторов «Русская мощь» и «Россия — Запад: тысячелетняя война». Не нужно даже знакомиться с мужиками, скучающими в пивных, чтобы предположить: уже за первой кружкой тебе убедительно объяснят, что Югославию развалила Америка, и только попробуй не согласись! Новое сербское Сараево — спальный район на 60 тысяч жителей, похожий на какое-нибудь Дегунино, правда, не столь высокоэтажный, но с такими же просторными пустырями, разноцветными торговыми центрами и пафосными православными храмами. Вроде бы это та же Босния и Герцеговина: как и по другую сторону прочерченной войной и кровью линии, здесь совершают покупки в супермаркете Konzum, делают ставки на футбол в букмекерской конторе Premier, расплачиваются за товары и услуги дензнаками с портретами поэтов Йована Дучича и Мусы Чатича, не запятнавших себя националистическими произведениями и заявлениями.

Та же страна, да не та. Я отыскал парк Гаврило Принципа, в котором не было деревьев, но стоял памятник сербскому герою — рядом с большим информационным стендом. Принцип, оказывается, стрелял в наследника престола, поскольку «в ту эпоху с тиранией можно было бороться только таким способом». Сообщается, что на месте покушения в югославское время работал музей, однако «в начале 1990-х годов бойцы правительственной армии Боснии и Герцеговины уничтожили этот мемориал». Тот, кто не удосужится проследовать по троллейбусному маршруту номер 103, может сделать вывод: это и есть вся правда о Принципе. Вот школьники стучат на спортплощадке баскетбольным мячом, вот мамаши гуляют с колясками, вот пенсионеры играют в шахматы — да они наверняка так и полагают, если вообще задумываются о вопросах истории.

Граффити фанатов футбольного клуба Славиja в Новом Сараеве. Надпись «Когда кончается любовь к Отечеству, тогда и государство должно умереть». Фото автора

В столице Боснии я остановился в квартире интеллектуала Фадила Мушича. Он и архитектор, и художник, и социолог, да еще и поэт, автор сборника военной лирики под названием «Сараевская Campo di Fiori». Над своей богемной мансардной квартирой Фадил устроил террасу, где мы и вели долгие разговоры о войне и мире. С крыши дома на набережной Бана Кулина открывается прекрасный вид на все четыре стороны, и я пишу вот эти строки, перечисляя то, что сейчас вижу вокруг себя: и минарет мечети Хусрев-бега, и городской рынок Маркале, и башни католического храма Святого Сердца Христова, и крест старой сербской церкви, и крышу синагоги, и сараевскую библиотеку, сожженную минометными гранатами и восстановленную, и здание Президиума Боснии и Герцеговины, и куст проплаченных арабскими шейхами небоскребов, и закатное солнце, падающее за спину телевышки на горе к юго-западу от города. Горы-то окружают Сараево широким кольцом, с их вершин и шарашила по всей этой красоте сербская артиллерия.

Прямо подо мной — сувенирно-ремесленная Башчаршия, богатый район восточных торговых лавок, харчевен и мастерских, над черепичными крышами поднимается терпкий дымок, потому что мясо в Боснии принято жарить на древесных углях. Жестянщик здесь и теперь соседствует с башмачником, а пекарь с брадобреем. Этот город мастеров сложился в первой половине XVI века, в пору османского расцвета Боснии, при просвещенном султанском наместнике Гази Хусрев-беге. Тогда в Сараеве, сообщает в монографии «Восточная и Центральная Европа под властью Османов» Питер Ф. Сугар, насчитывалось шесть мостов, шесть общественных бань-хамамов, три торговых двора-безистана, несколько библиотек, шесть странноприимных домов для дервишей, пять духовных семинарий-медресе, 90 исламских школ-мектебов и свыше 100 мечетей. Кое-что из османского наследия уцелело до наших дней, поскольку остались и люди, которые верят: такие объекты несут в себе удобства, знания, святость. При этом Сараево, как и вся мусульманская Босния, умеет сочетать в себе вест и ориент. В Сараеве понимаешь: Редьярд Киплинг все-таки ошибался, восток и запад счастливо перемешались, и не в британских колониях, а в Европе. На мостовой одной центральной улицы плиткой выложены стрелки компаса и надпись «Здесь встречаются цивилизации». Но встречаются они по-разному: совсем рядом — Музей геноцида в Сребренице, неподалеку — памятник убитым во время осады Сараева детям.

Сараево австро-венгерской поры. Музыкальный павильон в парке Франца Иосифа на берегу Миляцки. Открытка. 1910 год

Латинский мост — во‐он он, второй от моей крыши к северо-западу — в основе своей тоже древний, может быть, еще древнее вишеградского, хотя доподлинно неизвестно, когда он был построен. К 1541 году относятся упоминания о деревянном мосте через Миляцку, связавшем чаршию с торговой колонией Латинлук, в которой базировались ремесленники и купцы из Далмации. В 1565 году о мосте через Миляцку впервые написали как о каменном. Потом его многократно перестраивали и реконструировали; при благоустройстве речки лет 150 назад мост подрезали на одну арку, лишив его баланса и симметрии. Если и остались в основании конструкции глыбы XVI века, то теперь вряд ли кто рискнет с уверенностью отличить их от новых.

Фадил, интеллигентный дядька в очках и шляпе, из-под которой торчат творческие пряди седых волос, интересно импровизирует о прошлом и настоящем, о «мягком теле мусульманской Боснии», в которое (в отличие, например, от «твердых» хорватских земель) якобы легко проникнуть захватчику, однако приходит к банальному выводу: приказ начать войну сербы получили из Москвы, скорее всего, от православного патриарха. В пивной у парка Гаврило Принципа Фадилу лучше не появляться.

Мост через реку словно крыло ангела, уверен Иво Андрич. В уста одного из героев своей памятной книги, Али-ходжи Мутавелича, югославский писатель вложил притчу о том, что «после устройства источника нет более богоугодного дела, чем построить мост, и нет более страшного греха, чем мост разрушить». Мутавелич и мост через реку не перебросил, и источник не оборудовал, и умер от разрыва сердца в самом конце романа, потому что кончился, умер тот мир, в котором ходжа привык жить, а дальше жить ему оказалось незачем.

Мосты через Дрину и Миляцку перетерпели все невзгоды и устояли, в отличие от моста через Неретву, которому не повезло. 9 ноября 1993 года Старый мост в Мостаре разрушили — с очень большой степенью вероятности, огнем хорватских танковых орудий. До обрушения пешеходный мост мастера Хайреддина простоял 427 лет, и в последние перед смертью дни выдержал, как писали сараевские газеты, шесть десятков прямых попаданий. Вместе с каменной аркой обвалились часть сторожевой башни и скала, на которую опиралась конструкция на берегу реки.

