На суше и на море

Дары лежат на длинном столе. Никто не должен дотрагиваться до них, развязывать узлы, чтобы посмотреть, что там находится. Узнает это только бог, если великодушно захочет принять скромные даяния. В полдень тонанчес подают новые белые миски — в них рисовый суп без соли и жира, атоле[33] из черной кукурузы, подслащенное лесным медом, бобы и лепешки. Когда все поедят, остатки разделят поровну, и каждый поставит на пол рядом с собой небольшой глиняный горшок с едой для членов семьи.

Когда великий бог начинает скрываться за горизонтом, старейшина величественным жестом возвращает каждому принесенные дары. Ибо великодушный бог не желает брать ничего взамен благ, раздаваемых им, потому, что он творит добро ради самого добра. Тогда печаль опускается на лица индейцев. Так они встречают ночь — печальные-печальные.

Когда наступает тьма, старейшины выходят из хижины. За ними следует Малинче, девочка лет восьми, потом остальные — мрачные и молчаливые. Они предчувствуют, какая их ожидает судьба, если боги не смилостивятся и не примут их скромные подношения. Они идут по тропинке один за другим, совсем как призрачные тени. Кажется, что дорога освещается лишь белыми сомбреро.

Они подходят к священной пещере — земной резиденции божества. Замаскированный травой вход в пещеру настолько узок, что человек едва может в нее протиснуться. Лишь старейшинам дано безнаказанно проникать в обитель богов. Прежде чем туда войти, они зажигают свернутую из кукурузного листа сигару и пускают клубы дыма в пещеру. Ибо только дым способен все обезвредить. Самый старший из них карабкается вверх, исчезает в расселине и через некоторое время показывается оттуда. Тогда Малинче принимает узелки от индейцев и, как непорочная посредница, подает старейшине, который и вручает дары богам. Он принимает их по очереди, уходит в глубь пещеры, развязывает платок и кладет на соответствующее место содержимое свертка. В жилище бога много отделений; в одном — цветы, во втором — мед, в третьем, четвертом пятом — жареная кукурузная мука, золотой песок, деньги и белые черепа старейшин, скончавшихся более двух лет назад.

Когда положено последнее приношение, индейцы возвращаются в деревню, довольные и спокойные. Какое-то внутреннее сияние смягчает их души. В Доме обычаев каждый берет свой горшок и, улыбаясь, прощается с правителем племени и остальными братьями. Они расходятся по таинственным горным тропинкам, ощущая тепло любви в своих печальных сердцах.

Рамон смотрит, как они исчезают во мраке. Индианка с ребенком на руках и мешком за спиной тяжело шагает по склону, раздвигая траву. За ней верхом на тощем муле индеец, ее муж, покачивается на вьюках. В Рамоне вспыхивает негодование метиса:

— Скотина! Нужно женщину посадить на мула.

— Нет, — говорит Хервасио, — мул принадлежит мужу. Если бы он не был хозяином мула, то шел бы пешком.

Проклятый глагол собственности спрягается и здесь: я имею, ты имеешь, он имеет. Работай рука об руку со мной — и ты будешь иметь.

Рамон притворяется, что не понимает. Хитроватая улыбка появляется на его лице.

— Как бы не так! — презрительно произносит он.

XVIII

Боги тоже нуждаются в хороших людях. Чтобы отличить их от остальных, они берут этих людей к себе. Нам это приносит горе, ибо и нам нужны хорошие люди. Но боги знают, что делают, а мы не знаем и поэтому плачем. Один из старейшин навеки смежил свои очи. Он устал смотреть на страдания соплеменников. Он уже не откроет глаза, ибо зачем смотреть на невзгоды? Самый старший его родственник спешит к правителю племени и сообщает горестную весть: старейшина не желает открывать глаза и двигать руками. Топили собирают всех родственников в Дом обычаев. Приносят остывшее тело и кладут на длинный стол, покрытый толстым шерстяным одеялом, вытканным усопшим. Оно служило ему покрывалом при жизни и послужит саваном после смерти.

У изголовья покойника, готового отправиться в свой последний путь, горит одинокая свеча. На освещенном пространстве пола — три длинных красно-синих пера из хвоста попугая и три стрелы. Сочетание огненно-красного и небесно-синего цветов, цветов мудрости, — благодарность богам. Наконечники стрел покрыты белым пушистым хлопком.

