Кроссовки. Культурная биография спортивной обуви

Линор Горалик, анализируя образ «кидалта», который создают современные медиа, констатирует: настороженное отношение к этому типу объясняется популярным представлением о том, что этот неповзрослевший взрослый «инфантилен, недалек и не желает думать о будущем» (Горалик 2008). В числе непременных атрибутов такого неповзрослевшего взрослого часто упоминаются элементы костюма, традиционно ассоциирующиеся с детским гардеробом: например, футболка с героями мультсериалов или комиксов или кеды на работе.

Обувь и одежду определенного рода также могут принимать за нежелание выходить из детства или как знак того, что человек близок к тому, чтобы снова в него впасть. Элизабет Уилсон, комментируя тенденцию возрастных потребителей (старше 60-70 лет) перенимать некоторые костюмные привычки у своих внуков (что любопытно, не у своих детей) и носить кроссовки, джинсы и т. д., полагает, что «тренировочный костюм может придать облику пожилого человека некий налет инфантильности, и, глядя на него, одетого в это подобие гигантских ползунков, нет-нет да и подумаешь: а не впал ли он в детство?» (Уилсон 2012: 243). Как видно по публикациям в американской прессе, обществу особенно непросто было воспринимать всерьез более ранний тип спортивной обуви с резиновой подошвой и верхом из ткани, которая по-русски традиционно называется кедами. Чуть проще пришлось спортивной обуви нового типа, которая ассоциировалась с модными формами досуга взрослых (и, как правило, белых и обеспеченных) людей, например джоггингом или аэробикой и т. д. В 1977 году Vogue даже назвал беговые кроссовки «самым горячим воплощением статуса» (цит. по: Semmelhack et al. 2015: 83).

Хотя сегодня пионерами кроссовочной революции в США часто и не без оснований называют подростков из неблагополучных городских районов, новую моду признавали только тогда, когда ее перенимали взрослые люди с определенным положением в социальной иерархии. Газета The New York Times писала: «Хотя молодежь по-прежнему носит кроссовки, чтобы играть в баскетбол, исполнять брейк-данс или просто болтаться с друзьями, пехотинцами этой революции на резиновой подошве являются ориентированные на статус молодые городские профессионалы, открывшие для себя комфорт и стиль этой обуви» (Gross 1986).

Проблему статусности отчасти снимало повышение цен на спортивную обувь, которое помогало потребителям преодолеть психологический барьер. Как отмечала The New York Times, в 1970-е годы джинсы, кроссовки и футболки, которые в предыдущее десятилетие были частью «обыденной униформы», стали «горячими дизайнерскими вещами», что напрямую отразилось на их стоимости: теперь, отмечает автор, люди обратились к беговым кроссовкам, которые могут стоить по 50 долларов за пару (при наличии других вариантов спортивной обуви за 10 долларов) (Decades 1980).

В следующие десятилетия появятся кроссовки стоимостью от 100 долларов и выше, что поначалу вызовет неоднозначную реакцию. Однако то, что казалось невообразимым для простой обуви для детей и подростков, было вполне приемлемо для модного продукта. Так высокая цена отчасти помогла кроссовкам избавиться от репутации унылой, простой и общедоступной обуви для всех. Поэтому сложно сказать, выбирали ли нью-йоркские женщины в шубах, попавшие в объектив Билла Каннингема, кроссовки ради удобства или воспринимали их как статусный символ демонстративного потребления.

Сегодня мы часто наблюдаем, что новостным поводом становится обратная ситуация, когда знаменитость, в которой склонны видеть икону стиля, обувает недорогие кроссовки. На это часто указывает факт вынесения цены обуви в заголовок статей в СМИ. Примером могут служить случаи с Викторией Бекхэм или герцогиней Кембриджской Кэтрин, которые появлялись на публике в кроссовках Stan Smith и кедах Superga соответственно.

В 1970-1980-е годы изменившиеся цены и новая иерархия крутизны в поле спортивной обуви, где дешевые модели из резины и текстиля больше не считались самыми желанными, в сочетании со стереотипами мышления провоцировали конфликты между родителями и детьми. Дэррил Макдэниелс, участник хип-хоп-трио Run-DMC, отмечает, что «для многих из наших родителей они (кроссовки) были вещью, которую нам приходилось обувать перед тем, как выйти из дома поиграть во что-то, чтобы не испортить наши школьные парадно-выходные туфли» (Semmelhack et al. 2015: 137). Тратить 40, 50 или 65 долларов на кожаную или замшевую спортивную обувь родители считали напрасной расточительностью, учитывая, что одной пары в условиях активной эксплуатации хватало от силы на несколько месяцев, да и детская нога быстро вырастала. Читательница Эллен Штейн признавалась в своем письме в газету The New York Times: «Когда я смотрю на ноги моих детей, я с болью вспоминаю, что инвестиции в их кроссовки за последние несколько лет к настоящему моменту превысили стоимость нашего дома» (Stein 1986). Женщина констатирует, что «даже трехлетки стали жертвой желания иметь кожаные кроссовки, эту в полном смысле слова главную обувь 80-х» (Ibid.).

На самом деле у связанных со спортивной обувью практик родителей и детей было немало общего. Как и их родители, дети и подростки 1970-1980-х годов по-прежнему стремились обладать обувью, статус которой формировался и признавался в мире их школы. Графический дизайнер и художник граффити Си Адамс вспоминал, что в начале 1970-х годов «в школе все судили тебя по твоим кроссовкам. Так я впервые познакомился с концепцией „крутизны“» (Semmelhack et al. 2015: 73). Руководитель нескольких школ в Нью-Йорке вспоминал, что дети отказывались ходить на уроки физкультуры, если у них была только дешевая спортивная обувь, считавшаяся недостаточно крутой (Eskenazi 1990). DIY-практики апгрейда кроссовок, которыми теперь знамениты 1980-е годы, также были знакомы поколению родителей. Например, в 1960-е годы кеды могли «„приукрашивать“ с помощью разрисованных вручную шнурков» (Bender 1962), а в 1980-е годы в моду периодически входили цветные шнурки и шнурки с рисунком.

Несмотря на это, в конце 1970-х — 1980-е годы родители часто описывали связанные со спортивной обувью взгляды и практики детей как нечто совершенно им непонятное. Отношение к кроссовкам воспринимается как своего рода водораздел между поколениями детей и родителей. Один из авторов The New York Times писал о временах своего детства: «Спортивная обувь, обычно P. F. Flyers, Reds или Converse, никогда не считалась такой стильной и претенциозной. Никто не обращал особого внимания на цвет, вес, материал, поддержку пятки и подъема и все эти новомодные термины. Ты просто надевал свои кеды, потому что наступало свободное время» (Gilman 1977).

По представлениям американских школьников 1980-х годов, статусные кроссовки не должны были выглядеть поношенными, поэтому мальчики чистили их старыми зубными щетками и средствами для обуви каждую неделю. Одна из читательниц, Марта А. Майлс, описывает свою эмоциональную реакцию на эту практику: «Мне становится дурно при мысли о начищенных кроссовках». В то же время женщина вспоминает, что в ее школьные годы существовал свой объект желания: правильная юбка (The Right Skirts), которая имела определенный цвет, украшение, должна была обладать определенными перформативными качествами — и «все это не имело совершенно никакого смысла» для ее матери. Но к детской спортивной обуви, как ей представляется, относились в те времена гораздо проще. Недопонимание, случившееся из-за обуви между Томми, сыном ее мужа от первого брака, и двумя парами его родителей она называет «кроссовочным кризисом» (Sneaker Crisis), повторения которого она не хотела бы. «Для Томми, а следовательно, и для обеих пар его родителей, жизнь не стоила того, если ты не носил в школу Правильные кроссовки (The Right Sneakers). <…> Во время первого Кроссовочного кризиса прошлой зимой мы все сначала сказали, что Правильные кроссовки — это глупость какая-то и покупать их не имеет смысла. <…> Томми хмурился и штурмовал нас по очереди, натыкаясь на непонимание, в то время как мы думали, что учим его здравому смыслу и бережливости и как не позволять стае управлять его жизнью» (Miles 1986).