За месяц до этого я впервые побывал в Мостаре, городе, который за время одной войны пережил сразу две. В 1992 году сербскому наступлению в долине Неретвы противостояли объединенные хорватские и мусульманские силы. Через год союзники поссорились и принялись воевать друг против друга, чтобы еще через год под сильным международным давлением замириться и заключить новый, вынужденный альянс. Мостар пострадал от обстрелов сильнее всех других боснийских городов, даже больше Сараева, на четыре года запертого в сербское артиллерийское кольцо. Права на Мостар, в котором за века сложились три славянские общины, предъявляли все участники войны. Боснийские сербы намеревались переименовать город в Алексинац (по имени местного уроженца поэта Алексы Шантича), боснийские хорваты — в Герцег-Степан-Град (по имени боснийского дворянина Степана Вукчича из рода Косачей, основавшего в 1435 году герцогство Святого Савы, давшее название исторической области «Герцеговина»). Я видел мостарские руины, скелеты выгоревших зданий, однако до Старого моста, хотя формально в те дни и действовало перемирие, не добрался: в паре кварталов от Неретвы, по бульвару Народной революции, проходила линия фронта, обозначенная колонной старых грузовиков, и подходы к реке были блокированы военными.

В ту пору должность начальника Главного штаба Хорватского совета обороны[26] занимал генерал Слободан Пральяк, грузный мужчина огромного роста по прозвищу Борода. В миру Пральяк был режиссером средней руки, работал в театрах Загреба, Осиека и Мостара, снимал для телевидения. На войну, сначала в Хорватии, он отправился добровольцем, командиром отряда, набранного, как сообщалось в прессе, из интеллектуалов и деятелей культуры. Первая профессия начглавштаба давала о себе знать: я спрашивал генерала о войне, а он, косая сажень в плечах, говорил о том, что предпочел бы обсудить с русским репортером творчество Достоевского и метания Родиона Романовича Раскольникова. Происходящее, кромешный боснийский ужас, Пральяк объяснял просто, примитивной логикой войны.

Тогда, осенью 1993-го, я до конца не отдавал себе отчета, с кем разговариваю, да и генерал-режиссер не мог предполагать, сколь трагически сложится его судьба. Через десятилетие после войны Международный трибунал по наказанию военных преступников в бывшей Югославии выдвинул против Пральяка и еще нескольких его товарищей по хорватскому оружию обвинения в совершении военных преступлений (по принципу «ответственности командира», то есть лично никого не убивал, может, и не стрелял даже, но отдавал злодейские приказы или знал, что стреляют и убивают его подчиненные, но эти убийства не предотвратил), в том числе и в связи с разрушением культурных и религиозных объектов в Мостаре. Генерал, уже в отставке, добровольно сдался международному правосудию, желая доказать свою невиновность. Его приговорили к 20 годам тюрьмы, и когда это решение суда после обжалования в конце 2017 года подтвердила апелляционная коллегия, осужденный воскликнул: «Слободан Пральяк не военный преступник!» — и махнул цианистого калия из невесть как пронесенного с собой в зал заседаний пузырька темного стекла.

Последний в жизни самурайский поступок генерала, взятый в отрыве от конкретной ситуации, мог бы вызвать уважение или по крайней мере сочувствие — как любое экстремальное движение сильной натуры, мотивированное крайним отчаянием или отсутствием сомнений в своей правоте. Личные представления о чести, впрочем, далеко не всегда соотносятся с правом. Возможно, во всем виноваты не врожденные или приобретенные качества характера, а национализм, пропаганда, война: это они деформируют представления о добре и зле, о том, как можно и должно поступать и чего нельзя в самом себе допустить ни в коем случае, это они способны исказить патриотизм до его противоположности. Это они — национализм, пропаганда, война — превращают симпатичных здоровенных бородачей в обвиняемых и осужденных. Наверное, не случись войны, Слободан Пральяк не лежал бы сейчас в могиле на загребском кладбище Мирогой, а с успехом и удовольствием ставил бы Брехта или Чехова. Но только война случилась, и Пральяк стал ее генералом, совершившим преступления. В Хорватии его хоронили как героя, а один ядовитый комментатор написал: «Пральяк сам вынес себе приговор и сам тут же привел его в исполнение». Вот вам и Достоевский.

Пральяк утверждал, что Старый мост взорвали, подведя заряд, мусульмане, бойцы армии Боснии и Герцеговины, — чтобы свалить вину на хорватов. Сохранились видеозаписи артиллерийских обстрелов и обрушения гигантской конструкции в Неретву: под пронзительно голубым небом древние каменные глыбы с глухим рокотом валятся в изумрудную воду, поднимая высоченные столбы брызг. Я внимательно изучал материалы уголовного дела IT‐04–74: суд не смог юридически достоверно установить обстоятельства гибели Старого моста. Эксперты рассудили, что технически это инженерное сооружение представляло собой имеющую военное значение цель, поскольку использовалось боснийскими мусульманами для переброски военного снаряжения с одного берега реки на другой. Не забудем, однако, что такая военная цель — не какая-нибудь артиллерийская батарея, не армейская казарма, а выдающийся памятник мирового зодчества.

Улица Мостара. Открытка. 1890–1990-е годы

Венгерско-американский исследователь Андраш Ридльмайер, составитель каталога уничтоженных в шести балканских военных конфликтах 1990-х годов объектов истории и культуры, называет разрушение Старого моста проявлением целенаправленной политики «убийства памяти». Вот ее логика: материальные свидетельства мирного сосуществования народов разрушаются, чтобы их прошлое представало сплошным полотном всеобщих ненависти и страха. В XIX веке, когда Османская империя ослабела и уже не внушала западноевропейцам ужас, среди историков развернулась дискуссия: а не римской ли постройки мост через Неретву, под силу ли было вообще азиатам сотворить архитектурное чудо? Это прежде европейские послы, облаченные в знак уважения к чужому величию в восточные одежды, в обязательном порядке целовали владыке «победоносной империи» руку, а его подданных христиан не считали достойными милосердия и сострадания, поскольку им якобы не хватало «отваги и боевого духа». Но когда западная сила принялась ломать восточную, неудобное османское прошлое пытались сначала поставить под вопрос, а в конце XX столетия решили попросту свести его ценность к нулю. Уничтожали не только связь между двумя речными берегами, уничтожали саму возможность межнациональной коммуникации.

Полтора десятилетия после войны Мостар управлялся хорватами и мусульманами по отдельности — как два самостоятельных города, по бывшей фронтовой границе; да и теперь линия разделения, пусть не обозначенная на местности, существует, она незримо проходит все по тому же бульвару. Моему маленькому мостарскому другу Тарику девять лет, на виске у него выбрито число 10, потому что парень хочет быть таким же искусным футболистом, как Лионель Месси. На «том берегу Неретвы», в пяти минутах ходьбы, Тарик бывал два или три раза в жизни в сопровождении родителей — среди хорватских сверстников ему делать нечего, в футбол они играют на совсем разных полях. Сердечнее, чем за «Барселону», Тарик болеет за местный Velež — окрестные кварталы испещрены политическими граффити «не забудем, не простим», выполненными болельщиками этой команды, в основном мусульманской. Местный фан-клуб называется Red Army, с соответствующей символикой и слоганом «Эта звезда не погаснет никогда». А «на том берегу Неретвы» свои кумиры торсиды, из хорватского «национального» клуба Zrinski.

