Помоги проекту - поделись книгой:
Джон Кларк Ридпатс. «Качаки». Начало XX века. Библиотека Калифорнийского университета
Азем и Шоте Галица. Фото. Ок. 1920 года
В годы Второй мировой войны национальные албанские идеи ожили в Косове снова, однако те, кто их формулировал, в большинстве своем оказались вместе с фашистами и нацистами. Идеологи коллаборационистского движения объявили албанцев арийцами иллирийского происхождения. Еще несколько лет после общего поражения вооруженные группы националистов оказывали в Дренице сопротивление власти Тито — это притом, что и в его партизанскую армию входили девять косово-метохийских[18] бригад, в которых сражались и албанцы тоже. А ведь еще в начале 1940-х годов коммунистические идеи в аграрном Косове не пользовались никакой популярностью: в партийных ячейках состояли всего 239 человек, только 25 из которых были албанцами. Считалось, что боролись они не за независимость, а против фашизма. Интересно, что косовские албанцы, с детства привыкшие к легкому обращению с оружием, на всех фронтах Второй мировой воевали в целом неохотно. Сформированная нацистами добровольческая 21-я горнострелковая дивизия СС «Скандербег» (6 тысяч штыков), например, отличалась высоким числом дезертиров и низкой боеготовностью, так что ни один ее боец не был награжден Железным крестом. Но еврейским погромом в Приштине, казнями мирных жителей и изгнанием множества сербских и черногорских семей эсэсовцы-албанцы свою совесть запятнали. Не нужно, впрочем, забывать и о том, что счет невинных жертв титовской армии и коммунистического режима в 1940–1950-е годы также шел на тысячи.
В пропагандистской брошюре, которую я купил в мемориальном музее в Преказе, утверждается, что албанская герилья не прекращала борьбу против сербской власти «фактически ни на один день оккупации», но это не очень похоже на правду. Косово во второй половине минувшего столетия знало периоды и быстрого экономического, социального и культурного развития, и пусть относительного межэтнического согласия, хотя в Югославии и Сербии эта область играла подчиненную роль, оставаясь в многонациональной государственной семье бедной родственницей, лишенной некоторых прав. Многие историки уверены в том, что с волнений молодежи в Приштине в 1981 году, вызванных внешне неполитическими причинами (качество питания в студенческой столовой), но развернувшихся в многотысячные демонстрации под лозунгом «Косово — республика!», и начался долгий и мучительный процесс распада Югославии. Косовская «второсортность», если верить моим знакомым, ощущалась всегда и всегда переживалась болезненно, не только на общественном или политическом, но и на повседневном, бытовом уровне. Моя приятельница Арбана выросла в Косовске-Митровице. «Лет с пяти меня отдали в балетную студию, — вспоминает она. — Так вот на всех отчетных концертах сербских девочек ставили в первый ряд выступавших, а албанских — во второй». Глухое недовольство неизменно тлело на этой земле.
Приходится признать: в XX веке в целом разногласия между сербами и албанцами оказались слишком резкими, потому эти два народа и не смогли ужиться в одном государстве. Очевидно и другое: оба общества, сербское и албанское, традиционалистские и в этом отношении похожие друг на друга, стали заложниками недоговороспособности и националистических убеждений своих политических элит. Показательна судьба Ибрагима Руговы, писателя и интеллектуала с парижским образованием, в 1990-е годы возглавившего институты параллельной албанской государственности в Косове[19]. Ругова выступал за ненасильственное сопротивление Югославии и часто не отказывался от контактов с Белградом, предпочитая переговоры перестрелкам. Это не нравилось многим: албанские партизаны считали Ругову недостаточно решительным, обзывали плохим патриотом, обвиняли в национал-предательстве, а в последнее десятилетие взяли-таки верх над его сторонниками и последователями в политической внутриалбанской борьбе. Памятник первому президенту Косова — в его бронзовой фигуре можно разглядеть черты Махатмы Ганди и Андрея Сахарова — установлен в самом центре Приштины, на бульваре Матери Терезы. Теперь этот политик — удобная сакральная фигура, мертвый пример непротивления злу насилием, на который можно ссылаться как на аргумент в дискуссиях об избыточной воинственности албанцев. И Ругова — кавалер золотого ордена Героя Косова.
В разговорах с сербами о потерянном Косове почти всегда сквозят горечь и растерянность. Есть у меня подозрение, что белградский политический класс не готов отказаться от выглядящей сейчас со стороны утопией надежды на возвращение области. Как знать, может, сербы просто затаились в ожидании новых обстоятельств? Они ведь веками жили на этой земле, они уже не раз приходили сюда в том числе с намерениями завоевать, освоить, колонизировать, заселить, прогнать других. Затем, и тоже уже не раз, сами бывали изгнаны, но всегда сохраняли при этом пусть иллюзорную веру в свое косовское право. В конце концов, что такое два десятилетия международного протектората в Косове, что такое на 60 % признанная международным сообществом независимость по сравнению с почти пятью веками османского ига? В дружеских сербских компаниях я не раз слышал такой вот последний тост, аналог русской «стременной»: «Увидимся через год в Косове, если Бог даст!»