Описание Эллен Штейн демонстрирует схожие эмоциональные реакции: «В этом сезоне „самыми горячими“ кроссовками были высокие модели с красным и черным и не одной, а сразу двумя парами шнурков: одни черные, другие красные. Сын заверил меня, что дополнительные полчаса, которые уходят на то, чтобы должным образом завязать шнурки, по крайней мере, дают ценный опыт: ведь здесь требуется ловкость рук, а также развивается вкус к цвету и дизайну» (Stein 1986).

В колонке под названием «Кроссовки на снегу, галоши в прошлом» (Sneakers in the Snow, Galoshes in the Past) Джеральд Эскенази рассказывает, что сыновья отказываются носить галоши (а также перчатки и головные уборы) и даже в снег выходят на улицу в кроссовках, что приводит его в ужас и недоумение: «Они практически идут под снегом босиком». «То, что я ношу галоши, так же четко маркирует мой возраст и принадлежность к определенной эпохе, как употребление слова dungarees вместо jeans[117] или тот факт, что я не могу смотреть MTV без чувства тошноты», — заключает автор (Eskenazi 1985). Ответом на эту колонку стало письмо читательницы Мэрилин Сперлинг, чьи дети вели себя похожим образом. Она приходит к выводу, что разрыв, наличие которого засвидетельствовал Эскенази, — «скорее является поколенческим» (Sperling 1985).

Можно сделать вывод, что проблема, породившая это не уникальное для родителей ощущение «поколенческого разрыва», заключалась не столько в самих практиках, связанных со спортивной обувью, сколько в меняющемся отношении к ней. Многие дети 1970-1980-х годов уже не будут отказываться от кроссовок в повседневном гардеробе, когда подрастут, и менять их на модельные туфли в прямом и переносном смыслах (в частности, будут стремиться не к корпоративной, а к альтернативной карьере). И в этом, пожалуй, состоит его ключевое отличие от поколения родителей. Сегодня возникает соблазн сделать вывод, что мода на кроссовки как элемент мейнстрима, а не контркультуры практически выросла вместе с детьми 1970-1980-х годов. В значительной степени это впечатление складывается потому, что многие из них, как Боббито Гарсия, со временем добились высокого авторитета в кроссовочной культуре и получили возможность писать ее историю на основе личного опыта и со своих позиций. Именно это поколение в США изобретет идею реактуализации выпущенных когда-то давно моделей спортивной обуви, которую затем подхватит индустрия спортивной обуви, и это породит бесконечный поток переизданий ретромоделей. Одной из самых распространенных причин для такой реактуализации будет как раз детский опыт активных покупателей: люди приобретают кроссовки, которые имели статус объекта желания во времена их детства, но тогда были недоступны в силу экономических причин.

Миллиардеры в худи[118]

В конце 1980-х — начале 1990-х годов бум компьютерных технологий частично поколебал традиционные представления о том, как может выглядеть успешный человек — точнее, успешный мужчина. Элизабет Семмельхак замечает, что в этот период «одежда, ассоциирующаяся с детством, стала новым знаком мужского успеха» (Semmelhack et al. 2015: 146). Так называемый стиль Силиконовой долины включал в себя такие приметы неформального костюма, как футболки, джинсы и спортивная обувь. Многие адепты этого стиля были очень молоды, и в стилистическом смысле на них, как считается, оказали влияние гранж-субкультуры и скейтерский стиль.

В своем исследовании феномена «новых взрослых» Линор Горалик отмечает: «„Гики“ стали новыми звездами. Для старшего поколения бизнеса, немало напуганного происходящим и учащегося сосуществовать в принципиально новой иерархической системе, имитация принадлежности к субкультуре „гиков“ стала не только символом вовлеченности в яркий культурный тренд, но и важным деловым механизмом, маркером вашей готовности думать, как они, — свежо, неординарно, ярко, и зарабатывать, как они, — невообразимо быстро и бесконечно много. Младшее же поколение, выбирающее себе работу на стремительно растущем IT-рынке, изнывающем от недостатка рабочих кадров, помнило, что именно образ „гениального ребенка“, вундеркинда, является наиболее подходящим ключом к успешной продаже собственного резюме, часто состоявшего из одной фразы о незаконченном высшем образовании» (Горалик 2008).

Этот стиль компьютерных вундеркиндов кардинальным образом отличался от манеры одеваться Уоллстрит и консервативных представлений, которые транслировались литературой жанра «dress for success». Квинтэссенцией этой костюмной нормы был правильно подобранный строгий костюм и рубашка, а также начищенная обувь консервативных моделей и неброских цветов (последнее правило распространялось и на деловых женщин). В книге «Одеться для успеха» Джон Т. Моллой утверждал, что для бизнесменов даже выбор одежды для спорта подлежал строгим правилам и должен был быть предельно консервативным. Спортивная одежда должна была, по мнению автора, сидеть также хорошо, как деловой костюм, и даже лучше. Даже если она сделана из синтетических тканей, желательно, чтобы они выглядели как настоящий хлопок или шерсть (за исключением горнолыжных костюмов). Наиболее выигрышными цветами автор считал темно-синий, темно-бордовый, белый, хаки и бежевый: «Если вы выбираете их, нужно очень постараться, чтобы допустить ошибку» (Molloy 1975: 164). Яркие цвета считаются приемлемыми, только если они «правильно подобраны и соответствуют хорошему вкусу» (Ibid.). Также автор забраковал большинство рисунков и орнаментов за исключением клетки. По мнению Моллоя, «вся приемлемая спортивная одежда должна нести ассоциации со стилем верхушки среднего класса» (Ibid.: 166).

Еще одной характерной чертой консервативного подхода, отсылающей к буржуазной костюмной традиции, является строгое нормирование контекстуальной уместности вещей и костюмных практик. Так, по мнению Моллоя, даже правильно подобранный «костюм для отдыха» является «приемлемой одеждой для американского джентльмена, только когда его надевают для отдыха и никогда — для бизнеса» (Ibid.: 173).

В 2000-е и затем в 2010-е годы «детскую одежду» как символ мужского успеха снова сделало актуальной новое поколение публичных фигур из IT-индустрии, представители которого получили от журнала The New Yorker коллективное наименование «C. E. O.[119] в худи» (the hoodie-wearing C. E. O.) (Hutson 2013). Именно в это время массовая аудитория обратила пристальное внимание на стиль Стива Джобса, частью фирменной униформы которого были серые кроссовки New Balance. Марк Цукерберг появлялся на собственных публичных выступлениях в шлепанцах adidas, в них же его фотографировали просто идущим по улице. Сергей Брин на одной из презентаций Google был замечен в легкой беговой обуви Vibram с пятью пальцами, которые окрестили «обувью сумасшедшей обезьянки» (crazy monkey shoes). Бизнес-консультант Том Сирси писал: «У меня есть много суперуспешных клиентов из Силиконовой долины, которые одеваются в рваный деним, кеды Vans и футболки. Эти люди стоят сотни миллионов, даже больше, но это символ статуса — одеваться как бездомный на собрание совета директоров» (Searcy 2011). Там же Сирси признается, что «в начале 1990-х годов, будучи молодым управленцем, я читал „Одеться для успеха“ Джона Т. Моллоя. Это давало мне четкое понимание, во что одеться, чтобы произвести впечатление. Но стиль business casual превратил все идеи этой книги в старую добрую ностальгию» (Ibid.).

Впрочем, «мода компьютерных гениев», как и другие альтернативные направления, на самом деле не изменила парадигму кардинальным образом, она лишь создала альтернативные варианты. По большому счету, именно статус этих мужчин и размер их банковского счета оправдывал в глазах пристрастных наблюдателей непривычную манеру одеваться, как в XIX и в начале XX века таким оправданием могло служить, например, аристократическое происхождение или статус богемы.