Руины Мостара. Фото автора

Западную Герцеговину армия Мехмеда II завоевала в 1466 или 1468 году. Столетие спустя через норовистую Неретву по просьбе местных жителей и воле Сулеймана Великолепного перебросили элегантный каменный полумесяц, заменивший деревянную переправу. Проект, над правильной реализацией которого надзирал султанский зять Карагёз Мехмет-бей, потребовал девяти лет стараний и обошелся казне в 300 тысяч серебряных акче (курица в то время стоила четыре, баран — 25, за породистого скакуна или красивую наложницу давали примерно 1000 акче). 456 сероватых блоков из известняка вытесаны в каменоломне Мукоша, что в 5 километрах к югу от города. Тамошняя уникальная горная порода называется «тенелия»: пока этот камень свежий, только вырубленный из скалы, пока не выпарилась влага, он поддается обычной пиле и обработке простым инструментом. Раствор, скреплявший глыбы, каменное тесто, замешивали, как гласит легенда, с добавлением яичных белков, однако новейшие исследования этот невероятный факт опровергают. Даты строительства подтверждали две надписи, выбитые на мосте. Одна называла сооружение «свод всемогущего Бога».

БАЛКАНСКИЕ ИСТОРИИ

КАК В БОСНИИ ПЕЛИ СЕВДАЛИНКИ

Севдалинка — традиционный фольклорный жанр городской любовной поэзии боснийских мусульман, а севдах (турецк. sevda — «меланхолия», в других значениях «печаль», «любовь-болезнь») — особое состояние ума и души исполнителей и слушателей. Севдалинка, если объяснять просто, представляет собой мелодраматическую песню, часто с исламскими мотивами, исполнитель которой сам регулирует ее ритм и темп, то есть вокал определяет музыку, не наоборот. Считается, что самая старая из известных ныне севдалинок, «Болезнь царевича Муйо», написана около 1475 года. Поначалу севдалинки пели женщины а капелла, обычно в семейном кругу, потом к вокалу добавилось музыкальное сопровождение на сазе — разновидности лютни, в австро-венгерский период севдах-ансамбли пополнились скрипачами и аккордеонистами. По оценкам этнографов, к концу XIX столетия в Боснии и Герцеговине циркулировало около 4 тысяч севдалинок. Тексты для них писали известные поэты (не только мусульманские), лучшие певцы становились кумирами публики. Считается, что современный канон севдаха задала в начале позапрошлого века первая боснийская поэтесса Умихана Чувидина. Одна из самых знаменитых севдалинок, сочиненная в 1902 году «Эмина», принадлежит перу Алексы Шантича. Эта песня воспевает красоту жившей по соседству с поэтом дочери мостарского имама. Она, прекрасная Эмина Сефич, надолго пережившая прославившего ее поэта, родила в законном браке 14 детей. В Мостаре стоит памятник Эмине и песне о ней, и смотрится он куда естественнее, чем золотого цвета монумент голливудскому киноактеру Брюсу Ли в парке Зриньевац. Севдалинка веками составляла важную часть гражданской исламской традиции Боснии, была эпизодом кодифицированного патриархального ритуала романтического знакомства. Такие контакты, согласно правилам, проходили после полуденной пятничной молитвы у входа в дом юной красавицы. Она не выходила на улицу, дожидаясь ухажера за забранным деревянной решеткой окном. Юноша, не имевший возможности даже взглянуть предмету своей страсти в глаза, открывал общение песней, девушка песней же и отвечала. Так, в целомудрии, и рождалась любовь. Популярный исполнитель и исследователь фольклора Дамир Имамович (его дед Заим считается легендой севдаха), впрочем, указывает, что в севдалинках часто слышны и субверсивные, идущие вразрез с традицией мотивы, что существовала цензура, удалявшая из текстов табуированные темы. Многие в Боснии полагают севдах основой национальной идентичности. В португальской культуре схожее значение придается эмоциональному состоянию саудади и его музыкальному выражению, стилю фаду. Считается, что певец, не вошедший в состояние севдаха, не способен «с душой» исполнить севдалинку. В XX веке, в югославскую эпоху, севдалинки опростились, эти восточного разлива мелодии звучат и в Скопье, и в Сплите, и в Нови-Саде. Чистота жанра не сохраняется, севдалинка послужила основой местной эстрадной попсы, стала экспортным фольклорным товаром. Севдалинки в блюзовых аранжировках, например, успешно продает в Европу ансамбль Mostar Sevdah Reunion. Сверхсовременный севдах исполняет утонченный боснийско-сербский музыкант Божо Вречо, талантливо продвигающий женско-мужской творческий дуализм. Густо бородатый, богато татуированный Вречо носит яркие дамские наряды и украшения, часто поет о любви от женского имени, и на его концерты — это в традиционной-то Боснии! — непросто достать билеты. Мне доводилось вживую слушать и экстравагантного Вречо, и традиционный севдах в мусульманском доме, и ресторанного пошиба шансон. Моя любимая севдалинка далека от классики жанра: это баллада автора-исполнителя из Воеводины Джордже Балашевича. Естественно, в песне фигурирует и мост.

Для кого Дрина течет налево, Для кого направо. Но сильны ее глубины, Мир наш рассекают на две половины. Тайный брод, голубка, знаю, путь нам странный. Там и будет мост мой, где я встану, Твердый подо мной, Там, куда уносит конь мой вороной. Только счастья мне не будет, Если ты идешь другою стороной[27].

Поэт и османский царедворец Дервиш-паша Баезидович первым заявил, что над Неретвой воссияла радуга: при протяженности 27,34 метра и ширине всего 4,56 единственная каменная арка поднялась над водой на 19 метров, то есть мост получился едва ли не выше, чем длиннее. Необычные пропорции придавали колоссальному каменному строению элегантную легкость. Географ Мустафа Абдуллах не зря считал: этот мост удивит всех мастеров мира. Предание гласит, что, не будучи уверенным в точности инженерных расчетов, архитектор Хайреддин скрылся со стройплощадки, не дождавшись разбора лесов, боялся, что его творение не выдержит собственной тяжести. Но зодчий все спроектировал дальновидно; христиане к середине XVI века еще не изобрели бронированные боевые машины с пушечным вооружением, так что мост Хайреддина, так и не увидевшего свою лучшую работу во всей ее красе, еще четыре столетия собирал восторженные отзывы чужеземцев. Эвлия Челеби, посетивший Мостар в середине 1650-х годов, оставил в мемуаре восхищенную запись: «Скромный слуга Аллаха, я прошел шестнадцать стран, но нигде не видал такого моста. Он переброшен со скалы на скалу на высоте неба». Оказавшийся в Мостаре французский путешественник заметил, что местный мост во всех отношениях круче Риальто.