Всевышний пока не дает, но, вот представим себе, многие сербы думают так: пусть даже не при жизни сегодняшних поколений, пускай не завтра, но когда-нибудь все же настанет этот светлый день. И танк с сербским гербом на башне притормозит в древнем Призрене возле горящей огромным костром мечети Гази Мехмета-паши. И заглушит механик-водитель фырчащий двигатель, и вылезет из люка боевой машины симпатичный молодой капитан по имени Джордже или Йован. И прекрасная скромница в пышном народном наряде, в волосах которой заиграет в лучах солнца алый весенний цветок, поднесет герою кувшин со студеной водой из Быстрицы. И стянет капитан с головы пропотевший шлем, отведает ледяной водицы, от которой ломит зубы, улыбнется девушке ласково и скажет от всей души всем албанцам на свете:
Таким, например, мог бы выглядеть будущий косовский миф со счастливой для идей сербства развязкой. А классический косовский миф, сформированный средневековым народным эпосом и его более поздним прочтением, лежит, как принято считать, в самой основе сербской национальной идентичности. Одну из многочисленных интерпретаций предложил в 1919 году мастер исторической живописи Урош Предич, автор картины «Косовская девушка»: красавица в праздничном одеянии, в богато вышитом венке помогает раненному на поле брани витязю утолить жажду. Эта милосердная молодая женщина — аллегория страдающей Сербии. Тему художнику Предичу подсказала народная песня: от витязя Павле Орловича, умирающего на трупе поверженного им в битве на Косовом поле врага, девушка узнает о гибели своего суженого Милана Топлицы с братьями и оплакивает их кончину:
В географическом смысле Косово поле (от
Король Албании Зогу I Скандербег III. Фото. 1930-е годы. © Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-ggbain‐38924
В 1920-е годы в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев осели больше 40 тысяч эмигрантов из России. Белградское правительство сочувствовало борьбе белого движения, поэтому согласилось на организованное размещение в своей стране русских беженцев. Донские и кубанские казаки, солдаты деникинских Вооруженных сил Юга России, офицеры русской армии вместе с членами семей, монархически настроенная интеллигенция — эти люди не теряли надежды вернуться на родину, но вынуждены были искать счастья на чужбине. В 1922 году в Сербию прибыл из Константинополя барон Петр Врангель, глава Российского общевоинского союза — скелета бывшей и, как казалось тогда, прообраза будущей русской армии. Александр I Карагеоргиевич использовал тысячи хорошо обученных и готовых к бою военных беженцев в своих интересах; русские солдаты могли пригодиться на новом крайнем сербском юге. Король активно влиял на ситуацию в Албании, пытаясь привести к власти в этой стране зависимых от Белграда политиков, чтобы, в частности, обеспечить надежный контроль над Косовом. К началу 1920-х, сообщает Малкольм, относятся планы «русской колонизации Косова»: королевское правительство рассматривало возможность переселения к югу от реки Ибар 7 тысяч беженцев из России (преимущественно бывших солдат армии Врангеля). Летом 1921 года под патронатом Белграда была провозглашена буферная Республика Мирдита со столицей в Призрене; костяк ее вооруженных сил составили русские наемники. Однако из затеи ничего не вышло: марионеточное государство никто не признал, вскоре на международной конференции в Лондоне точно прочертили албанско-югославскую границу. На ее охрану заступили русские казачьи дозоры, одной из задач которых было не допустить инфильтрации в Косово качаков. Эмигранты несли службу до середины 1920-х годов. Новым ставленником Александра в Албании стал выходец из влиятельного феодального семейства Ахмед-бей Зоголли, в начале 1920-х — министр внутренних дел и обороны; его армия и положила конец Республике Мирдита. В 1924 году Зоголли вынужден был бежать из страны, которая вследствие буржуазно-демократической революции превращалась из княжества в республику, и укрылся в Белграде, где принялся собирать силы для похода на Тирану. В состав новой армии вошли югославские части и сотня русских наемников под командованием бывшего врангелевского генерала Ильи Миклашевского, которому Зоголли (сменивший фамилию на Зогу — по-албански «птица») присвоил звание майора, и полковника-черкеса Кучука Улагая, получившего погоны капитана I класса. Противников Зогу — а правительство Албании возглавил вернувшийся из американской эмиграции православный епископ Фан Ноли — поддерживал СССР. В Тиране работала советская миссия во главе с бывшим эсером и военным министром Временного правительства автономной Сибири, но теперь членом РПК(б) Аркадием Краковецким, стремившимся превратить Албанию в центр коммунизма на Балканах. Добиться этого не удалось: через две недели Зогу взял город, совершил переворот и стал президентом. В 1928 году он провозгласил монархию и взошел на престол под именем Зогу I Скандербег III. Русский отряд в албанской армии просуществовал до 1926 года, его бойцы после демобилизации получили право на военную пенсию, но не все этой возможностью воспользовались. Некоторые продолжили службу в Албании, а бывший кавалерист Лев Сукачёв даже командовал в Тиране королевской гвардией. В 1939 году, после оккупации Албании Италией, он перебрался в Рим, где по предложению Бенито Муссолини сформировал из албанцев полк для охраны короля Виктора Эммануила III, дослужившись до звания бригадного генерала. Как сложились судьбы других участников албанской авантюры? Илья Миклашевский возглавлял во Франции объединение ветеранов лейб-гвардии уланского полка, того самого, которым командовал при царе-батюшке. Аркадий Краковецкий поступил работать в ГПУ и был расстрелян в 1937 году по ложному обвинению в шпионаже. Зогу I в 1939 году обосновался в Париже, где существовал на средства жены Геральдине, писавшей детективные романы. Именем Зогу назван центральный бульвар Тираны.
Историки полагают, что в военном отношении битва завершилась вничью, некоторые современники событий даже объявили ее исходом победу славян (султан убит, захватчики ушли восвояси), но в Белграде и Крагуеваце это сражение считают безнадежным проигрышем. А ведь сербская независимость просуществовала после битвы на Косовом поле еще не один десяток лет: завоевание собственно косовских земель османы завершили только в 1455 году; столицу Сербского деспотата (это прямой преемник средневекового Сербского царства) Смедерево взяли в 1459-м; Босния покорилась в 1463-м, Герцеговина — в 1482-м, а последнее из еще сохранявших самостоятельность сербских княжеств, Горная Зета (на территории современной Черногории), — в 1499-м.