Сегодня оправданием для такой демонстративной скромности также может быть талант, звездный статус или интеллект[120]. Комментируя появление Брина в беговой обуви, автор одного из тематических блогов, носивший аналогичную обувь во время беговых тренировок и ценивший ее функциональные качества, отмечал: «Они (туфли) определенно делают вас похожим на фрика. Однако есть подозрение, что жало презрения и насмешек несколько притупляется от того факта, что у этого человека есть миллиарды и миллиарды долларов. В моем случае люди просто смеются, пока я бегу, и я плачу. А пот скрывает слезы» (Biggs 2009).

Посвященная «С. Е. О. в худи» статья The New Yorker фактически приравнивала нарушение этими людьми вестиментарных норм и стереотипов успешности к таким явлениям, как «жевание с открытым ртом, нарушение правил дорожного движения и выражение непопулярных мнений», и констатировала, что «парни с высоким статусом чувствуют себя свободными нарушать правила» (Hutson 2013). Таким образом, создается впечатление, что с точки зрения большинства такое вестиментарное поведение — по-прежнему скорее аномалия, чем новая норма в полном смысле.

Безусловно, в какой-то степени эти фигуры способствуют если не демократизации костюма вообще, то по крайней мере постепенному расширению понятия «норма» в определенных аудиториях[121]. Но нужно также признать, что параллельно с этим продолжает существовать и консервативная тенденция, когда на пьедестал возвращается прежний строгий дресс-код и идея о дисциплинирующей роли костюма. К примеру, правила дресс-кода для работников РЖД сообщают, что «чрезмерная тяга к вольному неофициальному стилю влечет и соответствующее поведение, которое не может не влиять на результаты труда» (РЖД н. д.). В этом документе кроссовки входят в перечень запретов для мужского делового стиля сотрудников компании.

Криминал

Кроссовки и другие элементы спортивной униформы часто ассоциируются с костюмом маргинальных сообществ, в том числе имеющих криминальную репутацию. Как показывает практика, в разных культурах существует свой набор негативных значений, связанных со спортивной одеждой и обувью. В зависимости от контекста речь может идти о британских футбольных фанатах, французских этнических меньшинствах из неблагополучных районов, американских городских бандах или российских гопниках. Для всех этих сообществ, которые традиционно ассоциируются с антиобщественным поведением, характерно (или было характерно на определенном этапе) стремление присваивать себе элементы спортивной униформы, делая их узнаваемой частью своего стиля.

В статье, посвященной семантике спортивного костюма, Джо Терни констатирует, что в «XXI веке спортивный костюм (по крайней мере, в Великобритании) служит также символом антиобщественной деятельности. Его носят „отверженные“ — бунтари, воры, безработные» (Терни 2016: 201).

В свою очередь эксперименты таких дизайнеров, как Гоша Рубчинский, или бренда Vetemens вызывают противоречивые реакции на постсоветском пространстве, где как минимум с конца 1980-х годов существует традиция ассоциировать молодых людей в спортивной экипировке с агрессивными гопниками — обитателями спальных районов, возможно, связанных с криминальной деятельностью. Обложка советского журнала «Крокодил» за октябрь 1989 года изображает стереотипного зловещего старичка и крепких молодых людей с разработанной мускулатурой, одетых в спортивную одежду. На некоторых предметах можно рассмотреть трилистник — товарный знак бренда adidas, символичного для советского потребителя. Подпись под карикатурой представляет диалог участников этой мизансцены: «Мастер спорта по боксу, самбо, карате… — Годен».

Фрагмент обложки журнала «Крокодил» (1989. № 28). Рис. В. Мочалова, М. Вайсборда (тема)

Российские спальные районы или небольшие провинциальные города закрепились в коллективном воображении как своеобразный гибрид американских пригородов и гетто больших городов: они одновременно оказываются воплощением уныния, обыденности (признак пригорода или маленького городка) и опасности (признак гетто)[122].В результате британский, российский, французский или американский обыватель могут разделять сходные стереотипы восприятия в отношении спортивной обуви или одежды на городских улицах.

Кроссовки как элемент стиля футбольных фанатов. Наклейка одной из фанатских групп на водостоке в Таллине. Фото Екатерины Кулиничевой

По этой причине спортивная обувь часто привлекала особое внимание правоохранительных органов. Например, советские, а затем российские криминалисты на рубеже 1980-1990-х годов составили натурную коллекцию подошв лицензионных кроссовок фирмы adidas, производимых в стране, и справочные таблицы с данными о количестве и величине отдельных элементов их рисунка (Герасимов, Капитонов, Носов 1992). Сопоставляя их с отпечатками на месте преступления, можно было узнать тип подошвы и размер обуви. В методичке МВД 1992 года констатируется: «Практика показывает, что среди обнаруживаемых следов особенно часто встречаются отпечатки спортивной обуви типа кроссовок, значительную часть от общего числа разновидностей которых составляют различные модели, выпускаемые по лицензии фирмы „Адидас“ предприятием „ЭКСИ-Спорт“ (г. Москва)» (Там же: 3)[123].

Так формируется еще один стереотип мышления, который связывает спортивную обувь в повседневном костюме с трансгрессией статуса. Перечисляя элементы стиля афроамериканской молодежи, в частности широкие низко посаженные джинсы или спортивные штаны, Эйлин Рибейро отмечает, что «такие вещи, сами по себе довольно невинные, накладывают на носящего их определенное клеймо» (Рибейро 2012: 221).

К этой категории предметов часто относят и кроссовки. Американский писатель Майкл Дензел Смит, описывая свое появление в баскетбольных кроссовках на дебатах в одном из центров изучения «черной» культуры в Гарлеме[124], подчеркивает: «Я, можно считать, в некотором роде бросил их людям в лицо. Потому что я знаю, что люди ассоциируют кроссовки с отсутствием интеллекта, отсутствием социальных обязательств, с чернокожей молодежью, со сбившейся с пути чернокожей молодежью» (Kurutz 2016).

Можно констатировать, что подобные стереотипные ассоциации сохраняются за вещами, даже когда мода маргиналов становится достоянием широких слоев населения, никак не связанных с породившими ее сообществами. Название посвященной Смиту статьи в The New York Times — «Интеллектуал в „эйр джорданах“» (The Intellectual in Air Jordans) — подтверждает высказанную писателем мысль: образ интеллектуала, отсылающий к миру высокой культуры, и спортивная обувь, которая носит имя звезды баскетбола и ассоциируется с субкультурами, — это нечто непривычное, практически оксюморон. Статья также цитирует одного из преподавателей Смита, утверждающего, что молодой писатель «внес мироощущение и стиль хип-хопа в образ публичного интеллектуала», хотя «обычно, чтобы попасть на ТВ, ты вынужден надевать костюм и повязывать галстук» (Ibid.).

В американской культуре криминальная репутация кроссовок и других элементов спортивного гардероба закрепилась в 1980-е годы, когда яркая и массивная спортивная обувь, спортивные куртки, кепки и другие элементы униформы в повседневном гардеробе стали ассоциироваться со стилем наркодилеров и криминальных группировок. Проинтервьюированный журналом Sports Illustrated заключенный одной из тюрем вспоминает собственный опыт пребывания в уличной банде во второй половине 1980-х годов: «Я могу проехать по улице и указать члена банды просто по тому, как он или она одеты. <…> Мы видим парня в хорошо скроенных брюках, симпатичном свитере и лоферах. Вы не сможете убедить меня, что он — член банды. Но когда вы покажете мне парня, одетого, скажем, в джинсы Levi’s, ковбойскую куртку или кепку Raider, или соответствующую обувь, вот он будет членом банды. Вы можете сказать это просто по дресс-коду» (Rebelo 1990). В то же время собеседник издания отмечает, что «обувь, куртки и головные уборы — это просто символы; у всех есть символы», однако не одежда или обувь приводит молодых людей из группы риска в банды, а ощущение собственной неустроенности и ненужности в других местах (Ibid.).

Обложка книги «Трасологическое исследование следов подошв спортивной обуви фирмы „Адидас“ (Москва)» (1992).