К 1664 году относятся первые свидетельства о прыжках с моста в Неретву, через 300 лет превратившихся в популярные международные соревнования. У оконечностей каменного коромысла поставили сторожевые башни — Тару на левом берегу и Халебию — на правом. Они служили казармами для сборщиков налогов (их, собственно, и называли мостари), а позже были переоборудованы под пороховой склад и тюрьму. Вот так новый мост, постепенно превращаясь в Старый, и служил за небольшие деньги людям, а во второй половине XX века еще и югославскому кинематографу: на его арке снимали драматичные сцены исторических картин, вроде экранизации романа «Дервиш и смерть». Но служил этот мост, замечу, для разного: из сербских источников мы узнаем, что османские мучители иногда выставляли над Неретвой отсеченные головы христианских героев. Их потомки, выходит, ответили потомкам других угнетенных преимущественно за то, что те молились иным образом, — точными танковыми выстрелами. Помню надпись на дорожном указателе у въезда в город: «Мостар мертв!»

Мостар и Старый мост. Открытка. 1890–1900-е годы

Но теперь Мостар скорее жив, чем мертв. Центральные кварталы восстановлены, весь обновленный город — своего рода проект Европейского союза и разных меценатов, среди которых много арабов, во все это вложены тонны денег и труда. Мусульманские районы, как могут, держатся за свою старину: исламские памятники снабжены табличками «аутентичная Босния». В концепцию аутентичности входят понимание ислама как ежедневной традиции и, я полагаю, сопротивление тому, что мешает эту традицию поддерживать. Ислам в Боснии и Герцеговине действительно воспринимается скорее как бытовой обряд, чем как строгая и тем более воинственная догма, если только политика не превращает религию в инструмент борьбы за власть. Как сказал мне в полушутку мостарский мулла: «Еще совсем недавно никто не понимал, шииты мы или сунниты, это не имело никакого значения». Национализм раскрасил вооруженные конфликты в цвета религиозной нетерпимости: мечети, минареты, монастыри, кресты на куполах и колокольнях становились первыми мишенями артиллеристов.

То тут, то там в Мостаре натыкаешься на законсервированные руины, скелеты домов зияют глазницами выбитых окон. Таких рушевин в городе несколько десятков или несколько сотен, кое-что выставлено на продажу. Вечерами в уличных кафе — типичная балканская туса, юные красавцы и красавицы, рожденные и выросшие среди развалин, других городских декораций не видевшие и не знающие, выходят на романтическую охоту. Еще пять или десять лет — и последние раны сражений зарастут, исчезнут их архитектурные следы. Останется только память о войне, своя для каждого народа, и останутся скорбные мемориальные знаки: «В этом здании 20 сентября 1993 года погиб майор Халил ‘Хусо’ Джемич, кавалер награды ‘Золотая лилия’».

В июне 1994 года, едва конфликт хорватов и мусульман затих, останки Старого моста осмотрели специалисты ООН. Весной 1995-го я перебирался с одного берега Неретвы на другой по шаткой подвесной переправе. Река глубока, костей убитого моста над гладью воды не было видно. У развалин Тары меня окликнул с достоинством державшийся пожилой господин в поношенном пиджаке и сером берете, предложил за пять дойчемарок осмотреть «дом настоящей мостарской семьи». Уцелевшее при обстрелах двухэтажное здание с тенистым двором и мраморным фонтаном и впрямь напоминало музей: жилые помещения, в коврах и с низкими скамьями, по исламскому обычаю, делились на женскую и мужскую половины. Молчаливая хозяйка в цветастом головном платке принесла поднос с чаем и сухим печеньем. Подозреваю, это все или почти все, что было съестного в доме: жители Мостара, не считая тех, кто зарабатывал грабежами или контрабандой, кормились гуманитарной помощью и денежными переводами от родственников из-за границы. На подоконнике стояли фотографии двух темноволосых парней в рамках с траурными лентами…

Восстановление Старого моста началось в 2001 году и обошлось международному сообществу в 15,5 миллиона долларов. Обломки обрушившихся конструкций подняли со дна реки венгерские военные водолазы. Все тот же светлый камень «тенелия» 26 мастеров турецкой строительной компании вырубали все в том же карьере и под заунывное пение обрабатывали по тем же османским технологиям, что и 500 лет назад. Летом 2004 года мост-радугу торжественно открыли и сразу провели соревнования по прыжкам в Неретву — как знак того, что в Мостар возвращаются мир и согласие. Самый известный прыгун, почтенного уже возраста Эмир Балич (до войны он выступал в соревнованиях 20 раз — побеждал 13, все остальные разы попадал в призеры), участвовать в параде-алле отказался. В книге мемуаров Балич написал: «Я прыгал с этого моста более тысячи раз. Более тысячи раз я обнимал Неретву, более тысячи раз она принимала меня в свои холодные воды. Кем только не довелось мне быть в жизни — и кинооператором, и каскадером, и парашютистом, и боксером, и заключенным, и даже членом Олимпийского комитета. Но прежде всего я был прыгуном с моста. В тот день, когда мост был разрушен, случилась моя первая смерть. Поэтому из уважения к Старому мосту, которого больше нет, я ни разу не прыгну с нового».

Но Балич в Мостаре один такой гордый, популярность спорта и бизнеса возрастает. За прыжками (теперь это называется по-модному cliff diving) удобно наблюдать из позиционированных по обеим берегам реки бесчисленных кафе и со смотровых площадок, предаваясь размышлениям о том, что же ты все-таки видишь перед собой: Старый мост или памятник Старому мосту. Я следил за аттракционом с уровня воды, из-под каменной арки, с пристани для рафтинга. На парапет взобрался и принял позу ласточки худощавый прыгун в пронзительно-красных плавках, готовый сигануть в холодную воду за скромную сумму в 30 евро. Туристов в этот день было немного, спортсмен медлил, так что прыжка я не дождался. Скажу откровенно: с такой высотищи я не отважился бы соскочить и за куда более внушительную сумму.

Тот Олимпийский комитет, в котором состоял чемпион по прыжкам в речную воду с моста Эмир Балич, занимался организацией всемирных соревнований по зимним видам спорта в Сараеве. Этот спортивный праздник (февраль 1984 года) оказался еще и крупнейшей в истории южнославянского государства идеологической кампанией, в центр которой была поставлена самая многонациональная республика федерации, Босния и Герцеговина. Сараевская Олимпиада прошла по всем официальным показателям успешно, и политика «братства и единства», с помощью которой балканские коммунисты пытались тонко выстроить баланс национальных отношений, судя по партийным замерам общественной температуры, оправдывала себя. Или так только казалось? За полгода до Игр в Сараеве приговорили к долгим тюремным срокам группу религиозных активистов, обвиненных в преступных намерениях превратить марксистскую федерацию в мусульманскую. Среди осужденных был и автор «Исламской декларации» Алия Изетбегович, в 1992 году, при новых политических обстоятельствах, избранный первым президентом независимой Боснии и Герцеговины.