Ко времени Косовской битвы некоторые сербские князья уже являлись вассалами султана и сражались, если пользоваться патриотической лексикой, на стороне поработителей своего народа. Другие присягнули на верность врагу вскоре после боя, как, например, малолетний сын и наследник Лазаря Стефан, опекуны которого больше, чем османской, опасались венгерской угрозы. Междоусобные противоречия часто пугали сербских (как и любых других) феодалов куда сильнее, чем опасность подчинения иноверцам; не раз и не два они искали покровительства султана, только чтобы не поддаваться брату или свату. Более того, все большую популярность в научном сообществе набирает парадоксальный для ура-патриотов взгляд на события: нашествие османов на Балканы нужно рассматривать не только как историю завоевания, но и как историю их сотрудничества с европейскими властителями. Вспомним, какой жестокостью отличались общественные нравы Средневековья, и султанское правление было не более варварским и не менее просвещенным, чем правление других феодальных монархов.
«Гибель сербского царства в Косове». 1920-е годы. Открытка с картины Атанаса Бочарича
Некоторые исследователи считают, что плечом к плечу с сербами на Косовом поле сражались албанцы, выдвигалась и версия о том, что албанцем был воевода Милош Обилич (Милеш Кобили). В современной косовско-албанской историографии сражение вообще называют битвой на Дарданском поле. Получается, что миф о христианском подвиге мог бы развернуться совсем по-другому — в легенду о сербско-албанском братстве по оружию, но этого не случилось. В относительно просвещенные титовские времена Косовская битва тем не менее становилась полем культурного сотрудничества — на главной сербской театральной сцене в Белграде роль князя Лазаря исполнял албанский актер Энвер Петровци. Теперь о таких спектаклях мечтать не приходится, хотя Петровци наверняка играл князя не как первого серба, а как первого патриота Косова. По преданию, перед битвой Лазарь Хребелянович произнес пламенную речь с вариациями на тему «лучше погибнуть в бою, чем жить во стыде», призвал к объединению в борьбе с врагом и пригрозил тем, кто откажется защищать родину:
Эти строки отлиты в бронзе на стене памятника косовским героям, 25-метровой реплики средневековой башни, построенной по проекту архитектора Александра Дероко на возвышенности в нескольких километрах от места сражения. Мемориал получил название Газиместан (
В траве у памятника я действительно заметил несколько красных цветков, но в целом мемориал не производит торжественного впечатления. Нет, он не разорен и не то чтобы запущен, скорее подзаброшен, газон не подстрижен, гранитная плитка у подножия монумента пошла трещинами, электричество отключено, и мощные прожекторы уже не отправляют по ночам в космос сербские световые сигналы. Кормивший кошку пожилой полицейский-албанец придирчиво изучил мои документы и препятствий для посещения объекта не обнаружил. На смотровую площадку Газиместана я поднялся вместе со своим приштинским приятелем Сафетом, журналистом и историком-любителем, который рассказывал о Косовской битве в таких деталях, словно сам в ней участвовал: и как Мурад в начале боя выпустил для устрашения противников строй боевых верблюдов, и с какой стороны ударили тяжелые кавалеристы-сипахи, и на каком участке они прорвали линию обороны сербской пехоты, и откуда Милош Обилич, если верить преданию, прокрался к султанскому шатру, и с какого места через 600 лет новый сербский лидер Слободан Милошевич произнес перед многотысячной толпой националистическую речь, объявив «мобилизацию Средневековья». Тут я — к месту и к слову — рассказал Сафету об одном экспонате выставки современного искусства, которую посетил в Тиране за два дня до приезда в Косово. Экспонат представлял собой слово
Павле Чортанович и Адам Стефанович. «Милош Обилич у шатра султана Мурада». 1887 год
Масштабную реконструкцию средневекового сражения югославские кинематографисты во главе с режиссером Здравко Шотрой предприняли как раз в юбилейном 1989 году, изготовив двухчасовую эпопею «Битва на Косовом поле», в которой история неразделимо переплетена с легендой. В этом фильме явственно обозначены и библейские мотивы (свой последний ужин князь Лазарь проводит в окружении 12 соратников-«великанов», один из которых наутро станет героем, а другой окажется предателем), и геополитические последствия (сербские герои своими телами заслонили христианскую Европу от первого и самого страшного удара завоевателей).
Осмотрев с высоты Газиместана исторические окрестности, мы с Сафетом отправились почтить память Мурада I, внутренние органы которого захоронены в километре от памятника косовским героям. Баязид, руководивший правым крылом османского войска, после боя распорядился задушить своего старшего брата Якуба, командовавшего левым флангом, чтобы не делить власть, а тело отца повелел отправить на родину. Тюрбе с внутренностями султана — в отличном состоянии, поскольку совсем недавно отреставрировано на средства правительства Турции. За сохранностью мемориала с незапамятных времен следит мусульманская семья Тюрбадор, члены которой живут тут же, в домике за стенами усыпальницы, и тут же, с другой стороны усыпальницы, находят они последний приют на крошечном родовом кладбище. Над покрытым зеленой узорчатой тканью султанским саркофагом, как требует традиция, красуется снежно-белый тюрбан, символизирующий духовную чистоту покойного. Тюрбан Мурада бережно обернут в полиэтилен, чтобы ткань не желтела от воздействия воздуха. Выходит, даже чистейшая белизна владыки Блистательной Порты, брата Солнца и Луны, внука и наместника Аллаха на земле не может быть вечной. У входа в усыпальницу растет шелковица, расщепленный ствол которой тщательно закреплен металлическими листами и скобами. Хотелось бы думать, что это тутовое дерево помнит похороны Мурада, но вряд ли оно так: шелковица редко живет дольше трех веков. Так что не буду к уже существующим мифам добавлять свой собственный.