Старейшина, похожий на взволнованного хирурга, делающего операцию, торжественными, плавными движениями совершает обряд: смазывает кокосовым маслом мочки ушей покойного собрата и окуривает неподвижное тело, словно вылепленное из пепельно-серой глины, затвердевшей и потрескавшейся от дождя и солнца.

Прислонившись к двери, барабанщик и скрипач бросают во тьму невероятнейшие звуки. Эту музыку описать невозможно — пронзительные взвизгивания проникают, кажется, в самую душу. Словно собрались все сироты мира и рыдают хором. Этим отчаянным тоскливым воплям индейцы внимают в полнейшем молчании. Они курят, наполняя Дом обычаев дымом. Здесь пахнет потом и немытыми лохмотьями. Колеблется пламя погребальной свечи, она роняет единственную слезу.

Утром, с первыми золотистыми проблесками лучей, совершается погребение. Труп опускают на дно ямы и рядом кладут предметы домашнего обихода и глиняные горшки с пищей, которая понадобится во время долгого пути к богам. Ибо нехорошо, если такой добрый человек будет голодать.

После погребения удрученные индейцы возвращаются в свои хижины. Чтобы облегчить путь тому, кто навсегда сомкнул веки, индейцы три дня постятся. Они переносят голод стойко и лишь изредка пьют настой из пейоте[34]. Только тяжело больные едят раз в день. Проходит срок поста, и в Доме обычаев снова воцаряется тишина. Сюда приходят лишь старосты, следящие за тем, чтобы в помещении не сгущался мрак, чтобы все время дрожал оранжевый огонек свечи над перьями и стрелами. Через три дня племя собирается снова, чтобы избрать нового старейшину. Всем известно, кто им будет — самый старый из индейцев. По традиции он должен представиться племени.

Он появляется перед молчаливым собранием, проходит к столу и устремляет на него свой взгляд. Тонанче подает ему табак и кукурузные листья. Он сворачивает сигару, склеивает ее слюной и прикуривает от сосновой головешки. Затем погружается в размышление. По древнему священному обряду, в эти минуты боги должны облечь его полномочиями старейшины племени.

Перья, лежащие возле его ног рядом с горящей свечой, означают, что небо осветило его мудростью. Стрелы, наконечники которых прикрыты кусочками хлопка, грозят ему ядом, если он не сохранит тайн и чистоты обрядов племени. Значение символов хорошо известно всем, и каждый погружается в свои собственные мысли. Один из старост кладет новому старейшине в уши, нос, рот и на глаза кусочки ваты. После этого все немедленно покидают хижину, в ней остаются только два старейшины. Один из них сообщает посвящаемому в этот сан, что хранится в священной пещере и о чем никто не должен знать. Затем все индейцы снова возвращаются в хижину, и посвящаемый вынимает мягкие комочки хлопка изо рта, носа и ушей. Это означает, что он клянется никому не выдавать доверенные ему тайны. Снова, но уже не столь печально звучит скрипка и барабан. Взлетают в небо ракеты, оповещающие окрестные горы, что церемония окончилась и новый старейшина остался в Доме обычаев один, чтобы приучиться беседовать со своими мыслями. Целые сутки он находится в хижине; потом все снова собираются в Доме обычаев, убирают стрелы и перья, чтобы под покровом ночи отнести их в пещеру богов, и задувают свечу.

Через два года могилу умершего старейшины разроют в присутствии всего племени. Его преемник возьмет в руки череп и отнесет его при свете луны в пещеру богов, где то, что прежде было обителью добрых мыслей, обретет вечный покой.

XIX

Рассказывают, что однажды старейшина поднялся из могилы. Видели даже, как он разрывал землю, осторожно озираясь, не следит ли за ним кто-нибудь, поднимал руки, потягивался, оправлял землю, чтобы ничего не было заметно, и растаял во мраке ночи…

— Он бродит где-то здесь!

— Он бродит где-то здесь! Он кружит во тьме!

У суеверий тысячи глаз, и они видят, как он пробирается в ночи, то исчезает, то неожиданно появляется, чтобы снова растаять, сковав ужасом душу того, кто это заметил. Страх ловит странный шорох шагов, выхватывает силуэт призрачной тени из бесчисленного множества других.