Однако любители спорта из разных стран югославскими тонкостями не интересовались. Паспорта СФРЮ за ее границами пользовались уважением, маршал Тито, лидер влиятельного Движения неприсоединения, проводил независимый курс в международных отношениях, а у себя дома, как объявлялось, строил «самоуправляемый социализм» не по чужим, а по собственным рецептам. В сравнении с СССР и его сателлитами Югославия выглядела примерным либералом: власти этой страны допускали политические дискуссии, позволяли интеллектуалам осторожно критиковать систему, даже разрешали публиковать в бульварных газетах эротические фотографии. Вот выдержка из одного партийного текста: «Совсем не случайно Олимпиада проводится в титовской неприсоединившейся социалистической самоуправляемой Югославии — в стране открытых границ, которая последовательно борется за равноправие всех людей».

Отвечая на вопросы переписей населения, почти 10 % граждан в ту пору в графе «национальность» указывали «югослав». Так выглядел балканский аналог сталинской попытки вывести в общественной пробирке «принципиально новую межнациональную общность». В Сербии, Боснии и Герцеговине, Черногории в добавление к традиционно «югославским» именам Бранислав и Слободан приобрело популярность имя Югослав. Если попросить каких-нибудь ветеранов коммунистической партии (да и не только их) перечислить достижения могучего вождя, они и сейчас загибают пальцы одинаково: Тито выиграл войну у немцев и итальянцев, не побоялся разругаться со Сталиным, справедливо решил национальный вопрос. При этом Югославия, крестьянская в первой половине минувшего столетия страна, быстро поднялась из руин, понастроила не только танково-тракторные заводы, но и магазины, в которых продавались приличные мебельные гарнитуры, модные мужские пиджаки и изящные женские туфельки. А Босния и Герцеговина в этом государстве была одним из центров развития новой промышленности.

Нет оснований сомневаться в том, что идея южнославянского единства пустила в боснийскую землю глубокие корни, ведь югославская гражданская идентичность существовала в реальности. Семейная история миллионов жителей федерации складывалась так, что практическое воплощение партийной наднациональной концепции, преобразованной из романтических идей интеллектуалов, разночинцев и террористов XIX столетия, несколько десятилетий выдерживало испытания — и причиной тому становились не только общественные, но и сложные личные обстоятельства. Мой друг лингвист Младен уже четверть века живет в Словении, куда вместе с родителями перебрался из Сараева военной поры. Прадед Младена по отцовской линии (словак из Трнавы, капитан военной медицины императорских и королевских вооруженных сил) в 1878 году прибыл в Боснийский пашалык Османской империи в составе XIII хорватско-славонского корпуса генерала Филипповича[28]. Там капитан женился на сербской девушке родом с севера Боснии, из-под города Брчко. У предков Младена по материнской линии хорватская и еврейская кровь; в семье одного его деда, выходца из Российской империи, говорили по-русски. Родной язык Младена, родившегося в Сараеве через столетие после оккупации этого города армией, в которой служил его словацкий прадедушка, — тот, что прежде назывался сербскохорватским; начальное образование мой приятель получил в Боснии, а школу и университет оканчивал в Любляне. Вот скажите, кто Младен по национальности и самосознанию?

Логотип Олимпийских игр в Сараеве‐1984

Во второй половине XX века Босния и Герцеговина служила главным полигоном эксперимента по идеологической переплавке народов, обычаев, языков, религий в новую человеческую субстанцию, и Олимпийские игры потребовались Союзу коммунистов Югославии для того, чтобы сомневающихся в прочности этого каленого металла, по крайней мере внутри страны, оставалось как можно меньше. Коммунисты не боялись трудностей и вызовов западного влияния: в дни сараевской Олимпиады в продаже появилась даже кока-кола в жестяных банках. Мой знакомый Александр (его отец — черногорец, мать — боснийская хорватка) в 1984 году был учеником третьего класса. Пустая банка из-под первой кока-колы, рассказывает Саша, хранилась в его мальчишеском хозяйстве целое десятилетие. Когда началась война, квартиру Сашиной семьи в пригороде Сараева разграбили сербские военные. Юноша записался добровольцем в правительственную армию Боснии и Герцеговины и почти три года провел на боевых позициях.

Йозеф (Йосип) Филиппович фон Филиппсберг. Фото. Ок. 1880 года

Торжество югославского интернационализма внесли в олимпийскую программу в качестве одной из главных дисциплин, это было важнее победы на лыжных и конькобежных дистанциях. Спортивные объекты возводили всей страной, на стройках трудились рабочие из разных краев федерации. Документальный фильм об Олимпиаде снимали силами восьми киностудий — из шести республик и двух автономных областей. Олимпийский флаг на церемонии торжественного открытия Игр несли восемь спортсменов — из шести республик и двух автономных областей, включая футболиста-албанца из Косова и лыжника из Македонии. В эстафете олимпийского огня (5289 километров) приняли участие тысячи спортсменов, студентов, ударников производства — из шести республик и двух автономных областей. Олимпийский талисман, волчонка Вучко, придумал художник-словенец, клятву от имени судей принес черногорец, Игры провозгласил открытыми хорват, оргкомитет соревнований возглавлял боснийский мусульманин. Коммунисты всё просчитали и выверили, но ничего не помогло: федерации из шести братских республик и двух автономных областей нет на карте.