Противника османского султана Лазаря Хребеляновича вскоре после смерти канонизировала православная церковь. Его мощи перенесены в монастырь Раваница в центральной Сербии, который князь, собственно, и основал. Останки Лазаря покоятся в храме Вознесения Господня, в окружении фресок, иллюстрирующих богоугодное княжеское житие. Но бессмертная душа Лазаря во веки веков будет обитать в той небесной Сербии, ради которой он пожертвовал бренной славой и вывел свою рать на верную смерть, понимая, что победы ему не увидать. Сербская православная церковь, активно продвигавшая в верующие массы косовский эпос, пестовала культ князя Лазаря с первых же лет после его гибели — поначалу, правда, больше как щедрого дарителя и строителя храмов, чем как мученика, однако мотив жертвенности во имя истинной веры в конце концов выдвинулся на первый национальный план.
Косовскую битву с той или иной степенью достоверности описали несколько хронистов конца XIV — начала XV века, она привлекала внимание составителей исторических летописей и позже. Как принято считать, первое затрагивающее эту тему высокохудожественное сочинение, с посильным анализом произведений народного творчества, составил в 1601 году ранний проповедник южнославянского политического братства, бенедиктинский монах Мавро Орбини из Далмации. К тому времени о косовском сражении накопился богатый фольклорный материал. Как и в «Песне о Роланде», возник мотив предательства — оно приписывалось одному из видных сербских командиров, зятю Лазаря Вуку Бранковичу, который якобы из корыстных соображений увел свои отряды с поля битвы. Под влиянием европейского рыцарского эпоса прорисовалась связь между предателем Вуком и героем Милошем Обиличем, по драматургическому закону симметрии также превратившемуся в княжеского зятя. Обросли подробностями сказания о других героях — королевиче Марко (на самом деле он был вассалом османского султана и мог участвовать в сражении на его стороне), старом воеводе Юг-Богдане (Вратко Неманиче) и его девяти сыновьях Юговичах, сложивших головы в бою. Добавьте сюда косовскую девушку, Срджу Злопогледа, Страхинью Бановича, Милана Топлицу, верного княжеского слугу Милутина, принявшего в свои руки скатившуюся с плахи голову Лазаря… Нетрудно заметить, как явственно эти истории перекликаются со сказаниями русского былинного эпоса о князе Владимире Красно Солнышко и витязе на распутье, о поединке Пересвета с Челубеем, о бессмертном полку Игореве и засадном полку воеводы Боброка, о тонущих в Чудском озере псах-рыцарях, о плаче Ярославны и о нашем собственнном поле, Куликовом. «О Русская земля! Ты уже за холмом!»
Особенно пафосное звучание косовская тема приобрела в первой четверти XX века, когда на западе Балкан восторжествовали идеи югославизма. Убежденный сторонник союза «братских народов» хорватский архитектор и скульптор Иван Мештрович задумал возвести на Косовом поле величественный Видовданский храм в греко-римском и древнеегипетском стилях, а внутри установить десятки мраморных скульптур и барельефов: аллею полуобнаженных кариатид (матерей, жен и сестер погибших героев), а также фигуры собственно косовских мучеников. Мештрович проектировал Видовданский храм как архитектурное посвящение «религии решительной жертвы»: «Его фундамент — это павшие, его колонны — это страждущие, его купол — это бессмертные души». Скульптор по-своему интерпретировал сербский миф, полагая, что у каждого «южнославянского племени» есть свое Косово. Для хорватов это гора Гвозд, где в 1097 году венгерские солдаты убили последнего правителя независимого королевства Петара Свачича. Для боснийцев это город Яйце, место казни османами в 1463 году молодого короля Степана Томашевича, со смертью которого пресеклась домашняя династия Котроманичей. Мештрович воспринимал Косово как символ всех поражений всех южнославянских народов, а Видовданский храм — как символ их всеобщего земного и небесного воскрешения.
Иван Мештрович. Видовданский храм. Эскиз. До 1923 года
Фрагменты своего проекта архитектор с шумным успехом представил на художественной биеннале в Риме в 1911 году. До конца Первой мировой войны он с триумфом выставлял в европейских столицах скульптуры «косовского цикла», работы действительно превосходных художественных достоинств, некоторые мне доводилось видеть. О Мештровиче с восторгом писали как о южнославянском Вагнере, его скульптуры приравнивали к античным шедеврам, но гигантский строительный проект по разным причинам так и не был осуществлен. Теперь такое строительство на Косовом поле невозможно вообразить. У албанцев свои представления о жертвенном, святом и прекрасном, их храм свободы — могильник клана Яшари в селе Преказ. А Видовданский макет хранится в Национальном музее города Крушевац, древней столицы княжества Лазаря.
В основе политической интерпретации легенды кроется убежденность в том, что Косово — сердце Сербии и сербского государства; иными словами, без обладания этой территорией ни сербы, ни Сербия невозможны. Отсюда, кстати, и библейская аллюзия тоста «стременной» рюмки ракии: Косово есть сербский Иерусалим, сербы суть балканский «народ Израилев», «небесный народ» в вечном поиске утраченной родины. Эта концепция была внятно артикулирована как часть общественной дискуссии начала XIX века (того времени, когда постепенно, в боях с османами, восстанавливалась сербская государственность), чтобы превратиться в критически важную часть национальной идеологии. Подробно и очень убедительно об этом пишет в книге «Смерть на Косовом поле» белградский историк и антрополог Иван Чолович. В конце концов, ведь не случайно же британец Фрэнк Моттершоу, автор первого в истории Сербии кинофильма «Коронация Петра I Карагеоргиевича» (1904 год), по настоянию белградских, как сказали бы сейчас, спонсоров включил в свою ленту костюмированный эпизод с участием Милоша Обилича, братьев Юговичей и князя Лазаря.