Страница из методички с изображением рисунка одной из подошв обуви adidas отечественного производства (с. 8)

На рубеже 1980-1990-х годов ситуацию усугубили случаи ограблений и убийств, причиной которых стали статусные предметы спортивной униформы: кроссовки, куртки и кепки профессиональных и студенческих команд. Они спровоцировали широкую дискуссию в прессе, а The New York Times назвала «воров, которые убивают ради крутой одежды», «растущим городским страхом», а сами происшествия — «извращенным показателем самых горячих локальных модных трендов» (Schmidt 1990).

Негативные значения распространились и на другие практики, связанные с афроамериканским или испаноамериканским сообществами американских городов, в частности, хип-хоп-культуру и ее составляющие: рэп, брейк-данс, граффити. Джанис Брэйс-Гован и Хелен Бур-Вудман говорят о концептуализации чернокожего мужчины в кроссовках как угрозы «американской благопристойности» и приходят к выводу, что «связь между кроссовками и культурой рэперов вовлекает кроссовки в социоисторический дискурс, который рассматривает афроамериканского мужчину как преступника, ассоциирует его с насилием и агрессией. Его преступления происходят на улицах, где стереотипно он воспринимается как опасный член банды, хулиган, который угрожает чувствительности среднего класса, конкретно, белого среднего класса» (Brace-Govan, Burgh-Woodman 2008: 99).

Специфическими символами статуса в сообществах, сложившихся вокруг рэпа и брейк-данса, чаще всего были баскетбольные кроссовки из кожи и замши, такие как adidas Superstar или Puma Clyde (модели попали на рынок в конце 1960-х и начале 1970-х годов соответственно). В известной степени это объяснялось тем, что исполнители брейк-данса находили их удобными и подходящими для своих потребностей (хотя разные люди, как показывает практика, предпочитали разную обувь).

Но объяснение этого факта можно также найти в социальной истории баскетбола.

Уже в 1960-х годах, как отмечает Томас Тёрнер, для темнокожих детей и подростков знаменитые темнокожие игроки были одновременно ролевыми моделями и «иконами „черной“ гордости» (Turner 2015). В 1970-х годах, задолго до Майкла Джордана, такие темнокожие звезды, как Карим Абдул-Джаббар и Уолтер Фрейзер, получили контракты с производителями спортивной обуви и выпускали именные кроссовки. Кроме того, с 1970-х в американском профессиональном баскетболе в целом существенно увеличилось количество темнокожих спортсменов: по данным, которые приводит в своей книге Элизабет Семмельхак, к 1980 году афроамериканцами являлись 75% профессиональных игроков в НБА. Для небогатой молодежи из неблагополучных районов баскетбол оказывался воплощением американской мечты о быстрых социальных лифтах. А в общественном воображении постепенно закреплялся образ баскетбола как «воплощения „черной“ идентичности (blackness) в современной популярной культуре» (выражение Тодда Бойда, цит. по: Miner 2009).

Участник Run-DMC Дэррил Макдэниелс констатирует, что, «когда хип-хоп стал доминирующей силой в жизни нашего сообщества, это подняло планку стиля на совершенно новую высоту, и „пумы“ и „адидасы“ превратились в объекты желания для нас» (Semmelhack et al. 2015: 137). В то же время музыкант вспоминает, что он и его сверстники в детстве носили преимущественно более дешевые баскетбольные кеды старого типа с тканевым верхом и резиновой подошвой. Поскольку в 1970-1980 -х годах меняются формы баскетбольной обуви, вместе с ними меняются и предпочтения молодежи. Так баскетбол повлиял на хип-хоп, а затем уже хип-хоп через уличный стиль начал влиять на новые поколения баскетболистов[125].

Однако в процессе этого означивания баскетбольная обувь в повседневном контексте получила в нагрузку весь комплекс негативных стереотипных ассоциаций, которые существуют в отношении стиля маргинальных сообществ. Разные попытки преодолеть или переосмыслить эти стереотипы мышления имели, как правило, ограниченный успех.

Показательной можно считать историю хита «My Adidas» группы Run-DMC. Сегодня эту песню чаще всего приводят в пример, чтобы проиллюстрировать значение музыкальной культуры для популяризации спортивной обуви и формирования некоторых связанных с ней значений (например, ассоциаций с протестом и альтернативной модой). В то же время «My Adidas» является любопытным памятником некоторым важным общественным дискуссиям 1980-х годов, существовавшим внутри самого афроамериканского сообщества. Как многие темнокожие молодые люди своего поколения, Run-DMC в дополнение к спортивным костюмам часто носили не просто кроссовки, а кроссовки без шнурков и с незаправленным язычком. Эта мода, как считается, пришла из тюрем, где шнурки были запрещены правилами. Вот как описывается механизм возникновения этой костюмной практики в документальном фильме «Культ кроссовок» (Just for kicks): «В тюрьме это не мода. Тебе не дают шнурки, чтобы ты не совершил что-нибудь отчаянное с их помощью. Но, выйдя из тюрьмы и попав домой, те парни решают, что им нравится, как это выглядит, нравятся эти ощущения, и, хотя они теперь снова на свободе, они не вставляют шнурки обратно в свои кроссовки. А потом появляются дети, такие как Джэм Мастер Джей[126], который говорит: „Хммм, а это выглядит по-настоящему круто“, — и начинает носить свои кроссовки таким же образом — и вот вы уже имеете повальное увлечение» (цит. по: Brace-Govan, Burgh-Woodman 2008: 100).

Эта мода, однако, вызывала недовольство некоторых представителей старшего поколения, считавших, что подобный стиль помешает цветной молодежи добиться признания в мире, где доминируют белые. В частности, против подобной манеры носить обувь выступал врач, общественный деятель и поэт Джерральд Деас, посвятивший этому вопросу поэму «Felon sneakers» (что можно перевести как «Тюремные кроссовки» или «Кроссовки преступника»). Ее текст содержит призыв «всем моим молодым черным братьям»: «Если вы хотите выиграть эту гонку, завяжите свои шнурки, и так вы сможете выдержать темп» (цит. по: Ibid.).

Авторы песни «My Adidas», которую часто рассматривают как ответ на сочинения Деаса, настаивали на другом прочтении спорных элементов костюма. В тексте песни говорится: «У меня есть кроссовки, но я не криминальный элемент» и «Мои „адидасы“ приносят только хорошие новости». Таким образом, представители молодого поколения заявляли о своем нежелании отказываться от самобытного вестиментарного языка в угоду консервативному стилю, который произвел бы впечатление на представителей доминирующей культуры. Одновременно они старались разрушить ассоциативные клише, маркирующие их как антисоциальный элемент, и оспорить негативные значения, которые закрепились за важными элементами их костюма. Брэйс-Гован и Бур-Вудман высказывают мнение, что «воспринимая манеру носить кроссовки без шнурков, Run-DMC приняли ключевой аспект белого колониального нарратива и переиначили его по-своему» (Brace-Govan, Burgh-Woodman 2008: 101).

Дэррил Макдэниелс так объясняет мотивы, побудившие его написать знаменитую песню: «Дети на углах улиц в новых кроссовках» оказались теми единственными, кого обвиняли в провоцировании всех проблем с преступностью, бандами и наркотиками в районе. Я принял это на свой счет. Да, мы зависали на улицах, перед спортзалом, магазином, кондитерской, но не все из нас делали криминальные вещи[127], чтобы получить свои новые кроссовки. Так что я хотел создать новый образ, с которым могли бы ассоциироваться новые кроссовки и то заявление, которое делают с их помощью» (Semmelhack et al. 2015: 137).