Дева Мария из Герцеговины. Фото Мариуша Мусяла

БАЛКАНСКИЕ ИСТОРИИ

КАК ШКОЛЬНИКИ ПОВСТРЕЧАЛИ ДЕВУ МАРИЮ

Вечером 24 июня 1981 года шестеро хорватских школьников (в возрасте от 10 до 16 лет) рассказали, что на склоне каменистого холма Црница они только что повстречали Богоматерь с младенцем Иисусом на руках. Новость облетела христианский мир, местечко Меджугорье в Западной Герцеговине, рядом с которым произошла эта удивительная встреча, превратилось во всемирный адрес религиозного паломничества — сюда ежегодно приезжают около миллиона туристов. Школьники описали Божию Матерь как голубоглазую 20-летнюю женщину ростом около 165 сантиметров в серо-синих просторных одеяниях. Ни одному из верующих, которые с той поры поднимаются на холм (многие босиком, некоторые с деревянными или металлическими крестами в руках, есть и такие, кто ползет на коленях), не удалось увидеть Богоматерь, но своим уже давно повзрослевшим избранникам, если верить их свидетельствам, Дева Мария по-прежнему является более или менее регулярно. Двое, мои ровесники Вицка Иванкович и Иван Драгичевич, утверждают, что общаются с Мадонной в ежедневном режиме, получая от нее послания к миру или молитвенные поручения. Некоторым паломникам удается увидать на холме паранормальные явления: то воздвигнутый на вершине крест сияет словно электрический, то облака или солнечные лучи образуют в небе многозначительные рисунки. Власти Югославии расценили случившееся как клерикальную провокацию: информацию о святом явлении замалчивали, верующих преследовали, а активные проповедники чуда (например, монах-францисканец Йозо Зовко) попадали за решетку. После распада южнославянской федерации «меджугорские явления» стали рассматриваться как элемент страданий хорватского народа в антикоммунистической борьбе и символ его преданности истинной вере. В 1994 году режиссер Яков Седлар снял патриотический фильм «Богоматерь», верно, как полагали в Загребе, расставив мистические и политические акценты. В связи с расцветом религиозного туризма в далеком от столиц Меджугорье образовалась разветвленная коммерческая инфраструктура. Небесные послания распространяются на многих языках мира, каждый может их и прослушать, позвонив по специальному номеру телефона, и посмотреть об этом сюжет на YouTube. Ватикан отнесся к явлению Богоматери хорватам с настороженностью. Учрежденная папским решением в 2010 году специальная комиссия в течение семи лет всесторонне изучала меджугорские истории и в итоге признала, что божественную природу имели только первые семь сошествий Девы Марии на холм Црница (с 24 июня по 3 июля 1981 года). Отвергнув версию о возможном вмешательстве дьявола в ситуацию, комиссия рекомендовала признать Меджугорье официальным объектом католического паломничества. Уточнение внес и папа Франциск, выразивший сомнение в том, что Дева Мария является кому-то на протяжении нескольких десятилетий столь регулярно: «Богоматерь не заведующая почтовым отделением, чтобы отправлять сообщения каждый день». Я тоже поднялся на холм Црница, под самый его небесный крест. Присутствия неземных сил не ощутил, но место это, что называется, намоленное. Не устающий ждать чуда имеет бо́льшие шансы добиться исполнения мечты, чем тот, кто вечно во всем сомневается. Если же доверять глазам и чувствам истово верующих, то выясняется: Божия Матерь посещает наш грешный мир довольно часто. За два месяца до Меджугорья, например, ее заметили в Никарагуа, а пять месяцев спустя видели в Руанде.

Организация всемирных соревнований — классический пример того, как во имя торжества идеи бедную южную страну ее руководство заставило на глазах всего мира справлять хлебосольный зимний праздник. Югославская экономика скрипела, финансовую систему лихорадило, курс динара падал, а безработица, наоборот, росла, превысив к началу 1980-х годов показатель 14 % работоспособного населения. СФРЮ влезла в крупные международные долги, погашая старые обязательства за счет новых заимствований: в 1983 году каждый гражданин страны в пересчете был должен загранице 850 долларов. На беду разразился всемирный топливный кризис, и в Югославии, как и в некоторых других странах, владельцы частного автотранспорта имели право пользоваться своими машинами через день, в зависимости от номера регистрации, по четным или нечетным. Ощущалась нехватка кое-каких товаров первой необходимости, скажем растительного масла и кофе. В Белграде объявили «курс экономии и стабилизации», и амбициозный олимпийский проект парадоксальным образом стал составной частью стратегии скаредности по отношению ко всему, что в ЦК не считали «важнейшей государственной задачей». Едкий словенский комментатор заметил, что для проведения столь крупных соревнований в Сараеве не было ничего, кроме снега. Впрочем, зима‐84 выдалась бесснежной, и запорошило — к восторгу и облегчению организаторов мероприятия — только накануне открытия Олимпиады.

Партия и правительство заботились о том, чтобы народный энтузиазм был массовым, а участие в спортивно-идеологическом проекте поголовным. В 1980 году появился «Общественный договор об обеспечении средств на проведение и финансирование Олимпиады из личных доходов граждан». Жители Боснии обязывались отчислять на общее дело 0,2 % своих доходов; для Сараева и окрестностей индекс побора увеличили в 1,5 раза. Социалистический союз трудового народа, важный механизм социального и хозяйственного самоуправления, занялся организацией ежегодных кампаний по сбору якобы добровольных пожертвований. Максимальный разовый взнос составлял 5 тысяч динаров (по курсу 1982 года около 100 долларов). Такие суммы внесли, к примеру, все до единого депутаты сараевского городского совета. Пять из 12 тысяч рабочих металлургического комбината из города Зеница за активное участие в акции были награждены «золотыми», «серябряными» и «бронзовыми» дипломами. Государство демонстрировало понимание проблем малоимущих: пенсионерам, к примеру, разрешалось выплачивать олимпийские пожертвования в рассрочку. Миллионными тиражами в стране распространяли билеты олимпийской лотереи. Все эти мероприятия позволили покрыть почти 10 % расходов на проведение соревнований, которые вообще-то, если верить официальной статистике, вышли экономически прибыльным мероприятием.

Эмоциональное восприятие Олимпиады в памяти многих жителей Сараева, для многих боснийцев, да и многих бывших югославов вообще до сих пор остается праздничным. Недим, потомок вишеградского градоначальника, с улыбкой рассказывает, как его школьником отправили на стадион Кошево чистить снег, это было здорово! «Время Олимпиады — две самые лучшие недели в истории города, — вспоминает журналист Сабина Чабаравдич. — Сараево стало тогда центром вселенной». Под словами Недима и Сабины подпишутся тысячи и тысячи тех, кому теперь за сорок, и скажут они примерно такие же слова. Особенно пережившие сербскую блокаду, а она ведь продолжалась почти столько же, сколько длилась война, которую в России называют Великой Отечественной, 1410 дней и ночей. Это было ужасное время смерти, время без сантиментов. «Война в моем городе разъяла жизнь на части и уничтожила всякий ее ритм», — сказал мне еще один беженец из Сараева, писатель Миленко Ергович. Теперь многим кажется: война в Сараеве разразилась, стоило только погаснуть олимпийскому факелу.

Как и вся жизнь при социализме, подготовка к Олимпиаде опиралась на пропагандистскую накачку, взывавшую к патриотизму, сознательности и энтузиазму, на использование бесплатного труда заключенных, военнослужащих, работников бюджетной сферы, молодежи, на «социальную ответственность» бизнеса, деятели которого, руководители самоуправляемых предприятий, волей-неволей подписывали так называемые спонсорские договоры. Из старого номера газеты Oslobođenje я узнал о благородном поступке бывшего сантехника сараевской чулочной фабрики пенсионера Хамдо Телалагича, который «подарил городу месяц бесплатного труда на водопроводных трассах». Около 100 тысяч солдат командировали под Сараево сгребать снег с окрестных гор. Газета Народнa армија не таила восторга: «Сараево сегодня — гостеприимство и сердечность. Мы бы обняли весь мир, чтобы мир жил в наших объятиях, без несчастий и невзгод! Уж такие мы; мы, югославы!»