Современные историки в значительной степени корректируют подобный подход, что не сказывается на стойкости славянского миража, который не блекнет и не растворяется в дымке прошлого. А прошлое таково: славянские племена появились на Балканах в начале VII столетия, но первые сербские княжества образовались не на земле Косова, а севернее, в области Рашка, и западнее, в нынешней Черногории (Дукля). Постепенно сербы проникали южнее, ассимилируя местное население, но до конца XII века территория Косова принадлежала то Византии, то Болгарии. Сербское государство консолидировалось при власти династии Неманичей, и в середине XIV столетия самый удачливый из них, король Стефан Душан, провозгласил себя императором. Его владения простирались до берегов Эгейского моря и Пелопоннеса, включая в себя всю нынешнюю Албанию. Столица греко-римской империи Душана, рассыпавшейся вскоре после его смерти на полдюжины феодальных княжеств, располагалась не в Призрене или Приштине, а в Скопье. Первой резиденцией сербских архиепископов был монастырь Жича в Рашке, где венчались на царство 19 правителей. Это, конечно, не отменяет тот факт, что на территории Косова находится немало православных святынь, а в городе Печ дважды в истории (1346–1463 и 1557–1766 годы) базировалась Сербская патриархия. Некоторые исследователи, впрочем, высказывают мнение, что для Сербии времен Стефана Милутина и Душана Сильного важность Косова заключалась в запасах полезных ископаемых, а не в соображениях духовного свойства.
Под властью османов Косово стало провинцией самого развитого европейского государства своей эпохи. В 1490 году, когда дотошные налоговые чиновники впервые переписали население области, его численность составляла около 350 тысяч человек. Официальной религией был ислам суннитского толка, но албанское и славянское население по-прежнему верило в Иисуса. Аллаху в основном поклонялись чиновники, военная знать и немногочисленные мигранты из Анатолии. Как писал в середине XIX века один французский путешественник, «Магомет не злоупотреблял своей победой». Постепенно Османская империя стала приходить в упадок, все сильнее проявлялось ее отставание от западноевропейских государств, и это отставание, несмотря на эпизодические военные победы, не удавалось преодолеть. В конце XVII и первой половине XVIII столетия, когда большинство населения Косова еще составляли славяне, область дважды ненадолго брала под контроль австрийская армия, но оба раза военные обстоятельства заставили габсбургских генералов отступить. Из-за страха массовых репрессий произошло так называемое Великое переселение сербов за Дунай. Это еще одна ключевая точка мифологии о Косове, сопоставляемая с похоронами Христа, если говорить о библейской традиции. Белградские историки полагают, что как раз в этот период Косово и заселили албанцы — за счет миграции из южных горных районов. Но есть и иная точка зрения: в ту пору из нынешней Северной Албании некому было переселяться, это были почти необитаемые края[20].
ХХ век и сербское возвращение оказались периодом системной колонизации. В первой Югославии косовских албанцев объявили принявшими ислам славянами; многие из них по своей воле или под давлением обстоятельств «записывались турками» и уезжали за Босфор; еще одна мощная волна эмиграции последовала после Второй мировой войны, в первое, самое жесткое коммунистическое десятилетие. Сербов в область завозили и при королях, и при маршале — администрация, партийный и чиновничий класс, военные и милиционеры, бюджетная и промышленная сферы были в значительной степени славянскими. Албанцам оставались труд на полях и в шахтах, мелкие торговля и предпринимательство да демонстрация достижений в науке, спорте и культуре. Ни одна из кампаний переселения не оказалась до конца успешной: многих, кому предлагали обосноваться в этих краях, отпугивали трудные условия жизни; другие с опаской относились к местным укладу и традициям; в Косове своеобразно действовала система социальных лифтов, если они ходили между этажами вообще. Никогда, даже в благоприятные для центральной власти демографические периоды XX столетия, число южных славян здесь не составляло и трети населения. Кинорежиссер Экрем Крюизиу пояснил мне настроения 2 миллионов албанцев так: «Важно не то, кто первым пришел на эту землю. Важно то, что мы уже на этой земле живем».
В социалистическое время символом дружбы народов Югославии считался пример двух молодых активистов антифашистского движения, черногорца Боро Вукмировича и албанца Рамиза Садику. В 1943 году их схватили и пытали враги, но Боро и Рамиз даже под угрозой казни не выдали боевых товарищей. Согласно партийной легенде, перед расстрелом они выкрикивали лозунги во славу своей борьбы. «Мы два листа с одной ветви, два камня из одной реки, два тела с одинаковой кровью» — такие стихи разучивали школьники Косова и Метохии. В Приштине именем Боро и Рамиза назвали построенный в конце 1970-х универсальный спортивный комплекс. Теперь этот комплекс просто Дворец молодости и спорта.
В 2008 году в день провозглашения независимости Косова на площади у дворца открыли достопримечательность со значением. Семь скульптур в виде печатных букв составили английское слово
Приштина. Фисник Исмаили. Памятник
Такие художественные решения были популярны в Европе конца 2000-х. В Перми примерно в то же время на набережной Камы напротив Речного вокзала появилась надпись — огромными объемными красными буквами — «Счастье не за горами» авторства Бориса Матросова. Столь же народный, как и
4
Bosna i Hercegovina
Славянский намаз
Встречаются рассказы, повторяемые в народе без различия вероисповедания, такого же рода существуют и песни, и это знаменательно для Босны-Герцеговины в том отношении, что, несмотря на рознь, которую положила вера, народ до известной степени не перестал быть единым.