— Посмотри!.. Вот он!.. Видишь? Вот он остановился и наклонился… Вот он смотрит сквозь щели внутрь хижины… Он страдает!.. Да, он очень страдает!.. Слышишь? Он плачет… Слушай… Смотри… Он присел на корточки и плачет…

Наверное, не хватило оставленных в могиле припасов для длинного пути в обитель богов, а может быть, он бродит неприкаянным потому, что не заслужил успокоения, так как много грешил?.. Или же он желает по-прежнему быть старейшиной племени?

Хуан Серахуан — колдун племени кора. У него птичьи черты лица и извивающееся, как лиана, тело. Он на равной ноге с богами и злыми духами. Внешне он как две капли воды похож на священника из Сан-Бласа. Колдун советует принести в хижину, принадлежавшую покойному, запасы еды: фрукты, овощи, копченое мясо, кукурузную муку — и затем всем удалиться, чтобы страждущая душа без помех выбрала то, чего не хватает ей для длинной дороги.

Если душа покойного вышла из могилы за тем, чтобы запастись пищей, то она пролетит легким ветерком и исчезнет. Если же она покинула могилу потому, что над ней тяготеет проклятие, то она скроется, приняв облик агути[35]. Потому что, по поверьям индейцев, агути — это смятенная душа, которая копает норы в земле, ищет свое потерянное тело, чтобы соединиться с ним. Но если же покойный вернулся в поселок для исполнения своих прежних обязанностей старейшины, то ему будет предоставлено место в пещере богов.

Две ночи сидел Хуан Серахуан у хижины умершего старейшины, посреди круга, образованного воткнутыми в землю стрелами. В первую ночь ущербный месяц осветил склоненный силуэт старейшины, подошедшего к двери. Он не пожелал войти в хижину и заплакал. Хуан Серахуан услышал его плач и попросил взять пищу и с миром уйти, но тень пошла к Дому обычаев и там скрылась — остались светящиеся знаки на балке строения.

На следующее утро в поселке показалась процессия индейцев. Под аккомпанемент грохочущих барабанов они выкрикивали бранные слова, чередовавшиеся с просьбами, делали то дружеские, то угрожающие жесты, умоляли привидение и требовали от него исчезнуть и никогда больше не появляться.

На следующую ночь колдун Хуан Серахуан дежурил внутри круга оперенных стрел, но привидения не видел. Светлый ноготок месяца как нарочно спрятался в тучах. Он слышал лишь печальный голос, доносившийся подобно дуновению ласкового ветерка. Колдун, крича и размахивая руками, направился в ту сторону, откуда раздавался голос. Иногда колдун замедлял шаги и делал вид, что с кем-то борется. Затем, прикладывая ладонь к уху, к чему-то прислушивался и снова продолжал путь. Потом останавливался и снова боролся. Но тоскливые и печальные слова продолжали доноситься к нему с каждым новым порывом ветра, и Хуан Серахуан в отчаянии вернулся в образованный стрелами круг.

На третью ночь при свете луны Хуан Серахуан заметил на тропинке, ведущей в Дом обычаев, тень старейшины. Проскользнув мимо колдуна, она вошла внутрь круга, окаймленного стрелами, и здесь исчезла…

Утром принесенные в хижину умершего старейшины припасы оказались разбросанными и кое-чего не хватало.

Тогда опять собрались жители селения. Хуан Серахуан, шевеля своим остреньким личиком, как бы нанизывал слова одно на другое:

— Ему не нужно еды, он не хочет есть. Он страдает не из-за себя, а из-за нас. Он не хочет оставаться под землей, вместе со своим телом, и не хочет быть с богами, а желает остаться с племенем, охраняя его… Поэтому он исчез, как только вошел внутрь круга из стрел… Покойный старейшина ходит и плачет, ищет и не находит свой аскель.

Хервасио приказал построить аскель. Из шкуры оленя и жердей быстро соорудили ложе. Хервасио приказал отнести аскель в пещеру богов.

Следующая ночь прошла спокойно.

XX

Мы входим в Дом обычаев — просторную круглую хижину с коническим потолком. Стены глинобитные, двери выходят на восток. В верхней части южной и западной стен наподобие отдушин пробиты два отверстия. Дом несколько возвышается над крытыми пальмовыми листьями хижинами, окружающими выжженную солнцем площадь. Ни деревца, ни кустика. За постройками холм, за каменную почву которого цепляются кактусы.

В центре хижины на утрамбованном полу возле обрядового стола сидит, сжав руки между ногами, обнаженный подросток, жалобно плача и заливаясь слезами. Стоящая рядом на коленях мать пытается его успокоить. Но едва она отпускает сына, как охваченный приступом боли подросток начинает бить себя по ребрам, отчетливо выделяющимся на темной коже. Хервасио и Рамон наклоняются и берут исхудавшего, горько плачущего мальчика на руки.

Мне объясняют:

— Этот мальчонка в один холодный майский день почувствовал злокачественный жар, шедший изнутри[36]. Оказывается, он сошелся с какой-то женщиной. И вот теперь он бледен, подавлен, разбит и жалуется на жестокие боли.

Сорванец даже не жалуется, он просто воет, сжимая живот обеими руками. Он бьется об пол головой, покрытой длинными нечесаными волосами. Его принесли сюда для осмотра.

Прошло уже много месяцев, как он заразился венерической болезнью, и она почти разрушила его организм. Послали за знахарем, но тот не спешит. А тем временем мать сопляка рассказывает на языке кора, что испытывал ее несчастный сын.

Наконец приходит уичоль, густо раскрасивший щеки красной краской. Его живописное одеяние скреплено тремя застежками. На голове небольшое сомбреро с невысокой конической тульей, почти скрытой черными орлиными перьями. С перьев свисает лента, унизанная колючками кустарника, они при каждом движении шевелятся и задевают друг друга. На куртке, расшитой аллегорическими фигурами — оленями и птицами, — висят три изящно раскрашенных мешочка. На поясе традиционные семь маленьких шерстяных сумочек разного цвета и рисунка[37], нанизанных на веревке. Штаны ниже колен и рубаха, рукава которой завязаны на локтях, вышиты разноцветными нитками. Колдун — единственный среди индейцев, позволяющий себе пышность и расточительность. Он входит молча. Женщина и Хервасио идут ему навстречу. Колдун внимательно выслушивает мать, рассказывающую на языке кора о несчастье сына. Когда колдун чего-либо не понимает, Хервасио переводит слова матери на язык уичолей. Это Андрес Уизтита — наиболее знаменитый и могущественный уичольский колдун. Травами он не лечит, а воздействует лишь силой заговора. Его власть над заболевшей душой признана в горах всеми.

Выслушав объяснения, он подходит к столу и кладет на него сомбреро и мешочки. Затем знаками просит всех отойти от простертого на полу больного, которого он словно не замечает. Присутствующие садятся вдоль круглой стены. Начинает вечереть.

Колдун вытаскивает из мешочков завязанные узлом платки. Один из них развязывает и расстилает на столе. В нем талисман — перья королевского орла, птицы, летающей очень высоко, и потому все видящей, все слышащей, все знающей. Из другого мешочка он, словно фокусник, желающий удивить публику, вытаскивает оперенные стрелы: ими он и хочет умертвить злого духа. Взяв стрелы в правую руку, а перья — в левую, он направляется к двери, смиренно опустив взор. На пороге колдун останавливается и на миг застывает в религиозном экстазе, затем поднимает руки, предлагая стрелы и перья небу, освещенному заходящим солнцем. Устремив взор ввысь, он несколько мгновений балансирует на грани, отделяющей величественное от гротеска. Такой позой он как бы испрашивает у богов разрешения применить свою мудрость.

Потом колдун сплетает украшенные золотыми браслетами руки и опускает их, пристально всматриваясь в перья. Он касается перьями груди, рта и, наконец, лба. Перья всезнающей птицы наделяют его мудростью, ибо боги разрешили ее применить. Затем он четко и торжественно поворачивается так, чтобы подойти к больному с востока, откуда восходит по утрам солнце — прародитель всего сущего на земле. К больному он не притрагивается, а только удивленно смотрит на него, словно обнаружил совершенно случайно. Так бог ненароком бросает взор на ничтожные человеческие невзгоды. Теперь он уже не отрывает взгляда от больного. Он смотрит сначала с любопытством, затем с интересом и, наконец, с состраданием. Колдун идет направо, в ту сторону, где стою я, и медленно описывает вокруг мальчика правильные круги, плавно покачивая нацеленными на него перьями мудрой птицы. Эта церемония состоит из пятнадцати поворотов: числа дней, необходимых луне — матери бессмертных, чтобы стать полной, круглой и, поднявшись высоко в небе, засиять как можно ярче.

У матери ребенка и Хервасио в глазах затаился страх, ибо они уверены, что рядом находится либо бог, либо злой дух. Рамон смотрит презрительно, но никто из всех троих не может остаться бесстрастным: первоначальное любопытство теперь превратилось в волнение.

Мы стали жертвами предрассудков. Колдун подчиняет наше внимание размеренному ритму своих движений, которые постепенно убыстряются. Он загипнотизировал нас своими магическими стрелами и перьями. Постепенно его движения превращаются в демонический танец. Мы видим, что его согнувшееся тело как-то уменьшается, словно погружается до пояса в землю. Затем колдун будто выходит из-под земли, чтобы вытянуться до невероятных размеров, коснуться головой стропил крыши. Он то скрещивает руки, то выпрямляет их, то извивает наподобие буквы S, то передвигается с необыкновенной быстротой… Слышно его тяжелое, как у работающего человека, дыхание, а когда он замирает, пот блестит на его лице, словно сделанном из тонкого медного листа. Колдун снова вздымает руки вверх, как бы собираясь поймать птицу.

В этот момент стоны больного затихли. Он закрывает глаза. То же самое делают мать подростка и Хервасио, ибо можно ослепнуть, когда выходит злой дух. Я тоже прищуриваю глаза и вижу, что колдун подходит к больному, почти касаясь перьями простертого безжизненного тела. Он водит ими вдоль торса юноши, бормоча непонятные слова, будто умоляя или предостерегая кого-то. Это — приказ злому духу, сидящему в теле юноши. Кажется, что злой дух слышит приказ и хочет выйти, но застревает в задыхающемся горле больного. Движения колдуна становятся все более и более настойчивыми, энергичными. Но все напрасно. Злой дух не хочет оставить свою жертву. Тело юноши дрожит как в припадке эпилепсии. Колдун взмок от пота, он дышит хрипло, со свистом. Его бормотание становится невнятным и неистовым. Постепенно он достигает апогея своей волшебной силы. Больной, словно помогая колдуну, широко открывает рот. Колдун шепчет, что злой дух сидит вот здесь и отказывается выйти, несмотря на колдовские слова, жесты и чудодейственные заговоры. Внезапно колдун падает на колени, припадает ко рту больного и жадно, лихорадочно сосет. Через некоторое время колдун печально и медленно поднимается, отрицательно качает головой и отступает назад, не спуская глаз с одержимого дьяволом. Снова четко, торжественно делает поворот, доходит до порога, поднимает свое лицо и устремляет взор ввысь. Он молчаливо объясняет небу, что злой дух отказывается выйти, но это уже не его вина.

Выйдя из оцепенения, он величественно подходит к столу, заворачивает стрелы и перья в платки, перекидывает через плечо веревочки, на которых укреплены мешочки, надевает окаймленное перьями сомбреро на копну черных волос, затягивает ремешок шляпы под подбородком и в сопровождении Хервасио и женщины выходит. За дверью они обмениваются несколькими словами. Кажется, своими темными глазами колдун показывает на нас и говорит, что мы виновники его провала…

Мы выходим на свежий воздух и с наслаждением глубоко дышим. Хервасио помогает женщине взвалить на плечи безжизненное тело ее сына. В полнолуние колдун снова попытается изгнать злого духа. И если тот заупрямится и не захочет выйти, то боги придут за юношей.

Я замечаю, каким странным взглядом смотрит Рамон на мать, которая, сделав из своей накидки нечто вроде колыбели, уносит в ней сына. Рамон провожает взглядом индианку, пока она проходит вдоль хижин и твердыми шагами взбирается на холм. Он о чем-то думает, вероятно о своем мальчугане.

Уходит и могущественный колдун Андрес Уизтита, погоняя отелившуюся корову — плату за его услуги. Силуэт колдуна вырисовывается на фоне убогих крестьянских полей.

XXI

Апрельское солнце жаркими лучами клевало пашни. Год, который по всем приметам обещал быть дождливым, принес с собой запоздалые шквальные тучи; солнце то появлялось, то исчезало в них. Поэтому-то Хервасио и сказал, что солнце как бы клюет землю.

Везде царило какое-то беспокойство. Татоуаны, топили, старейшины и все братья-коры казались чем-то озабоченными. Это беспокойство проявлялось днем в бесконечном хождении по дорогам и тропинкам, а вечерами в суетливой возне в хижинах. Все о чем-то шептались с Хервасио. Эта озабоченность все усиливалась, наконец индейцы стали совсем мрачными.

Однажды поутру с холма около Сабинос у бугра, поросшего кактусами, что на правом берегу реки Хесус-Мария, мы заметили маленькое облачко пыли на тропинке, ведущей к Халиско. Хервасио некоторое время пристально всматривался в него и вдруг радостно сверкнул глазами.

Это была группа уичолей во главе с Андресом Уизтита. Я едва узнал колдуна без его пышного одеяния. Индейцы подъехали к Хервасио, жестами выражая удовлетворение и восторг, пожалуй, несколько сдержанный из-за нашего присутствия.

Отойдя шагов на сто от нас в тень гигантского можжевельника, уичоли принялись что-то обсуждать. Они приехали для того, чтобы попросить разрешения у правителя племени кора посетить пещеру богов и условиться о сборе пейоте. Индейцы договорились обо всем очень быстро. Хервасио указал, куда следует идти, и уичоли отправились испросить у богов милости.

Постепенно индейцы селения стали успокаиваться. Вечером Дом обычаев кишел как муравейник; отовсюду слышались дружеские приветствия и пожелания удачи. По традиции племя кора поручило племени уичолей посетить обитель богов и помолиться об успешном сборе пейоте.

Пейоте!.. Хикори!.. Забвение, сила, спокойствие! Панацея от всех бед!

Рамон умоляет Хервасио и всех татоуанов разрешить ему идти вместе со всеми. Его просьбу приняли чрезвычайно холодно. Индейцы как бы смутились от этой просьбы. Кажется, они боятся, что произойдет нечто страшное, если они уступят настойчивым просьбам метиса, и в то же время избегают категорического отказа. Рамон в отчаянии. Ему очень хочется удовлетворить свое любопытство. Когда вернулись уичоли, Рамон поспешил к Андресу Уизтита. Колдун был в хорошем настроении: боги обещали ему помочь…

— Возьми меня, могущественный колдун. Я буду помогать тебе, я буду выполнять все твои приказания. Я буду делать то, что ты пожелаешь, — умолял Рамон.

Лицо Уизтиты исказила гримаса ужаса, и он произнес:

— Не могут этого делать метисы, не могут!

— Ты увидишь, что я смогу…

— Не сможешь, метис, не сможешь…

— Возьми меня, возьми с собой…

— Невозможно. Если я возьму тебя, то лишусь покровительства богов…

В полночь, тайно от нас уичоли ушли.

Хикори!.. Пейоте!..

Племя кора, племя уичоль с волнением ожидают чуда. Оба племени готовятся к нему с благоговением. Каждое племя молится своим богам и верит.

Андрес Уизтита, вернувшись в селение, собрал около пятидесяти самых крепких и серьезных юношей. Женщины засуетились, собирая припасы, и ранним майским утром сборщики пейоте отправились в паломничество.

Одни идут в сторону Сан-Луис-Потоси, другие — в сторону Дуранго, Чиуауа, Сеастекас по тропинкам среди круч Сьерра-Мадре; эти тропинки известны только индейцам. Они идут и идут. Последний привал они делают на трех утесах, где никогда не бывают белые. Когда забрезжит рассвет, сборщики пейоте исповедуются в своих провинностях перед татоуаном. Он выслушивает их и отпускает прегрешения.

— Я обокрал Хуана.

— Я обманул Педро.

— Я убил Луиса.

— Я тебе прощаю… Я тебе прощаю… Я тебе прощаю…

Но тот, кто скроет какой-нибудь постыдный поступок, тот, кто лжет, не сможет найти пейоте, как бы он ни старался.

Старейшина, посоветовавшись с Уизтитой и облачившись в обрядовые одежды, делит горные кручи на полосы. Каждый отправляется к выделенному участку. Индейцы ходят взад и вперед, ищут, шарят, высматривают пейоте. Это растение имеет несколько разновидностей. Наиболее ценна для индейцев та, у которой корень наподобие клубня — слегка выступает среди камней. Они переворачивают всю каменистую осыпь и, войдя в азарт, сбивают в кровь руки, обламывают ногти. Но, не обращая внимания на боль, продолжают неистовые, страстные, яростные поиски, оставляя на камнях следы окровавленных пальцев.

Первый найденный корень необходимо показать солнцу. Нужно обязательно возблагодарить самого могущественного бога, у которого пейоте — возлюбленный сын; только так можно умилостивить бога. Как только найден первый корень, сборщики начинают вести себя по-другому. Они ищут пейоте спокойнее, делают более расчетливые, точные движения. Поиски приобретают некоторую торжественность, и отдельные движения индейцев напоминают танец. Первый корень пейоте съедается, индейцы продолжают переворачивать камни, безразличные ко всему, кроме предмета поисков. Они похожи на священнослужителей, совершающих таинство.

Когда солнце зайдет, сборщики пейоте соберутся в лагере. И если кто-нибудь из них не сумел найти то, чего так страстно искал, — это верный признак, что он утаил на исповеди какое-то прегрешение, и поэтому боги им недовольны. На несчастного жалко смотреть: горемыка беспомощно разводит руками, не отрывает взгляда от земли и хочет продолжать поиски, несмотря на ночь. Сострадательные братья предлагают ему свои корни, но принимать их он не должен. Это запрещено. Если неудачник осмелится нарушить традицию и съест предложенный ему корень пейоте, то должен умереть. Несчастный громко кричит о своих грехах, в которых раньше не хотел шепотом признаться. Неистовство овладевает им. Он рвет на себе одежду, царапает тело, бьется до крови о камни и в конце концов бросается на острые уступы скал, чтобы лишить себя жизни.

— Это наказание послано богами, — с ужасом говорят индейцы.

Довольные собранными запасами корня забвения, уичоли возвращаются в селение. Встречают их ликованием. Вернувшись, они сразу же отправляются к Хервасио. Традиция обязывает снова испросить разрешения посетить обитель богов, ожидающих изъявлений благодарности в священной пещере Меса-дель-Найар. Уичоли платят дань клубнями пейоте правителю племени кора, чтобы он разрешил следовать за ним в пещеру. Эту дань племя кора распределяет поровну. Старейшины сопровождают уичолей и оставляют в обители богов початки кукурузы, миниатюрные кастрюльки из стекловидной глины, маленькие обрядовые стрелы, «глаза богов» и один корень пейоте — один, не больше, чтобы сын солнца всегда находился рядом со своим отцом.

Пусть всегда будет корень пейоте в его дорожной сумке!

Съев пейоте, можно перенести любую боль, успокоить нервы, сделать неутомимыми мускулы. Имея пейоте, можно легко переносить самые длительные лишения, голод, жажду, любые несправедливости, утомительные переходы, такие, что не могут выдержать и животные. Пейоте притупляет влечение плоти и очищает душу, как это и надлежит делать доброму сыну солнца. Но ни в коем случае он не должен храниться там, где его может увидеть женщина, ибо ее добродетель, подвергшаяся искушению, может иссякнуть.

XXII

С татоуаном Леандро мы стали друзьями. Залогом нашей дружбы были не пригоршни чакирас — бисера, не таблетки, которые мы давали, когда он мучился головной болью, не наше желание ему угодить и даже не уважение его интересов и веры. Всему этому он не придавал никакого значения — его недоверие к нам было безграничным. Он благодарил нас полуулыбкой, прикрыв глаза морщинистыми веками, и молчал. С Рамоном он был несколько проще, чем со мной: их сближал цвет кожи. А сколько раз замолкал Леандро при моем приближении! Разговор либо менял направление, либо прекращался, и все погружались в молчание, тяжелое молчание индейцев. А у меня холодом сковывало сердце, тем холодом, что рождается недоверием.

Но теперь мы друзья. Об этом говорит открытый взгляд Леандро, его сердечная улыбка. Вечером, вернувшись с кукурузного поля, Хервасио и я, искупавшийся в заводи, отправляемся к своей одиноко торчащей на холме покосившейся хижине. Я взбираюсь на холм в сумерках наступающей ночи и нахожу Леандро. Он сидит на корточках, покусывает и посасывает свернутую из кукурузных листьев сигару и выпускает голубоватый дымок. Я сажусь рядом с ним у реки на один из трех валунов, обычно занимаемых мною и Рамоном, чтобы немного побыть вместе. Мы сидим и наблюдаем, как опускается вечер. Я чувствую, что мы стали друзьями, что Леандро мне доверяет. Это заливает мою душу радостью, наполняет всего меня тихим ликованием, делает чуточку счастливее.

Я и не знаю, как пришло это доверие. Оно свалилось на меня, словно манна небесная, в тихий светлый вечер. Я рад, словно мальчик, которому подарили игрушку, о которой он давно мечтал. И вот оно у меня в руках, я удивленно рассматриваю его, любуюсь им, испытываю за него огромную признательность.