Всего через десять лет — когда одни югославы принялись воевать против других — на территории олимпийского комплекса Кошево, на тренировочном стадионе Мезарие, разместилось мусульманское кладбище, поскольку больше негде было хоронить убитых и умерших. Каждый день сербские артиллеристы выпускали по городу четыре сотни снарядов; мирные жители гибли почти каждый день. В подвалах разбомбленного спортивного дворца Zetra, на льду которого советская ледовая дружина в феврале 1984-го одержала свою очередную блестящую победу, оборудовали склад медикаментов и морг, а из уцелевших деревянных элементов отделки и зрительских кресел сколачивали гробы. Здесь к месту цитата из текста боснийского хорватского литератора Велибора Чолича «Пособие для изгнанника»: «Книги были написаны после Хиросимы, после Освенцима и Маутхаузена. Можно ли писать после Сараева? Все уже давным-давно знают, что поэт находится среди людей для того, чтобы говорить о любви, о политике и одиночестве, о пролитой крови, о страхе, о смерти, о море и ветрах. Для того чтобы писать книги после войны, надо верить в литературу». Об осаде Сараева написано немало.

Рефлексия на темы распада Югославии и сопровождавшей этот распад войны и через 20 с лишним лет после ее окончания составляет главное содержание культурных процессов в Боснии и Герцеговине. Почему так, спросил я литератора Ахмеда Бурича, только что подписавшего мне экземпляр своего очередного романа с пятиконечной звездой на обложке. «Такая звезда — клеймо, которое стоит на каждом, кто родился в югославскую эпоху», — ответил он.

В начале 2000-х группа энтузиастов загорелась идеей организовать в Сараеве новую Олимпиаду: чтобы напомнить о былых достижениях, получить иностранные инвестиции и заодно очистить город от образа вечного страдальца и репутации европейской «черной дыры». В ту пору я встречался с участниками нового оргкомитета и ветеранами олимпийского движения 1984 года. Помню один разговор о состоянии спортивных объектов. «Горнолыжные соревнования можно снова проводить на горе Белашница, — пояснили мне. — Нужно только разминировать склон, по которому проложена трасса». На другой горе над Сараевом, Требевич, размещался санно-бобслейный желоб; во время войны его превратили в артиллерийскую позицию, укрепляя орудия прямо в железобетонных перекрытиях.

Добиться права провести еще одни Олимпийские игры Сараеву не удалось, мир отчаянному призыву Боснии не внял. На восстановленном стадионе в Кошеве снова играют в футбол. Дворец Zetra тоже подняли из руин, под его новой крышей попеременно то соревнуются, то концертируют. А кладбище шахидов, скорбный городок мертвых, останется рядом с городком молодости и спорта навсегда.

Босния и Герцеговина — самое западное и самое северное государство Европы с мусульманским большинством населения. Так получилось в том числе и потому, что дальше Боснии, по направлению к Ла-Маншу, Османская империя не закрепилась[29]. А самая северо-западная боснийская точка, острие наконечника султанского копья, «ворота Боснии» — городок Велика-Кладуша, до османского завоевания входивший во владения хорватского феодального рода Бабоничей-Благайских. Сюда, в широкую полосу христианско-исламского пограничья, южнославянский эпос в середине XVII столетия поселил народных героев Муйо (Мустафу), Халила и Омера из семьи Хрньица. Три брата ураганили в Боснийской Краине[30], защищая идеалы вольности в их самом широком смысле, и никому, кроме Аллаха, не желая подчиняться, — то патрулировали, по заданиям вассалов султана, границу, то реквизировали крестьянскую собственность, то сшибались с христианскими партизанами, то наказывали саблей и огнем жадных землевладельцев. У Мустафы при этом имелся крылатый конь. Такая геройская жизнь всегда бывает короткой, вот и братья один за другим сложили свои буйные головы: первый, как в песне поется, из-за козней предателя, второй — защищая красавицу-сестру Айкуну, третий — в схватке незнамо с кем. Братья Хрньица оставили по себе также материальную память: их фамилией в окрестностях Кладуши названы и турецкий колодец с водой ключевой, и турецкая башня серокаменная.

Свободолюбивый миф имеет под собой некоторые реальные основания, один из братьев, уверяют историки, все же существовал в действительности. Боснийская Краина — территория этнической и религиозной чересполосицы, воплощение многонародных Балкан со всеми их вековыми традициями консервативной общинности, гордого упрямства и тяги к недостижимой справедливости. Об этих качествах интересно импровизировал в своей увидевший свет в 1901 году книге странствий русский этнограф Алексей Харузин: «Национальная стойкость до того характерна для Босны-Герцеговины в течение всей ее жизни, что ее нельзя не отметить. Стойкость эта, конечно, не исключала известной эволюции: страна изменялась, приобретала в известном смысле новую физиономию, но, усвоив себе раз, хотя и с трудом, что-либо, страна на этом стояла, готовая жертвовать даже жизнью». В 1878 году местные сербы и мусульмане (сообща) дольше всех с ружьями и вилами в руках сопротивлялись в Боснийской Краине австро-венгерскому вторжению. Задолго до окончания Второй мировой войны здесь возник свободный от оккупации партизанский край, Республика Бихач. В Бихаче созвали первую сессию Антифашистского вече народного освобождения Югославии, то есть в этих краях созданы предпосылки для образования «государства Тито»[31]. Но уже весной 1950 года местные крестьяне, измученные насильственной коллективизацией, подняли восстание против новой народной власти (единственное в послевоенной коммунистической Европе). Цазинский бунт коммунисты подавили, его зачинщиков расстреляли.

ДЕТИ БАЛКАН

ХУСЕЙН ГРАДАШЧЕВИЧ

дракон из Боснии

Этот видный военачальник и борец за автономию от султанской власти родился в 1802 году на севере Боснии, в городе Градачац, известном отборными сливами. Боснийский пашалык был издавна поделен на четыре десятка капетаний, полувоенных административных единиц с функциями охраны границы. Капетанией Градачац с середины XVIII века управляла знатная семья Градашчевич. Приняв полномочия капетана в 1821 году (после того как его старшего брата отравил политический соперник), Хусейн, получивший хорошее для своего времени образование, проявил качества неплохого администратора. Он деятельно занялся гражданскими проектами: в Градачаце были построены красивая мечеть Хусейния, высокая часовая башня, завершено возведение крепости. Капетан Хусейн отличался религиозной толерантностью, дозволял открытие католических школ и православных храмов. Развернутые во второй половине 1820-х годов султаном Махмудом II модернизационные реформы, угрожавшие привилегиям местной военной аристократии, вызвали в Боснии сильное раздражение. С большим недовольством были встречены роспуск корпуса янычаров и поражение империи в очередной войне с Россией, за которым последовало подтверждение автономии Сербского княжества. Выразителем этих фрустраций и лидером так называемого Великого боснийского восстания (1831–1833) стал авторитетный капетан Градашчевич. Сияние османского полумесяца тускнело: войско Градашчевича, примерно на треть состоявшее из христиан, весной и летом 1831 года одержало несколько побед над полками султанских наместников Намика-паши и Решида Мехмеда-паши. Восставшие выдвинули требования о внутреннем самоуправлении области в обмен на регулярную выплату дани султану, капетана Хусейна объявили визирем Боснии и учредили в городе Травник диван — правительственный совет. Войска мятежников были разбиты только через год. Причиной поражения историки считают то обстоятельство, что восстание из тактических соображений не поддержали герцеговские капетании, выступившие на стороне султана. Градашчевич бежал в австрийские владения, где несколько месяцев, пребывая в статусе почетного пленника, выговаривал себе выгодные условия капитуляции. В конце 1832 года он получил фирман о помиловании и по приказу султана вместе с семьей обосновался в столице империи. Через два года Хусейн скончался: по одной версии, от холеры, по другой — был отравлен. Хусейн-капетан Градашчевич, Zmaj od Bosne, числится среди главных героев и мучеников боснийского фольклора.