В Боснии и Герцеговине есть по крайней мере три знаменитых моста, и переброшены они через воды трех рек. Все эти мосты построены во «времена султанов», все три считаются выдающимися образцами османской архитектуры, и все связаны с драматическими событиями европейской истории. Мост Мехмеда-паши Соколовича[21] через реку Дрину в Вишеграде знаменит тем, что его возвели по проекту лучшего зодчего империи Мимара («архитектора») Синана, столь талантливого, что в его честь теперь назван даже кратер на Меркурии, где пока еще нет ни мечетей, ни минаретов. Этому мосту посвятил свой главный роман единственный югославский лауреат Нобелевской премии в области литературы Иво Андрич. Рядом с Латинским мостом через реку Мильяцку в Сараеве молодой южнославянский националист Гаврило Принцип летом 1914 года застрелил австро-венгерского престолонаследника Франца Фердинанда и его супругу Софию Хотек, что, как известно, привело к изменению судьбы Балкан и всей Европы. А Старый мост через реку Неретву в Мостаре — сооружение выдающейся красоты, спроектированное учеником Синана Хайреддином, — вошел в историю еще и потому, что осенью 1993 года был самым преступным образом разрушен в ходе военного конфликта хорватов и боснийских мусульман[22]. В популярном Списке объектов всемирного наследия ЮНЕСКО, попасть в который для любой страны — вопрос национального престижа, Босния и Герцеговина только мостами и представлена: объектами номер 946 (мост в Мостаре, уже восстановленный международными усилиями) и номер 1260 (мост в Вишеграде). Замечу для порядка, что у Старого моста — одна арка, у Латинского — четыре, а Вишеградский мост — 11-арочный, почти 200 метров длиной. В Боснии хватает и других османских мостов, тоже вполне себе красивых, например мост Арсланагича через Требешницу, мост Караджоз-бега через Буну, Кривой мост через Радоболью (тоже в Мостаре), Римский мост через Босну. Перечень можно продолжить, международным экспертам в области культуры еще есть что заносить в свои списки.
Начну о подробностях с мировоззренчески самого главного здешнего моста, на Дрине, которую многие исследователи (среди них, правда, нет знакомых нам Денниса П. Хупчика и Харольда Э. Кокса) считают извечной границей внутрибалканских миров. С этим мнением можно спорить, поскольку теперь Дрина отделяет всего лишь Сербию от Республики Сербской[23], и никакого цивилизационного слома на этой границе не заметишь. Вокруг Синанова моста, по которому сам писатель Андрич, проведший в Вишеграде детство, бегал босоногим мальчишкой, в его романе на протяжении четырех веков разыгрываются преимущественно тягостные сцены балканского бытования со всеми историческими несообразностями, романтическими притчами и человеческими драмами. «Мост на Дрине» — высококачественный образец классической прозы середины XX столетия, с нужными толиками модернизма и мистики, и заглавный образ книги ее автор, естественно, использует как мощную метафору, пусть теперь она и кажется трафаретной.
Нобелевский лауреат, как и положено, крупный мастер художественного слова. Страницы, в мелких и точных деталях повествующие о том, как по приказу жестокого Абид-аги посередине моста неторопливо сажают на кол своевольного сербского крестьянина Радислава из Уништа, без содрогания даже листать невозможно. Сердце чувствительного читателя тронет горестная история красавицы Фатимы Османагич. Она не посмела ослушаться своего самовластного отца Авдага и обвенчалась с постылым Наилом Хамзичем, но по пути на свадебный пир бросилась в хладную речную пучину, поскольку девичья гордость пересилила жажду жизни. Хватает в романе Андрича и сказаний-легенд, причем кое-какие из них характерны не только для Балкан, но и для всей Европы. В частности, это предание о том, что при возведении моста в его основание для пущей крепости конструкции замуровали младенцев-близнецов Стою и Остою. Похожие страшилки мне доводилось слышать в Албании и читать про Германию и Францию, только в этих странах в мостовые опоры замуровывали невинных девушек.
Мост Мехмета-паши Соколовича в Вишеграде. Открытка. Ок. 1890 года. © Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-ppmsc‐09315
Но мост на Дрине нужен талантливому писателю вовсе не для драматических бытописаний как таковых. «
Да, интересы гуманизма требуют, чтобы разделы были преодолены; чтобы, фигурально говоря, на мостах никого и никогда не сажали на кол. Реальность, впрочем, не желает соответствовать морали литературы, даже книгам нобелевского лауреата. О Вишеграде австро-венгерской поры Андрич писал как о городе, который
Доминик Кустос. «Мехмет-паша Соколович». Гравюра. 1603 год
Мы с Недимом беседуем об особенностях боснийского мировосприятия — о том, кем он, сын инженера-партийца и старшей медсестры, в семье которых не ходили в мечеть и не совершали намаз, себя ощущает. Кем славяне-бошняки считают, например, османов — оккупантами, оставившими после себя религию и обычаи, но не оставившими государства и языка? Ведь султанские порядки продержались в Боснии и Герцеговине дольше четырех столетий, и целые славянские поколения даже не задумывались о том, что власть наместника Аллаха может быть не навсегда. Но ее сменила империя Габсбургов, потом королевство Карагеоргиевичей, за ними Тито — их, новых хозяев, тоже нужно считать оккупантами?
Накануне последнего по счету балканского конфликта две трети населения вишеградской общины (примерно 20 тысяч человек) составляли бошняки, около трети — сербы. Весной 1992 года, в первые дни войны, город и его окрестности стали ранними жертвами преступлений: сотни или тысячи семей мусульман были изгнаны либо уничтожены; трупы многих несчастных, о чем свидетельствуют и документы Международного трибунала по наказанию военных преступников в бывшей Югославии[24], сбрасывали с моста Мехмеда-паши в воды Дрины. Община Вишеград стала сербской, и в центре города недавно открыт новый памятник Иво Андричу — творцу, всей силой своего гения приближавшему интернациональные мир и согласие. Прежний, установленный при социализме бюст писателя, как рассказывают в городе, за год до начала войны скинули ударами молота с постамента и сбросили в Дрину мусульманские экстремисты.