Однако культурные значения и стереотипы мышления подчас оказываются удивительно стойкими. Один из самых ярких примеров — введение дресс-кода в НБА. В 2005 году игроков обязали появляться на любых мероприятиях, связанных с их командой или ассоциацией в целом, одетыми в стиле business casual. Дресс-код, помимо прочего, включал разные виды презентабельной обуви и запрещал кроссовки и некоторые другие виды неформальной обуви — сандалии или рабочие ботинки. Помимо кроссовок, под запрет попали майки без рукавов, шорты, солнечные очки в помещении, одежда спортивного типа, цепи и медальоны, все виды головных уборов[128] (NBA 2005). Идею консервативной реформы приписывают комиссионеру НБА Дэвиду Стерну, который таким образом рассчитывал улучшить имидж лиги в глазах широкой аудитории и поправить ее положение, пошатнувшееся на фоне падения телевизионных рейтингов и скандальных происшествий вроде драки игроков с фанатами.

Предложенный дресс-код многие называли расистским, поскольку запрещенные формы одежды и аксессуары ассоциировались прежде всего со стилем молодых чернокожих американцев. Баскетболист Аллен Айверсон, отдававший очевидное предпочтение описанному выше стилю, заявил в интервью, что авторы реформы «метят в мое поколение — поколение хип-хопа» (Graham 2016). Несмотря на то что все перечисленные выше элементы костюма действительно традиционно ассоциируются со стилем хип-хоп, во многом речь шла об архетипическом клише. Как отмечали, комментируя решения НБА, модные обозреватели, сам «хип-хоп уже уходит от тех вещей, которые НБА объявила вне закона», «НБА опоздала на вечеринку года на два», а баскетболист Айверсон «отстал от моды» (Eligon 2005). Глава линии модной одежды House of Dereon[129] Джеффри Твиди отметил, что «среднестатистическая Америка воспринимает моду хип-хопа как „что-то очень, очень неряшливое“. Но есть другая сторона этого, более взрослая, сексуальная и гораздо более зрелая» (цит. по: Ibid.).

Не оценивая успешность реформы в целом, можно считать, что на деле она, по-видимому, способствовала усилению модного авторитета американского баскетбола и его самой знаменитой лиги. Как констатировал журнал Rolling Stone почти десять лет спустя, «с течением времени игроки НБА приняли, впитали и научились получать удовольствие от нового дресс-кода, в процессе меняя мужскую моду вообще» (Graham 2016). Звезды баскетбола получили признание от индустрии моды, отражением которого стали рекламные контракты, места в списке самых хорошо одетых людей и общая тенденция рассматривать порой весьма экстравагантный выбор одежды баскетболистов не как модный просчет или акт трансгрессии, а как fashion statement. В той же статье приводится цитата представителя издания GQ Style Марка Энтони Грина о том, что «НБА — самая стильная лига в мире, а звезды НБА — самая стильная группа спортсменов всех времен». Неудивительно, что сегодня баскетболисты из НБА входят в число самых популярных соавторов кроссовочных коллабораций, выпуская не только игровую обувь, но и кроссовки «для жизни».

Устойчивостью ассоциативной связи между афроамериканским сообществом и кроссовками можно объяснить скандал, который разгорелся вокруг коллаборации adidas и дизайнера Джереми Скотта. Разработанная им модель кроссовок в качестве дополнения имела оранжевые пластиковые кандалы, которые должны были застегиваться на щиколотке. Хотя сам дизайнер подчеркивал, что вдохновением для него послужили мультфильмы, в частности персонаж по имени «Мой ручной монстр» (My Pet Monster), публика посчитала эту коллаборацию высказыванием на тему рабства и попыткой гламуризации болезненной темы. В результате модель так и не была выпущена в продажу. Исчезновению упомянутых стереотипов часто мешает настойчиво воспроизводящая их индустрия рекламы. Энн Холландер называет этот процесс регулярно возвращающимся в моду «оттенком юношеского беззакония» (Холландер 2018). В 1981 году глава правительства штата Нью-Йорк обратился к транспортному управлению с просьбой убрать из метро рекламу кроссовок Pro-Keds как «отражающую негативные расовые стереотипы». На фото, о котором шла речь, были изображены пять молодых темнокожих парней в расписанном граффити вагоне метро, танцующие под музыку из большого переносного магнитофона, один из них также держал в руках баскетбольный мяч (Subway Sneaker 1981). Так, эксплуатируя моду на маргинальность, рекламный дискурс одновременно напоминает и закрепляет негативные значения и стереотипные ассоциации, которые присваиваются элементам костюма.

Проблема «маргинального» костюма особенно отчетливо проступает тогда, когда его элементы оказываются присвоены модой и вовлечены в систему переменчивых стилей, которые она предлагает. Пытаясь объяснить привлекательность маргинальных сообществ для индустрии моды, Элизабет Семмельхак отмечает, что, как и представители IT-сообщества, в 1980-е годы приверженцы специфической афроамериканской моды, включая наркодилеров и других членов криминальных кругов, в определенный момент стали восприниматься как «новая модель мужского успеха» (Semmelhack 2015). Исследовательница объясняет это тем, что они вполне вписывались в хорошо знакомый и важный для Америки нарратив о людях, преодолевающих трудности с помощью индивидуальных усилий и приходящих к успеху: «Есть типы историй, которые мы рассказываем друг другу в Америке, о том, как мы индивидуально добивались успеха. Романтика „фронтира“ не была доступна в 1970-е и 1980-е, но проблемные городские районы давали много пищи для коллективного воображения» (Ibid.). В контексте «романтики выживания и доминирования», «как и ковбои, еще одна американская икона, экономически неблагополучная молодежь, использовавшая свои „уличные навыки и таланты“, чтобы заполучить (новые) возможности, стала обновленной версией американской истории успеха» (Ibid.).

Еще одним объяснением может быть тот факт, что в эпоху противоречивого отношения к моде и потреблению покупатель, ориентированный на альтернативные стратегии, видит в костюме маргинальных сообществ, как в стилях, связанных с музыкой, источник аутентичности, которую он ценит. Как заметил британский энтузиаст кроссовок Гэри Уорнетт по поводу моды местных футбольных фанатов, «манера одеваться для драки вдохновила поколения людей, которые никогда в жизни не бывали ни в одной, но хотели носить что-то крутое и симпатичное» (Warnett 2014). Маргинальные сообщества, попадающие в поле зрения индустрии моды, не обязательно связаны с «черной» культурой, этническими меньшинствами и большим городом. Например, скейтбординг, в отличие от баскетбола или хип-хопа, до сих пор традиционно ассоциируется с «белыми ребятами» и долго ассоциировался с не-мегаполисами. Как отмечает газета The New York Times, на волне популярности в конце 1980-х годов этот вид активности начал цениться как «принадлежащий к мятежному панк-рок краю» культуры. Эта репутация в значительной степени способствовала спросу на скейтерскую обувь среди тех, кто никогда не стоял на доске.

В то же время ассоциации с вестиментарной культурой маргинальных сообществ и потенциально криминальной средой все еще остаются двусмысленным знаком для окружающих. Неслучайно консервативные советы на тему «как одеться, чтобы преуспеть», призывают избегать таких ассоциаций, чтобы не выглядеть как мафиози или гангстер из Чикаго. Как отмечает Эйлин Рибейро, «мы не можем просто, как нам хотелось бы, дистанцироваться от накопленных обществом традиций и представлений о костюме как некоем символе нравственности» (Рибейро 2012: 217). Присвоение элементов стиля маргинальных элементов, даже если оно происходит под влиянием моды, с консервативных позиций может восприниматься как признак «упадочной неряшливости» (выражение Эйлин Рибейро), инфантилизма или разрушения системы привычных социальных обязательств. Так моральные представление об одежде вынуждают людей воспринимать даже малейшие послабления в этой области как признак нездоровья общества, упадка культуры и первую ласточку необратимых перемен, контролировать или остановить которые потом будет уже невозможно.

Как мы выбираем?

Таким образом, с точки зрения семантики спортивная обувь несет в себе множество подчас противоречивых культурных значений. Кроссовки одновременно ассоциируются с модой и антимодой, статусом и антистатусом, с бунтом и обыденностью, жаждой удобства и демонстративным потреблением. Как человек определяет, что из этого пестрого спектра значений оказывается для него наиболее релевантным и актуальным?

В 2014 году группа исследователей из Гарвардской школы бизнеса (Harvard Business School) опубликовала исследование под названием «The Red Sneakers Effect: Inferring Status and Competence from Signals of Nonconformity» («Эффект красных кроссовок: определение статуса и компетенции по сигналам несоответствия») (Bellezza et al. 2014). В центре внимания участников этого проекта были нарушения общепринятых вестиментарных норм, прежде всего отсылающих к статусу, и реакции на подобные нарушения, наблюдаемые в разных контекстах. В терминологии авторов «эффект красных кроссовок» — это появляющийся при определенных условиях «позитивный эффект нонконформистского поведения», связанного с костюмом. Выбранное для термина название отсылало к одному из описанных в исследовании эпизодов: участники семинара воспринимали лектора, пришедшего в красных кедах Converse, как более компетентного и авторитетного. Исследователи пришли к выводу, что в определенных ситуациях подобное трансгрессивное поведение воспринимается позитивно — как знак того, что человек настолько хорош в своем деле, что может позволить себе следовать собственным желаниям, а не общепринятым нормам, и предъявляет оценивающей его аудитории видимые доказательства этого права. В этом случае аудитория склонна присваивать объекту оценки более высокий статус и/или компетенцию. Однако подобный эффект имеет место только при наличии ряда условий. Например, те, кто имел пару выделяющейся обуви, были более склонны присваивать упомянутой женщине-профессору более высокий статус, чем те, кто такой пары не имел. В целом склонность рассматривать подобный сигнал как положительный демонстрировали люди с более высоким уровнем «жажды уникальности» (need for uniqueness) (Ibid.: 49). Кроме того, такое поведение обязательно должно быть интерпретировано как намеренное, а не случайное нарушение, допущенное по незнанию (Ibid.: 39). Только в этом случае оно может служить «альтернативной, не конвенциональной формой демонстративного потребления» (Ibid.: 38).

Наконец, склонность считывать подобные костюмные сигналы тем или другим образом также зависит от контекста ситуации и того, насколько оценивающий с ним знаком (Ibid.: 39). В частности, многие продавцы дорогих бутиков были склонны присваивать посетителю, зашедшему в их магазин в спортивном костюме или шлепанцах, более высокий статус, ведь он может оказаться знаменитостью или состоятельным человеком, который стремится «дистанцироваться от среднестатистического посетителя» таких мест. Однако прохожие, опрошенные исследователями в районе центрального вокзала Милана, в аналогичной ситуации склонны были присваивать более высокий статус «элегантно одетым», а не «плохо одетым» покупателям.

Можно предположить, что на решение, включать или не включать кроссовки в повседневный гардероб, также влияют следующие факторы: насколько человеку свойственна жажда уникальности и стремление к нонконформистскому поведению (а также к демонстрации его внешних признаков, в том числе в костюме), общий социальный контекст, в котором он существует, контекст конкретной ситуации, способность значимой для него части окружения считывать подобные знаки как положительные, модель потребления, которой он следует, и т. д. При этом мода на кроссовки может влиять на некоторые из этих факторов, например увеличивать число людей, которые будут оценивать этот элемент костюма в положительном ключе.

Само название упомянутой выше работы и описываемого эффекта можно считать весьма показательным. Исследователи из Гарварда однозначно относят кроссовки к атрибутам нонконформистских вестиментарных практик. Предложенный ими термин напоминает нам о том, как часто спортивная обувь сама по себе оказывается воплощением трансгрессии[130] и в этом качестве символизирует пересечение некой черты, отделяющей принимаемую и одобряемую форму поведения от сомнительного и даже неприемлемого.

Кроссовки и женский вопрос

«Женщины в кроссовках — новый феномен, который становится все более опасным», — так начинается колонка манхэттенского юриста Ричарда Голдштейна, опубликованная в The New York Times в октябре 1985 года под названием «Проблема, подкравшаяся к мужчинам» (A sneaking problem for men) (Goldstein 1985). Поводом для возмущения автора стали нью-йоркские женщины, носившие кроссовки по дороге на работу и непосредственно в офисе и сочетавшие их со строгой формальной одеждой, привычной для делового гардероба. Такие женщины, которые «следуют модному поветрию, тренду или прихоти в ущерб профессиональному образу», по мнению автора, оказывали «негативное влияние на производительность труда, не говоря уже об экономике»[131], а также наносили урон всему феминистскому движению: «Мили протестных маршей с плакатами легко сводятся на нет несколькими шагами по офису, сделанными в деловом костюме и розовых кроссовках. Был бы тот гигантский „шаг“ для всей женской половины человечества, сделанный Джеральдин А. Ферраро[132], таким впечатляющим, если бы он оставил после себя отпечаток кроссовка?» (Ibid.). Автор отвергает и рациональные аргументы об изменившемся образе жизни, предлагая женщинам «рассказать об этом своим матерям», которые «ходили по тем же улицам» на каблуках — и ничего[133].

Помимо знакомых аргументов о респектабельном взрослом костюме, двусмысленности удобной одежды и обуви, а также впечатления, производимого на других, в этом любопытном тексте применительно к женщинам возникает еще одна тема — апелляция к эстетике. Поводом к написанию колонки, по словам автора, стал случай в общественном транспорте. Это описание стоит того, чтобы привести его полностью: «В трех футах от меня сидела восхитительная женщина. Волосы, мягкие и длиной до плеч, с несколькими слегка выбившимися прядями, говорили об отработанной небрежности, наводящей на мысли о женственности, которая иначе была бы затушевана дорогой одеждой в мужском стиле. Ее фигура была подтянутой и атлетичной, ее ноги были подчеркнуты прозрачными чулками». Однако — и это вызвало возмущение рассказчика — на ногах у женщины были «пудрового оттенка кроссовки». Тип женщин, сочетавших хорошо скроенную строгую одежду с яркой спортивной обувью, автор называет «привлекательным во всех прочих отношениях», кроме последнего обстоятельства. Но почему этот образ показался адвокату таким провокационным? Почему вообще в женских кроссовках могут видеть проблему?

Валери Стил однажды предположила, что женщина на каблуках вызывает у некоторых мужчин рефлекторную реакцию почти как у собаки Павлова (Стил 2013: 199). Хелен Перссон также указывает на то, что обувь играет важную роль в культурном конструировании понятия «сексуального» (Persson et al. 2015:17). А Элизабет Семмельхак отмечает, что с женственностью и эротической привлекательностью во второй половине XX века ассоциировались не просто каблуки, а в первую очередь тонкие каблуки типа «стилетто» (Ibid: 49-51). Мнение Голдштейна наводит на мысль, что вид женщины в кроссовках может вызывать у мужчин аналогичную рефлекторную реакцию — но с противоположным знаком. Если каблуки, по общему представлению, меняют женскую походку, акцентируя грудь и ягодицы, то кроссовки с точки зрения техник тела не делают ничего подобного. Получается, что, просто поменяв обувь, женщина из источника визуального удовольствия как будто превращается в источник визуального раздражения. В своей колонке Голдштейн сетует, что еще совсем недавно «ужаса и огорчения, которые испытывали мужчины, было бы достаточно для того, чтобы направить ошибочный модный тренд обратно в сторону женственности. Но не сегодня, когда мужские представления об элегантном женском костюме слишком часто воспринимаются некоторыми женщинами как антифеминистские» (Goldstein 1985). Автор завершает свой текст довольно эмоционально: «Так вышло, что я стал адвокатом, и пожизненное наказание за это — вечно быть окруженным мужчинами и женщинами в серых фланелевых костюмах. В таком мире неформальность и немного цвета всегда приветствуются. Но, прошу вас, леди, не на ваших ногах» (Ibid.).

Болезненную реакцию мужчин на подобные сарториальные эксперименты иногда объясняют социальными изменениями. В 1980-х годах в Америке увеличилось число работающих женщин, в том числе занятых в тех областях, которые ранее считались мужскими. По мнению Перссон, отчасти поэтому мужской формальный дресс-код в это время стал более традиционным и строгим — в частности, исчезли мужские каблуки и платформы 1970-х годов (Persson et al. 2015: 51). Сама идея женщины, делающей мужскую карьеру, воспринималась как тревожащая. Поэтому деловые женщины 1980-х годов, как и суфражистки за много лет до этого, под влиянием вечного страха маскулинизации могли восприниматься как потенциально теряющие женственность и даже мужеподобные. Традиционный женский деловой гардероб того времени включал каблуки, которые напоминали о конвенциональной женственности, но при этом не должны были быть агрессивно-сексуальными. Поскольку практически любая спортивная униформа традиционно ассоциируется с «маскулинизацией» (см.: Бар 2013), кроссовки деловых женщин, часто становившиеся поводом для критики со стороны мужчин, могли казаться столь же провокационным объектом, каким за много лет до этого были, например, брюки.

Впрочем, негативная реакция на кроссовки в формальных городских ситуациях встречалась не только у мужчин: недовольство новой практикой разделяли и многие женщины. В письме читательницы The New York Times описывается спровоцированный кроссовками спор с матерью, приехавшей погостить в Нью-Йорк из Бостона. «Необходимость перемещаться между домом и работой — пять миль туда и обратно — превратила меня в беду и наказание матерей, такой вид женщины, которая носит кроссовки днями напролет в центре Манхэттена», — констатирует автор, признаваясь, что променяла на спортивную обувь туфли с открытым носком, через который был виден накрашенный красным лаком ноготь (Weissman 1982). Очевидно, что эти два вида обуви воспринимались самой героиней совершенно по-разному, в том числе в контексте конструирования привлекательной версии себя. Показательным можно считать описание практики переобувания из кроссовок в модельную обувь, к которой автор прибегала в начале, когда доходила до своего офиса: «Две мои идентичности, спортивная и жизнерадостная я и кокетливая я[134], приходили одна на смену другой» (Ibid.). Однако несмотря на это, со временем она отказалась от переобувания, поддавшись «соблазну комфорта». Впрочем, это объяснение вызвало у ее матери предсказуемую реакцию: «Это не оправдание» (Ibid.).

Размер имеет значение

Почему кроссовки на женщинах в неспортивном контексте могли восприниматься как нарушение эстетических норм? Можно вспомнить, что ноги — та часть женского тела, к которой исторически было приковано особое внимание. Женской ступне традиционно предписывалось быть небольшой и изящной, и во многих культурах это считалось одним из показателей привлекательности. Это вынуждало женщин идти на жертвы. Даже изящные туфли на невысоком каблуке или вообще без него, ставшие популярными у женщин привилегированного класса в начале XIX века, в подошве часто не совпадали с реальной шириной стопы своей обладательницы, о чем свидетельствуют следы износа на боках подлинных исторических экземпляров[135]. В свою очередь, баскетбольные и беговые кроссовки 1980-х годов были довольно массивными и не слишком соответствовали этому глубоко укоренившемуся в культуре идеалу. Например, один из авторов The New York Times как-то сравнил популярную в то время высокую спортивную обувь с «гигантскими маршмеллоу» (Leggy look 1984).

В определенном смысле спор о том, может ли женщина носить кроссовки в повседневной жизни, сводился к вопросу о том, какого размера может быть нога привлекательной женщины[136]. Безусловно, история знает знаменитых красавиц и икон стиля с большими ногами, но их скорее можно считать исключениями. Рассказывая о магазине мужской обуви, среди покупателей которого во второй половине 1960-х годов появились женщины, заказывавшие обувь для себя, журналистка Мэрилин Бендер писала: «Большая нога стала модной с тех пор, как Жаклин Кеннеди оставила свою обувь на пороге индийского святилища и предприимчивый репортер рассказал всему миру, что она носит размер 10 А» (Bender 1967). Впрочем, количество таких клиенток в общей массе покупателей было, судя по всему, невелико. К тому же сложно сказать, не выдавала ли автор, говоря о модном статусе больших ступней, желаемое за действительное. Сегодня ситуация осложняется тем, что в среднем ноги у современных женщин, по-видимому, больше, чем у их бабушек и прабабушек, и соответствовать культурному стереотипу о маленькой ноге им объективно еще сложнее.

Как отмечает Элизабет Уилсон, в XX веке женскую моду на бытовом уровне понимали как средство усовершенствования внешнего облика (Уилсон 2012: 26). В этом контексте противостояние кроссовок и каблуков предстает в новом свете. Кроссовки не могут решить проблему большой ноги и выступать в роли такого корректирующего средства. В свою очередь, обувь на каблуке традиционно воспринимается как аксессуар, способный визуально сделать ногу меньше и добиться вожделенного изящества. Потому за ними в культуре закрепилась репутация костюмного инструмента, помогающего женщинам представить миру улучшенную версию себя. Не случайно опыт ношения каблуков в повседневной жизни ассоциируется с преображением. Иллюстрацией в данном случае могут служить практики перевоплощения женских персонажей (makeover), популярные, например, в кино. В другой трактовке каблуки могут восприниматься как знак специфической «женской силы» (girl power), инструмент адекватной (само)презентации и перформативный элемент (Persson et al. 2015: 59). Это представление об обуви совпадает с существующим у определенной части общества запросом на образ сильной женщины, которая не повторяла бы буквально мужские приемы и практики, в том числе костюмные, а вырабатывала бы собственные. Здесь можно вспомнить Вивьен Вествуд, которая «никогда не думала, что есть сила в том, чтобы быть мужчиной второго сорта» (цит. по: Ibid.). Подобные концепции быстро коммерциализировались и ушли в массовую культуру. «Сильные женщины» на эстраде, такие как Дженнифер Лопес или Бейонсе, как правило, выступают на каблуках, а не в кроссовках.

Как усваиваются подобные культурные значения? По мнению Адама Г ечи и Вики Караминас, суждение о женственности выносится «в соответствии с серией устойчивых и мобильных стереотипов, продвигаемых идеологией (буржуазных, гетеронормативных „традициональных“» ценностей), с одной стороны, и (полем) популярной, коммерческой репрезентации (журналы, медиа, кино, телевидение), с другой (Geczy, Karaminas 2015: 77). Но в популярной культуре мы практически не имеем примеров перевоплощений, когда кроссовки и другая обувь на плоском ходу преображала бы женщину и меняла ее жизнь в лучшую сторону так же, как это в традиционном представлении способны сделать каблуки.

Споры о женской экипировке

Спорт в целом ассоциируется скорее с нормативной мужественностью, чем с нормативной женственностью. Безусловно, исторически спорт способствовал эмансипации и сыграл большую роль в борьбе женщин за расширение своих прав и возможностей. Но в то же время в этом поле женщина часто оказывалась в противоречивом положении[137]. Спортивный бум второй половины XIX — начала XX века затронул и женщин, но этот процесс сопровождался дискуссией о том, стоит ли представительницам «слабого пола» увлекаться тренировками? Противники новых практик часто апеллировали к медицине и психологии: существовала точка зрения, что женщины слишком хрупки, серьезные занятия могут нанести им непоправимый физический ущерб, а свойственная спортивным состязаниям ожесточенная конкуренция противна мягкой женской природе и способна непоправимо испортить характер.

На заре женского спорта активные физические тренировки часто ассоциировались с риском утраты женственного облика. «Итак, женщины, занимайтесь спортом, но умоляю вас, оставайтесь женщиной», — писал Ле Бретон в статье «Превзойдет ли когда-либо женщина в спорте мужчин?» (цит. по: Суник 2004). Георгий Дюпперон, полемизируя в одной из своих статей с американским профессором Саржентом, отмечал: «Все же несравнимо лучше, если чрезмерное занятие спортом когда-либо и будет иметь плохие последствия, чем если тысячи женщин и девушек будут бездействовать в отношении физического развития из боязни потерять частицу тех чар, которыми они пленяют нас, мужчин» (цит. по: Суник 2004). Кристин Бар объясняет это существовавшим в обществе «страхом маскулинизации» женщин (Бар 2013: 178). Под влиянием культурных стереотипов виды спорта часто делили на подходящие и не подходящие для слабого пола[138]. Если гимнастика, теннис и даже баскетбол, как правило, относились к первой категории, то в отношении, например, футбола, бокса или тяжелой атлетики долго доминировала противоположная точка зрения[139].