Семейная пара евреев-сефардов из Сараева в традиционных костюмах. Фото. 1900 год. Исторический музей, Сараево

Путешествие по северо-западу Боснии и Герцеговины — вообще-то небольшой страны площадью едва с Воронежскую область — прекрасно демонстрирует, что такое балканская провинция. В паре десятков километров от больших городов ты оказываешься в живописном полузаброшенном краю, как сказали бы англичане, in the middle of nowhere, «в центре пустоты». Эта пустота, кажется мнительному иностранцу, населена обрядами и легендами. В густой боснийской пустоте прекрасная Айкуна наполняет пузатый кувшин-ибрик водой из чудесного колодца, а крылатый вороной конь уносит сказочного героя Муйо Хрньицу высоко в небеса.

Велика-Кладуша не слишком велика: полдюжины аккуратных мечетей, шопинг-молл, один-другой супермаркет сети Bingo, пищеточки с говорящими названиями Hurma, Napoleon, Mustang; на холме над ручьем Грабарска — бывший старый замок, а теперь новодельный отель Stari Grad, который я помню брошенным и разграбленным, со вздувшимися трескучими полами. Грабарска неторопливо журчит себе на север, по направлению к цивилизации, впадая в тихую речку Кладушницу, а Кладушница впадает в речку пошире, Глину, а Глина впадает в Купу, а Купа впадает в Саву, а Сава где-то совсем далеко впадает в Дунай, а уж Дунай на самом краю балканской географии впадает в Черное море, чтобы в нем без следа раствориться. Через все эти реки люди перебрасывали мосты, чтобы, как подметил Иво Андрич, соединились разные берега.

Партизаны в Бихаче у храма Святого Антония Падуанского. Фото. 1942 год

В неполноводную Грабарску вообще ничего не впадает, однако город с населением в 7 тысяч человек, который этот ручей обнимает с юга и востока, на своем веку успел даже побыть государственной столицей. В 1993 году, посередине войны, удачливый бизнесмен, директор передового сельскохозяйственного комбината Agrokomerc Фикрет Абдич провозгласил в Кладуше Республику Западная Босния. Шесть пехотных бригад автономистов — в ситуативном союзе с Хорватией и боснийскими сербами — воевали против сараевского правительства. Это единственный эпизод в череде югославских конфликтов, когда одни мусульмане сражались против других, причем ни толкование веры, ни толкование прошлого их не разделяло — их развела политичесая лояльность. Отбыв после войны свой тюремный срок, Абдич, новый Zmaj od Bosne, вернулся в политику и занял пост мэра Велика-Кладуши. Кое-кто из бойцов его армии отсидел свое, другие уехали в эмиграцию, а те, кто остался, приравнены в правах к другим ветеранам сопротивления.

Ручей Грабарска хрустально-чист и совсем неширок. Его легко засунуть в бетонную трубу, через его русло можно запросто построить эстакаду, через него совсем несложно перекинуть мост. Но Велика-Кладуша все равно не убереглась от войны.

5

Србиja

Славянское зеркало

Жизнь моя! Ты недосказанная правда или фильм из прошлого столетья, недосмотренный, но с предсказуемым сюжетом. Разница меж небылью и былью, меж тем, чего на свете нет и что незримо, — во мне, внутри, все тоньше эта грань[32]. Томислав Маринкович, «Что в итоге я упустил» (2003)

На протяжении всего XIX века сербы являли соседним народам пример упорной и последовательной, кровавой и изматывающей битвы за восстановление своей государственности. Сербия, скажу метафорически, предстала словно бы чудесным зеркалом, в которое всем южным славянам следовало глядеться, чтобы распознать и свое счастливое будущее. Опыт двух ожесточенных восстаний (1804–1813 и 1815 годов) против османской деспотии; политическая, дипломатическая и долгими эпизодами вооруженная борьба за превращение отдаленного от столицы султанов пашалыка в самоуправляемое княжество, итогом которой в 1867 году стало изгнание из Белграда чужеземного гарнизона; наконец, завоевание еще через десятилетие полной независимости и превращение княжества в королевство — все это сделало сербские земли естественным претендентом на роль центра южнославянского объединения.

В Белграде, в 1841 году после паузы в 400 лет возвратившем себе столичный статус, формулу интеграции чаще всего представляли механическим процессом сложения населенных сербами территорий (или тех территорий, которые сербы считали «исторически своими») и, по возможности, присоединения к тому, что получится, окрестных, причем не только южнославянских, земель. К такой формуле в конечном счете сводились сербские национальные программы позапрошлого века — от «Плана» (Начертаније) Илии Гарашанина до геополитических построений Николы Пашича. Как раз Пашичу приписывают яркую фразу: «Сербы — маленький народ, но более великого от Константинополя до Вены нет». Сербская повестка периодически входила во взаимодействие с другими концепциями южнославянского федерализма, братства и единства, но не была им тождественна и далеко не всегда и не во всем с ними совпадала.

Когда дело дошло до воплощения по-разному понимавшейся в разных краях Балкан перспективы объединения в политическую действительность, выяснилось, что Сербия обладает перед соседями решающими преимуществами. Эти преимущества были множественными, в одном абзаце всё и не перечислить: выстраданный ценою гибели сотен тысяч статус победителя в Первой мировой войне; «домашняя» монархическая династия; обученный управленческий аппарат; закаленная в сражениях армия, готовая, когда ей прикажут, выдвинуться на новые границы; какой-никакой опыт парламентаризма; полноформатная образовательная система. К этому добавлялись, что немаловажно, устоявшийся набор идеологических институтов и символов — и собственная научная школа с выверенными интерпретациями прошлого и настоящего, и исторический музей с правильно развешенными по выставочным залам художественными полотнами, и патриотическая литература с обширной библиотекой, и театр с драматическим и оперным репертуарами освободительной борьбы, и упорядоченная в издательских и иных проектах национальная мифология.

Взятие Белграда Евгением Савойским в 1717 году. Гравюра. Национальная библиотека Австрии, Вена