Богомильский надгробный камень — стечак. Ксилография Уго Шарлемона. 1901 год
В X веке, в пору правления царя Петра (927–969), на юго-западе Болгарского царства возникло антиклерикальное движение, распространившееся затем по Балканам, преимущественно среди славян, и оказавшее влияние на западноевропейские христианские ереси. Считается, что сформулировал догматы новой народной веры поп Василий Богомил (возможно, калька с греческого имени Феофил), полумифический проповедник, данных о биографии которого не сохранилось. Богомилы, заявлявшие о возврате к идеалам раннего христианства, критиковали церковные институты за чванство и стяжательство и пропагандировали аскетизм и простоту, которые считали пропусками в царствие небесное. Материальный мир есть порождение дьявола, учил Богомил, а душу человеческую и вообще все духовное создал добрый Высочайший Бог. «Мрачная доктрина» богомильства, наиболее полно сформулированная в трудах «Иваново Евангелие, или Тайная Книга» и «Прения Христа с дьяволом», получила название «дуализм». Это учение о двойственности мира и постоянной борьбе света и тьмы. Богомила и его учеников объявили еретиками еще и потому, что они отрицали важные атрибуты веры вроде церковных зданий, икон, литургии, святых мощей и креста, считали, что между Богом и человеком не нужен посредник. Богомилы отвергали светскую власть, осуждали богатство, не пили вина, не ели мяса. С ересью боролись светские и духовные власти Византии, Болгарии, Сербии, Венгрии, Папского государства: богомильских проповедников высылали и изгоняли, сажали в темницы и сжигали на кострах, против богомилов объявляли крестовые походы. В Боснии, по мнению некоторых исследователей, богомилы тем не менее пользовались покровительством крупных феодалов. Самостоятельная Боснийская церковь, учение которой, как считается, близко к богомильству, сохраняла влияние почти до османского завоевания. Более значительное, чем в других районах Балкан, распространение ислама в Албании, на юге Болгарии и в Боснии большинство боснийско-мусульманских историков связывают с тем, что классические христианские традиции из-за противодействия богомильства здесь не укоренились достаточно глубоко, а вопрос смены веры часто не имел принципиального значения. «Поутру Илия, а к вечеру Алия», — гласит местная пословица. На западе Европы последователей подобных богомильству еретических учений именовали манихеями, публиканами, патаренами, катарами, альбигойцами. Последние сведения о ереси богомильства относятся к XVII столетию. Почти все сочинения духовных лидеров богомилов утеряны, их взгляды изучают по критическим текстам, некоторые историки вообще не верят в то, что богомилы существовали. Скептики считают, что столь сложная идеологическая концепция не была способна вдохновить забитых крестьян, и сомневаются в массовом распространении богомильства на Балканах.
Вишеградская послевоенная жизнь оказалась немного похожей на литературную карикатуру. Провинциальную пустоту вдруг оживил Эмир Кустурица. В отличие от Андрича (боснийского хорвата по крови и серба по позднему самоопределению), продвигавшего идею южнославянского равенства и первым поддержавшего резолюцию о единстве сербскохорватского литературного языка, Кустурица настаивает на четкой идентификации народов. Знаменитый кинорежиссер, расцвет таланта которого пришелся на 1980–1990-е годы, происходит из семьи сараевских мусульман. Со временем Кустурица пришел к выводу, что у его далеких предков были сербские корни. В 2005 году он принял православную веру и сменил мусульманское имя Эмир на православное Неманя; так звали основателя средневековой сербской монархической династии. В юности Кустурица, подобно многим югославским интеллектуалам титовской поры, считался стихийным анархистом, что легко заметить по его ранним (и лучшим) фильмам. Постепенно он сдвинулся в своем мировоззрении к антиамериканизму и державности. Теперь Кустурица выступает за реставрацию монархии, охотно дружит с Никитой Михалковым, недолюбливает империалистов и регулярно принимает ордена и премии от православных патриархов.
Богатые и знаменитые могут позволять себе разные чудные капризы; это право заработано их творческими или предпринимательскими дарованиями. Андрич сказал о таких, что они способны
Вслед за селом из дерева настала очередь Каменграда: от лесов Златибора до Вишеграда всего-то около 20 километров. Новое идеологическое строительство, прицельно посвященное Иво Андричу, Кустурица затеял на лужайке чуть ниже османского моста по течению Дрины, там, где в нее впадает небыстрый Рзав. Этот поросший ореховыми деревьями Мезалинский луг на стрелке прежде, до появления вишеградской гидроэлектростанции, заливало при каждом наводнении, но с конца 1980-х ситуация изменилась. Это предприятие Кустурицы на паях с боснийской Республикой Сербской оказалось поосновательнее — целый квартал на полсотни строений, с муниципалитетом, театром-кинотеатром, гуманитарным институтом, храмом Святого Князя Лазаря, памятниками и рынком, музеем и художественной галереей, гимназией и Академией искусств, даже с небольшими яхт-клубом и пристанью. Прекрасный мраморный и гранитный город-солнце, ослепительный и жаркий летним днем, торжественный и грамотно подсвеченный ночью, так, чтобы православный купол эффектно смотрелся на фоне османского моста. Храм этот не простой, а специальный, он чтит славу главного героя Косовской битвы. В последние годы именно сюда, а не на древнее поле брани, не к Газиместану, собираются на торжественное богомолье сербская номенклатура и патриотическая общественность, поскольку доступ в Косово теперь затруднен. Чуть сместился и фокус политической мифологии: наряду с косовскими мотивами зазвучал мотив сербской Боснии как важного национального бастиона, нуждающегося в вечной обороне.
В газетах писали, что Кустурица собирался снимать в Андричграде — ну что же еще? — экранизацию «Моста на Дрине». Еще интересно, что официальное открытие «города в городе» состоялось 28 июня 2014 года, точно в столетнюю годовщину «сараевского убийства», очевидно, как знак памяти сербского героя и тираноборца Гаврило Принципа. Иво Андрич был, листаю биографию писателя, товарищем Принципа по борьбе. В бытность студентом в Загребе, Вене и Кракове Андрич тоже состоял в революционном движении
Свой роман Андрич, в молодости практиковавшийся в сочинении стихов и эссе, создал три десятилетия спустя, и нет в этой книге ни пафоса, ни гордости, ни величия победы. Потому что война — сербские артиллеристы и австро-венгерские минеры — искалечила вишеградский мост и безвозвратно разрушила с таким знанием дела описанный Андричем вишеградский мир, эта война, как и любая другая, никому не принесла счастья, так чему же тут радоваться?