По мнению Семмельхак, начиная с 1920-х годов идея женского атлетизма в массовом воображении во многом была подменена представлениями о необходимости тренироваться ради потери веса и моделирования тела в соответствии с общепринятыми нормами красоты и до сих пор «настоящий атлетизм остается противопоставленным идее желанной женственности» (Semmelhack 2015). В этом контексте уместно ставить вопрос, насколько звезды женского спорта действительно задают телесные стандарты для массовой аудитории, как это происходит со спортсменами мужчинами? Или же они, напротив, испытывают на себе дополнительное давление культурных стереотипов и идеала телесности, который зачастую противоречит их внешнему виду и профессиональным потребностям? Не будет ли справедливым говорить, что как образец воспринимаются только те, кто вписывается в конвенциональные представления о женственности и красоте? Как иллюстрацию достаточно вспомнить дебаты о теле атлетичной теннисистки Серены Уильямс (см. подробнее: Кулиничева 2016а). Устойчивые культурные представления напрямую отражались на восприятии женской спортивной одежды и обуви[140] и часто влияли на ее дизайн. Рассмотрим более подробно примеры теннисных туфель и беговых кроссовок.

Несмотря на то что теннис считался подходящим для женщин видом спорта, и здесь существовали ограничения. В викторианские времена как женская манера игры, так и женская обувь заметно отличались от мужской. Как утверждает Томас Тёрнер, в отличие от мужчин, женщины в тот период чаще всего не позволяли себе демонстрировать атлетичную манеру игры с амплитудными ударами и активным движением (Turner 2016). Исследователь связывает это с культурной инерцией, требовавшей соответствовать конвенциональным представлениям об изяществе и женственности: «В эпоху садовых вечеринок большинство женщин по этой причине одевались для игры в теннис так же, как они оделись бы для других видов летних светских событий: длинные юбки, тугие корсеты, турнюры, перчатки и шляпы» (Ibid.: 488). Если мужская теннисная обувь должна была быть гибкой и легкой, чтобы обеспечивать свободу движений, то женские теннисные туфли иногда выпускались с каблуком и по многим функциональным параметрам уступали мужским — например, были менее крепкими (Ibid.). Несмотря на то что каблуки ограничивали свободу движений на корте и могли испортить площадку, долго считалось, что невозможно убедить женщин покупать теннисную обувь на плоском ходу. Эта позиция, по всей видимости, имела под собой основания. Как показывают многочисленные фотографии и открытки, женщины вопреки рациональным соображениям могли выбирать обувь на каблуке не только для тенниса, но и, например, для отдыха на пляже, где она становилась дополнением к купальному костюму. Некоторые производители теннисной обуви даже предлагали гибридные варианты: судя по изображениям из каталогов и рекламы, они имели одновременно каблук и сплошную резиновую подошву, которая соединяла его с носовой частью ботинка.

Несмотря на то что в XX веке теннисная обувь утратила викторианский каблук, дизайн верха мужских и женских туфель по-прежнему мог заметно различаться. Так, в СССР в 1950-е годы мужские теннисные туфли выпускались в широко распространенном варианте легких ботинок со шнуровкой, а женские — «в виде „лодочки“ с ремешком по косому подъему и с пуговкой» (Варфоломеев 1950: 97104).

Интересный материал для анализа дают открытки рубежа XIX-XX веков, изображающие теннисисток — или, правильнее сказать, женщин с теннисной ракеткой[141]. Как правило, эти фотографии были постановочными, а героини часто не только носили обувь на достаточно тонком каблуке, но и принимали кокетливые, нарочито театральные позы, которые намекают на движение, но не являются отражением реального физического усилия. Такие изображения воспроизводят образ женщины, которая отдает дань модному спортивному увлечению, но не относится к нему слишком серьезно и не выходит за социально приемлемые рамки. В реальности подобный костюм вряд ли можно было назвать удобным и действительно подходящим для серьезной игры, но такие образы, вероятно, убеждали женщин, что им не придется нарушать социальные нормы ради занятий спортом. Эти изображения демонстрируют нам ранний пример того, что Кристин Бар, описывая фотографии знаменитых спортсменок 1930-х годов, назвала «гламуризацией чемпионок». Такая гламуризация, по мнению исследовательницы, одновременно представляла публике новый образ успешной женщины-спортсменки и «позволяла сохранить гендерные нормы» (Бар: 1983). Аналогичные функции, вероятно, выполнял жанр романтической спортивной открытки, изображающей влюбленные парочки в спортивном антураже, например во время игры в бейсбол или теннис. Поскольку спорт на раннем этапе своей истории мог восприниматься как чуждый женской природе, общество было склонно объяснять стремление девушек заниматься активным досугом другими мотивами — например, желанием найти мужа[142]. Это помогало вписать новые практики в привычную картину мира и одновременно могло поощрять девушек интересоваться спортом и не поддаваться страху утратить привлекательность. Жанр романтической теннисной открытки оказался удивительно живучим, и его примеры можно обнаружить даже в середине XX века, когда положение женщин в западном обществе заметно изменилось в сравнении с Викторианской эпохой.

Женщина с теннисной ракеткой в первой половине XX века часто становилась и героиней модных журналов: в данном случае инвентарь не столько намекал на серьезные тренировки, сколько был просто символом модного летнего досуга. Неслучайно такие модели чаще всего демонстрировали не специализированную униформу, а просто летние платья.

Неоднозначное отношение к женщинам-спортсменкам можно проследить и на примере бега. В 1975 году издание Runner’s World опубликовало результаты небольшого опроса, проведенного среди увлекающихся этим видом спорта замужних американок (Heinonen 1975). Оказалось, что многие занимающиеся бегом женщины сталкивались с негативной реакцией коллег, соседей, друзей и даже членов семьи. Как правило, они получали поддержку со стороны мужа и детей, но часто встречали непонимание со стороны собственных родителей и других родственников. Одна из респонденток отмечала, что отношение родных изменилось только после того, как про нее начали писать в газетах: «Сестра и ее муж были смущены тем, как я выгляжу в униформе для бега, но гордятся мною сейчас, когда я стала чем-то вроде местной знаменитости» (Ibid.: 23). Другие респондентки рассказывали похожие истории, что позволило автору Джанет Хейнонен сделать вывод: «попадание на спортивные страницы [прессы] легитимизировало их занятие бегом». Не всегда просто было вписать бег в повседневное расписание, где женщинам приходилось выполнять «традиционные роли: жены, матери, работника, того, кто ведет домашнее хозяйство» (Ibid.). В числе раздражающих неудобств многие участницы опроса называли «мужской шовинизм». Респондента, которую представили как одну из лучших бегуний на длинные дистанции на национальном уровне, констатировала: «Люди верят, что ты „всего лишь женщина“, а не спортсмен, люди не воспринимают тебя всерьез». Другая спортсменка заявляла, что бег — это «спорт, где доминируют мужчины» и «в прошлом [он] считался исключительно мужским». Как следует из той же статьи, в середине 1970-х годов все еще не было однозначного ответа на вопросы, как тяжелые тренировки и сопровождающий их стресс могут влиять на женский организм с физиологической точки зрения (в первую очередь на гормональный баланс и потенциальную способность к деторождению). Это, вероятно, усиливало предубеждение по отношению к тяжелым видам спорта. Однако количество женщин, занимающихся бегом, увеличивалось и в 1981 году, по данным издания, даже превзошло число мужчин (Runner’s World 1981: 10).

Теннисисты на корте в клубе г. Мунго (Суринам). На девушках — женские варианты теннисных туфель с характерной конструкцией верха без шнуровки. 1925-1927. Groepsfoto op de tennisclub, anonymous, 1925-1927. Gift of D. Jetten, Amsterdam. The Rijksmuseum