Мне довелось прочитать дюжину-другую книг о Первой мировой, обойти в разных странах пять или десять посвященных этой войне музейных экспозиций, посидеть над историческими трудами в нескольких европейских библиотеках, посетить поля некоторых битв и написать пару текстов о Гаврило Принципе. Общепризнано, что совершенное в Сараеве во имя южнославянского освобождения от австро-венгерской тирании убийство не было причиной Великой войны, но только дало формальный повод для ее начала; если бы не случился этот австро-сербский кризис, произошел бы какой-то другой, и всемирная история вряд ли повернула бы в 1914-м на иной путь.
Всякий раз, когда определенным образом складывались мои поездки по Европе (я бывал в Сараеве у братской могилы видовданских героев, куда перенесены останки террориста, и в его тюремной камере в крепости Терезин в Чехии, и даже на его родине в селе Обльяй на краю боснийской географии) или когда литературные исследования сталкивали меня с фигурой Принципа, я почему-то думал о том, каким тщедушным и несчастным неудачником был этот голубоглазый паренек с редкой для сербского простолюдина фамилией (искаженное
Судебный процесс над террористами
Принципа на протяжении всей его 23-летней жизни, полагаю, преследовал комплекс слабости, даже имя свое он обрел не по воле родителей, а по настоянию приходского попа, который посчитал, что архангел Гавриил укроет крылом хилого младенца от смерти. Один из девяти детей сельского почтальона, Гаврило выжил. Из гимназии в Сараеве его исключили по политическим причинам — юноша рано проникся идеями славянского национализма, участвовал в антиправительственных демонстрациях и как-то раз даже получил от конного жандарма удар саблей плашмя. Школу он в итоге окончил в Белграде, однако на балканскую войну в сербский добровольческий отряд его не взяли из-за маленького роста и субтильного сложения. Но и доходяга хочет стать героем: Принцип читал сочинения русских анархистов, упражнялся в пулевой стрельбе и бомбометании и тренировал твердость характера, которой ему хватило и в решительный момент, чтобы совершить точные выстрелы в своих врагов, и позднее, чтобы не изменить убеждениям во время суда и тюремного заключения. Своих товарищей Принцип не выдал, хотя в итоге шестерых из семерых террористов все равно поймали.
Покушение на Франца Фердинанда (случайной жертвой стала и супруга эрцгерцога) со страниц мемуаров и исторических исследований предстает чередой несообразностей, а удачный для террористов исход операции кажется случайностью. История этого преступления выглядит абсурдистской трагикомедией, прямо-таки мешаниной ужаса и нелепостей. Организаторы визита австро-венгерского престолонаследника в Сараево проявили вопиющую неспособность обеспечить безопасность высокого гостя: губернатор Боснии и Герцеговины забыл проинформировать шофера-чеха об изменении маршрута кортежа, что сделало неминуемым его случайное столкновение с атентатором; в роковой момент, как раз у Латинского моста, автомобильный двигатель заглох, так что Принцип получил возможность стрелять с расстояния полутора метров. Эрцгерцогу преступник попал в шейную артерию, а его супруге случайно пустил пулю в живот. Исполнители таракта не смогли сдержать клятву смерти и совершить самоубийство на месте своего подвига, чтобы унести в могилу тайну его организации: «просроченные» капсулы с цианидом вызвали лишь рвоту, Миляцка, в которой надлежало утопиться, была слишком мелкой, попытки застрелиться оказались тщетными.
Принципа не казнили, поскольку к моменту преступления ему еще не исполнился 21 год, это минимальный по законам габсбургской монархии возраст для вынесения смертного приговора. Может быть, оказавшись в заключении, он и пожалел, что не родился раньше и не закончил жизнь в петле, потому что смерть этого террориста оказалась медленной и страшной. В тюрьме у слабого здоровьем Принципа быстро прогрессировал туберкулез позвоночника, ему ампутировали руку. Он выдержал за решеткой три года десять месяцев, не дождавшись окончания войны и образования южнославянского государства, ради чего, собственно, и затевал в Сараеве кровавое дело. Приближение кончины не сделало его мягкосердечнее, напротив, еще более озлобило, обострило революционные воззрения (как писал товарищ Принципа по борьбе, у него «были глаза свободного волка»). Узник в буквальном смысле слова иссох; согласно записи тюремного врача, мертвое тело Принципа весило всего 40 килограммов. Как вспоминал один из заключенных Терезина, это свое истаявшее тело Принцип однажды назвал «факелом, который осветит людям путь к свободе».
Латинский мост, Сараево. Открытка, 1913 год
К третьей годовщине покушения у Латинского моста установили памятник с ликами убиенных, но этот монумент простоял только чуть дольше года, его снесла драма распада Австро-Венгрии. В югославские времена считалось, что Гаврило Принцип своими выстрелами «выразил народный протест против тирании и вековечную тягу к свободе». Эти слова в середине 1950-х годов выбили на мемориальной доске рядом с впечатанными в бронзовую площадку на мостовой следами ног — на том самом месте, где в момент выстрелов стоял террорист. Когда я впервые оказался в Сараеве, в военную пору сербской осады, набережную Миляцки уродовали оспины от осколков мин, а памятные знаки были демонтированы или разбиты в результате обстрелов.
Монумент жертвам Принципа не восстановили до сих пор, никаким героизмом здесь теперь и не пахнет. Музей революционной организации
Поделиться книгой: